Когда Истина горит

Пахло лекарствами и старым деревом. Затхлый воздух палаты не менялся сутками, лишь к вечеру впуская запах каменной пыли и жара с улиц. Тавиан лежал на спине, уставившись в треснувший потолок — щель бежала по нему, как карта рек, и ему почему-то казалось, что если смотреть слишком долго, трещина расползётся дальше, прямо у него на глазах.

Жар влезал в комнату сквозь приоткрытое окно, вязкий, нервный, обжигающий. В столице было лето — душное, липкое, бездождевое. Даже Поток, обычно живой, будто лениво спал, тек через стены медленно, слабо, как уставший зверь. Пот стекал по виску, исчезал в подушке. Лежать было невыносимо, но вставать он не смел — Лорас пригрозил пришить его к койке, если тот хотя бы поднимется. Прямо в лицо, без шуток, с таким выражением, что даже упрямство Тавиана уступило. Сегодня был только второй день.

Он бросил взгляд на тумбу. Кувшин с водой — тёплой, неприятной, как болотная жижа. Книга — политическая скучища, принесённая Кестом. Тот, наверное, решил: если враги его не убьют, то отчётность и трактаты прикончат окончательно.

Шаги за дверью заставили его инстинктивно напрячься. Он всё ещё ловил каждый звук, даже здесь, среди белёных стен. Но это был Лорас — походка узнавалась по раздражённому ритму. Пятна от кофе на рукаве были при нём же, будто постоянный атрибут.

— Доброе утро, — буркнул лекарь.

— Ты уверен? — Тавиан прикрыл глаза от света, пробивающегося через жалюзи. — По-моему, с утра всё только хуже.

Лорас поставил поднос на тумбу, сел на табурет.

— Ты снова заходился кашлем ночью, — сказал он без прелюдий. — Три тяжёлых ранения за год. И ты ещё удивляешься, что хрипишь, как старик.

— Я удивляюсь, что ты всё ещё жив, — выдохнул Тавиан, морщась, когда потянулся. — Сколько раз просил тебя заткнуться.

— И всё же я здесь, — лениво усмехнулся Лорас. — Живой, разговорчивый, с диагнозом. Судя по твоему виду, тебе срочно нужна драка. Или секс. Лучше сразу всё.

Тавиан фыркнул. Улыбка не прорезала лицо — только тень напряжения в уголках губ. Он смотрел на полосы света, пробивавшиеся сквозь пыльные жалюзи, как будто в них прятался ответ, а за ними — весь остальной мир, куда ему пока нельзя.

— Она заходила, — сказал Лорас спустя паузу, будто мимоходом.

— Знаю.

— Ты спал.

— Она думала, что я сплю.

Лорас наклонил голову, прищурился. Его взгляд был слишком внимательным, слишком... сочувствующим, чтобы это не раздражало.

— Ты становишься всё менее весёлым, Тавиан, даже для себя самого. Признайся, скучаешь?

Тавиан молчал. Он скучал. Он бесился. Не от боли, а от бездействия. От того, что его отряд уходит на задания, а он остаётся здесь, в четырёх стенах, прикованный к постели и жалкому процессу восстановления. От того, что Рин снова уходит в бой, а он не может встать рядом и прикрыть её спину. И от того, что каждый раз, когда она возвращается — приходит тихо. Садится в кресло у стены, молчит, просто сидит. Как будто он — глухой и слепой, и не чувствует, как гудит в ней Поток, натянутый до предела.

Он перевёл взгляд на папку на тумбе. Пальцы сжались — привычное движение, когда очень хочется рубить, а в руках только перо. Бумага пахла чернилами.

Через пять минут он уже вывел ровными буквами:

Форма Р-13. Уведомление о подтверждённых внеуставных отношениях.

Стороны: капитан разведки Рин Калвен, капитан боевого отряда Тавиан Альварис.

Основание: добровольное взаимное согласие.

Нарушение субординации: отсутствует.

Влияние на боевую эффективность: не зафиксировано.

Запрос: официальный статус связи, соответствующий поправке 8Б/стр. 214.

Подпись. Дата.

Когда Лорас подошёл, склонился над плечом, только хмыкнул.

— Ты серьёзно?

— Более чем.

— А если Совет решит, что вам не место в связке?

Тавиан чуть приподнял подбородок, глаза блеснули упрямством:

— Тогда я что-нибудь придумаю. К тому же, наша связка лучшая, если верить отчётам и демонстрациям на тренировках. Совет будет думать очень долго, прежде чем разделить нас.

Лорас качнул головой, аккуратно сложил лист и спрятал в стопку бумаг для Кеста.

— Ладно. Отнесу. Но если тебя завтра вызовут на «дисциплинарную чашку чая» — не удивляйся.

— Я не удивлюсь, — буркнул Тавиан, падая обратно на подушку. — Я удивлюсь, если хоть раз в этой системе что-то сработает нормально.

Дверь закрылась. Лазарет снова погрузился в тишину. Только уличный жар врывался сквозь окно, да где-то вдалеке скрипели колёса телеги. Он прикрыл глаза. И на мгновение — всего на один вдох — показалось, что она снова сидит в кресле у стены. Янтарные глаза в полумраке, тёплое дыхание, тихая тень рядом. Но когда он открыл глаза — там никого не было. Он не слышал её шагов, когда она уходила. Но всегда знал, что она больше там не сидит.

Тишина после Рин была особенной. Вязкой, липкой, как смола. Поток в такие моменты становился тугим, словно струна, готовая лопнуть. И всякий раз, когда он закрывал глаза, ему чудилось: гул становится громче. Будто она в беде. Или, как всегда, не хочет позвать его на помощь.

***

Жара накатывала волнами, тяжёлыми, как дыхание раненого зверя. Город плавился на глазах: камень темнел, железо раскалялось, воздух дрожал маревом. В южных секторах стоял иной дух — тяжелее, плотнее, как будто сам Поток замедлялся, вяз в раскалённой пыли. Даже он — вечно живой, острый, непокорный — теперь тянулся вниз, словно выдыхался вместе с землёй. Над улицами висел запах металла, липкий, глухой, застревающий в нёбе. Разбитые плиты гудели под сапогами, а впереди чернела шахта, откуда сочился нестабильный фон — влажный, колючий, как дым после грозы.

Рин стояла, не двигаясь. Снаряжение тянуло плечи, куртка расстёгнута, рукава закатаны, перчатки застёгнуты наспех. Лицо покрыла пыль, пряди липли к вискам, и в этой неряшливости было что-то упрямое — она не тратила сил на лишнее. Пот стекал по спине, всё тело зудело, будто кто-то пустил ток по коже.

— Температура поля нестабильна, — донёсся в ухо ровный голос Кеста. — Поток здесь трещит, как перетянутая струна. Либо что-то двигается в земле, либо ритуал проводили совсем недавно.

— Мы же согласны, что если это ритуал, то делали его полные идиоты? — бросила Рин, не оборачиваясь.

— Или те, кто хотел, чтобы мы нашли след, — тихо добавил Лэйн.

Отряд Тавиана временно закрепили за Рин. Решение Совета выглядело как вынужденная мера, но каждый понимал: замену Альварису пока так и не нашли. Их связка держалась привычкой и натянутой дисциплиной — как сталь, которой не дают остыть.

— Ну что, работаем, — махнула Рин.

Действовали быстро. Проверка стабилизации, фиксация артефактов, пробные активации, снятие сигнатур — всё по схеме. Но главного схема не учитывала: Поток под ногами вибрировал не как энергия, а как страх. Внутри диафрагмы нарастало глухое сжатие, в горле стоял сухой ком, а резонанс дрожал на грани фальши.

Кест подошёл ближе, нахмурился:

— Капитан Калвен? Ты дрожишь. Может, уходим?

Она кивнула, но шагнула ещё раз — словно что-то тянуло. На обвалившейся арке из плит, в нескольких метрах, проступал знак. Полустёртый, но живой. Кольцевой глиф, бледный, будто кто-то недавно коснулся камня изнутри.

— Подожди, — Рин подняла ладонь. Поток пискнул, как разорванная нота. — Здесь кто-то был. Совсем недавно.

— Что ты видишь? — голос Кеста стал напряжённее.

— Глиф незавершён. Начат... но оставлен. Или... — её голос стал глуше. — Как будто ждал, что его дочитаю именно я.

Поток ударил ответом. Не болью, но напором, как ветер, выталкивающий из груди дыхание. Рин пошатнулась.

— Назад. — Голос её был тихим, но твёрдым. — Все. Сейчас же.

— Сеть? — спросил Лэйн.

— Нет. Пустота. Но она дышит. И я не хочу знать, чем.

Отряд отступил слаженно, без слов, как один организм. Тишина будто следила за ними. Спустя сорок минут они вышли за внешний периметр сектора. Жара стояла липкая, вязкая, пыль вела себя как живая: забивалась в одежду, в кожу, в мысли.

Кест что-то быстро записывал в блокнот. Лэйн всё время оборачивался, будто ждал, что из-за спины выпадет тень. Мияр молчал — и его молчание тревожило сильнее любой шутки. А Рин шла и не говорила ничего. Даже когда Поток отпустил, напряжение не ушло. Оно осталось — сжатым узлом где-то под лопатками.

Она хотела домой. Хотела под душ. Хотела холодной воды. Хотела, чтобы кто-то снял с неё этот день, как сдирают чужую одежду. Но знала: никто не снимет.

***

Когда отряд вернулся, штаб казался чужим. Слишком тихим, слишком пустым, будто стены слушали, но не отзывались. На двери её комнаты Рин нашла приколотую бумажку. Почерк Лораса — острый, как царапина:

«Мои запасы кончились. На базар не успеваю. Помоги по старой дружбе. Не забудь чабрец и мяты побольше. Список ниже. И, ради всего святого, без дешёвого сырья. Я узнаю. — Л.»

— Да чтоб тебя, — выдохнула Рин, скомкав лист, но всё же сунула в карман.

Она выругалась, но наспех приняла душ и пошла. Не потому, что обязана, а потому что не могла сидеть на месте. Поток гудел, как застрявший нерв, а голова раскалывалась после вылазки.

Рынок доживал последние минуты. Дневная жара уходила медленно, тяжёлым дыханием, и город словно выдыхал вместе с ней. Лавки скрипели и закрывались, торговцы роняли последние слова в пустоту, запахи смешивались и гнили в воздухе: прелая трава, сушёная рыба, сладкий маис, дешёвое вино. Гул стихал, но тень всё ещё жила — между палатками, в щелях мостовой, в чужих взглядах.

Рин шла между прилавками, сдерживая раздражение, пока не дошла до знакомого аптекара.

— Закрыто, капитан, — развёл руками старик, уставший, но всё ещё вежливый. — Мята кончилась, ромашка тоже. По списку — почти ничего.

— Настойка от головной боли?

— Всё смели, — он вздохнул. — День был... нервный.

— Не только день, — отозвалась Рин.

Аптекарь бросил на неё взгляд — острый, словно проверял, понимает ли она больше, чем говорит. Потом пожал плечами и кивнул на южную арку:

— На самый крайний случай можете заглянуть к ведьме. Мари Трессир. Там, у склона, лавка в переулке.

— Ведьма? Это должность или оскорбление?

— Кто ж её знает, — он понизил голос. — Одни говорят — с Потоком разговаривает. Другие — с мёртвыми. Одно из двух правда.

— А ты что думаешь?

— Думаю, что лучше не думать. Только не говорите, что я вас туда послал, капитан.

Переулок у склона оказался узким и кривым, словно его вырубили в спешке. Камень был тёплым, облупившимся, стены сжимали пространство. Где-то шуршала крыса... или что-то, что только выглядело крысой. Лавка стояла наискось, как чужак, прижатый к углу, которому не рады. Вывеска скрипела на ветру, перекошенная, будто сама пыталась сорваться. Из окна тянулся сладковатый дым, вперемешку с цветочным ароматом и чем-то... подозрительным.

Рин остановилась у двери и прищурилась. Поток... мурлыкал? Тихо, будто с интересом. Внутри было темно, несмотря на уличный свет. Запахи перебивались, обнимались, дрались: ромашка, горькая кора, пыль от лаванды, сандал, специи. И дым. Тот самый — тягучий, с ноткой чего-то явно запрещённого в городском реестре.

— Уголёк, не залезай на мой травяной корень, я ж его жевать буду, не ты, — лениво донеслось из глубины.

За прилавком развалилась женщина. Рыжие длинные кудри рассыпались по светлой рубашке, корсет был немного растёгнут, босая нога покачивалась в воздухе. В зубах — самодельная тонкая трубка, из которой тянулась струйка дыма. На коленях — потрёпанный любовный роман с полуголым мужчиной на обложке и заголовком «Огонь между гильдий».

Рин сделала пару шагов. Половицы хрустнули.

— Опять ты, Уголёк? Я тебя на сушёной крапиве...

— Это не Уголёк, — сказала Рин.

— О, — Мари медленно повернула голову и приподнялась, как кошка на подоконнике. Она прищурилась своими изумрудными глазами, втянула воздух носом.

— Я — Мари. А ты — потрёпанная, злая и истощённая женщина.

Мари спрыгнула с табурета и приблизилась к ней, как хищник, чуть склонив голову. Уголёк последовал за ней.

— Пахнешь пылью, Потоком и мужским вниманием.

Рин приподняла бровь.

— У тебя очень интересная форма приветствия.

— У меня интересные гости.

Мари изучающе склонилась к её лицу, принюхалась, потом хмыкнула.

— Лапуля, тебе нужны не только мята и настойка. Тебе нужно забыть, как выглядит стресс. Но я тебе помогу. Первый раз — с сочувствием. Второй — за деньги. Третий — только если ты будешь звать меня по имени.

— А на четвёртый?

— Ты мне расскажешь, что у тебя под ключицей за метка.

Рин на миг замерла Мари хмыкнула и продолжила.

— Ну, ты же за чем-то пришла? Что нужно?

— Чабреца, мяты, вот есть список, а еще то, что наш медик не написал, но потом начнёт ныть, что ему нужно было и это.

— Сейчас все будет, давай свой список, — протянула Мари и щёлкнула пальцами.

Пока она собирала нужное — движения плавные, почти скользящие, — Рин оглядела лавку. В углу — несколько тёмных бутылок, явно без маркировки. Одна пульсировала Потоком, другая слегка светилась.

— Что это? — Рин кивнула подбородком.

— А это... для романтических вечеров.

— Серьёзно? С феромонами?

— С глюцинаторной рутой. От неё некоторые начинают видеть цвет настроения партнёра. Очень удобно, если ты в постели с каким-нибудь безэмоциональным ублюдком и не знаешь, нравишься ли ты ему и чего он вообще хочет.

Рин ухмыльнулась.

— Это вообще-то запрещено.

— Только если меня кто-то сдаст.

— Ты вообще-то с капитаном разведки говоришь.

— О, так ты Рин Калвен. Гроза разведки, дерзкая, целеустремлённая — так о тебе говорят. Лапуля, но я-то вижу, какая ты ранимая и видимо много чего тащишь на своих хрупких плечиках.

— Почему так уверена?

Мари шагнула ближе. Очень близко. Склонилась к её плечу, вдохнула.

— Потому что ты пахнешь так, будто внутри у тебя что-то треснуло. Милая, нельзя так себя загонять.

— Ты хорошо льёшь в уши.

Мари протянула травы, обвязала бечёвкой.

— На, лапуля. С тебя девять серебряных и обещание не мешать Угольку спать на настойках.

Рин расплатилась, кивнула.

— Не бойся. Хоть я и капитан разведки, но стучать не стану. Тем более ты меня, считай, только что спасла.

Мари засмеялась. Густо, красиво.

— Обожаю твой тип. Все вы такие — колючие, злые... и всё равно приходите, когда нужно не лекарство, а просто тихое место, где не трогают.

— Сомневаюсь, что ты умеешь не трогать, — улыбнулась Рин. Ей начинала нравиться Мари. Разговор с ней шел легко и Рин даже захотелось остаться и поговорить с ней подольше.

— Только если очень попросят. С лаской и вином.

Рин покачала головой.

— Я зайду ещё. Наверное.

— Буду ждать, лапуля. Приведи как-нибудь своего медика, очень интересно будет с ним поболтать.

***

Дверь в кабинет Лораса была приоткрыта. Свет внутри дрожал от единственного светильника — тёплого, словно уставшего вместе с хозяином комнаты. Рин шагнула внутрь, стряхнула с плеч пыль улицы, и её сразу окутал запах, который всегда действовал странно успокаивающе: камень, бумага, высушенные травы, чуть сладковатый привкус мёда. Пахло домом, которого у неё никогда не было.

За столом, заваленным стопками записей и открытыми банками с засушенными корнями, сидел Лорас. Он склонился над блокнотом, и казалось, что его позвоночник сам превратился в вопросительный знак. Рядом дымилась чашка чая, от которой тянуло мятой и чем-то резким, то ли зверобоем, то ли ещё одной его странной смесью. Он поднял голову. Глаза — красные от недосыпа, но живые.

— Принесла? — кивнул он на свёрток в её руке.

Рин бросила его на стол, устало.

— Всё, что просил. Даже твою любимую гортань-забыла-как-там.

Лорас фыркнул и позволил себе едва заметную улыбку.

— Гортания. Ты неисправима. Но спасибо. — Его рука уже потянулась к свёртку, но вдруг застыла в воздухе. Он всмотрелся внимательнее. — Подожди... Это не с рынка.

— Нет. На рынке уже всё смели.

— И где же ты это нашла?

Она сняла куртку, с трудом разгибая плечо.

— Лавка в переулке. Хозяйка — Мари Трессир.

Лорас приподнял бровь и тихо хмыкнул.

— Ну надо же. Говорят, у неё кот размером с телегу. Всё собираюсь туда заглянуть, да руки не доходят.

— Зайди, — она потянулась, зевнув. — У неё... любопытная атмосфера. Думаю, тебе было бы интересно. И ей — тоже.

Тень улыбки снова скользнула по его лицу. Но он ничего не добавил. Рин подавила очередной зевок. Голова наливалась тяжестью, глаза резало, тело зудело от усталости и следов Потока.

— Я спать, — пробормотала она. — Завтра разберёшь, что там насобирала тебе эта... дамочка.

— Договорились, — мягко отозвался Лорас. — Только не забудь, где твоя комната.

— Я оооочень постараюсь, — отмахнулась Рин, уже на полпути к выходу.

Он хохотнул тихо, в спину. Лестница вверх показалась длиннее, чем обычно. Каждая ступень отзывалась гулом в коленях, ватой в ногах. За дверью её комнаты пахло ею самой — потом, кожей, металлом, и тем особым привкусом, который оставлял Поток, когда слишком долго держишь его в себе. Она стянула сапоги и просто рухнула на кровать, даже не пытаясь раздеться. Ткань простыней встретила её тяжёлым теплом, и это оказалось самым настоящим счастьем за день.

Сегодня она не хотела думать. Ни о Мари. Ни о странных глифах. Ни о том, что Поток всё ещё шумел внутри — даже в этой тишине.

***

Пока Рин пробиралась сквозь вечерний рынок, среди запаха прелой травы и закрывающихся лавок, Тавиан поднимался по высоким ступеням здания Совета. Каменные стены гудели тишиной, отбрасывая эхо каждого его шага. Здесь даже Поток казался чужим — вязким, как густая вода, в которой тонут все лишние слова. В зале Совета было почти безмолвно. Семь кресел, расставленных полукругом, как хищники вокруг жертвы. Одно пустовало. Пятеро старших командующих сидели неподвижно, каждый словно вырезанный из камня. Шестой — писец с пергаментами, блестящей от пота шеей и пером, которое дрожало в пальцах. Воздух был жарким — не от солнца, а от напряжения, густого и липкого.

Тавиан стоял прямо, без парадного мундира — только чёрная рубашка Ордена, перебинтованное тело и спокойствие ледяной глыбы, которая может опрокинуть любой корабль. Его взгляд был ровным, дыхание медленным. Секретарь, сглатывая, зачитал документ:

— Заявление капитана Альвариса об официальном уведомлении о вступлении в добровольные внеуставные отношения с офицером того же ранга... отклонено. Решение принято большинством.

В зале повисла пауза. Члены Совета не спешили объяснять. Они ждали эмоций, трещины, срыва. Хотели увидеть, как холодный Альварис даст им повод. Но он усмехнулся. Медленно. Так, что эта улыбка прозвучала громче любого крика.

— Понял, — сказал он ровно. — Тогда рассмотрите моё второе заявление.

— ...что? — поднял брови ближайший из старших.

— Прошу зафиксировать, — его голос прозвучал твёрдо, без колебаний, — в связи с невозможностью легализации отношений с капитаном Калвен, я, Тавиан Альварис, подаю заявление об отставке.

Гул прошёл по залу. Кто-то зашевелился, кто-то хмыкнул, но больше всех резанула тишина.

— Это что за спектакль? — подался вперёд седой командующий. — Вы хоть понимаете, что...

— Прекрасно понимаю, — перебил Тавиан. Его слова падали, как камни в воду. — Я всё ещё не восстановился в полную боевую готовность. За месяц вы так и не смогли назначить временную замену. Так что скажу прямо.

Он шагнул вперёд, сложив руки за спиной. Спина прямая, взгляд холодный, голос резал воздух.

— Капитан Калвен — моя женщина. И она будет со мной, одобрите вы это или нет. Если вы принимаете уведомление — мы оба остаёмся в строю. Если отклоняете — я ухожу. И всё равно буду с ней, уже как гражданский. Выбор за вами.

— Это ультиматум, — процедила женщина в синем плаще, и её глаза блеснули раздражением. — Вы играете с Советом.

— Нет, — Тавиан приподнял бровь, и в этом жесте было больше презрения, чем в сотне слов. — Я просто не играю по вашим правилам.

— Думаете, вас не заменят?

Он склонил голову чуть вбок, почти вежливо.

— Думаю, за месяц замена нашлась бы. Если бы у вас хватило смелости доверить командование кому-то другому. Но вы этого не сделали. Потому что боитесь, что кто-то окажется хуже. А я — слишком хорош, чтобы отпускать. Вот и весь расклад.

Он развернулся резко, на пятках, и направился к двери.

— У вас есть сутки, — бросил через плечо. — Либо принять уведомление. Либо подписать мою отставку. Если не сделаете ни того, ни другого — я найду способ, чтобы вы лишились лучшей боевой единицы Ордена.

Щелчок двери отозвался в зале громче удара. Несколько мгновений там царила тишина — тяжёлая, неловкая. И только потом кто-то выдохнул, будто не верил в происходящее:

— ...и вот этот холодный, расчётливый ублюдок подал уведомление об отношениях?