Когда Истина горит

Город встретил их сухим дыханием камня и вкусом пыли на языке. Лето в Цельфарисе всегда было безликим — ни цветущих деревьев, ни щебета, ни сладости воздуха.

Как только отряд пересек черту столицы, Рин ощутила, как воздух вокруг словно уплотнился. Поток, притаившийся глубоко внутри, отозвался не привычным жаром и не дрожью, а натянутым, вязким напряжением. Мир вокруг замер, как струна, которую едва коснулись — и теперь ждали, сорвется ли звук.

— Стало больше постов, — тихо сказал Лорас, удерживая поводья и взгляд одновременно. — И гильдейские знаки... они темнее.

— Может, просто краску сменили, — пробурчал Мияр сзади, стараясь шуткой разбить вязкость воздуха.

Тавиан ехал впереди. Спина прямая, взгляд цепкий и внимательный, как у хищника, который ещё не решил, нападать или отступать. Он отмечал каждую мелочь: новые магические фонари — тусклые, но горящие постоянно; защитные символы над улицами, которых раньше не было; молчаливые группы гражданских, одетых в серое, с детьми, шагающими так тихо, будто каждый их шаг звучал в ушах слишком громко.

— Когда столица перестала быть живой? — вполголоса спросила Рин, всматриваясь в чужие лица.

— С того дня, как здесь начали бояться магии, — ответил Тавиан, не оборачиваясь.

Южные ворота штаба распахнулись для них без лишних вопросов. Стражники узнали капитанов, но взгляды их были тяжелыми, и никто не пытался обменяться даже дежурной фразой. Атмосфера здесь была натянута до предела, и Рин поймала себя на мысли, что в лесу дышалось свободнее.

В зале для отчётов их ждали трое: старший писарь, сухой и бледный; представитель Министерства Внутренней Безопасности, чьи глаза бегали между лицами; и архивный маг, неподвижный, как камень, но с пальцами, тихо барабанившими по подлокотнику. Внешне — безразличие, но Рин чувствовала, как магическая тень от их внимания ложится на каждого из присутствующих.

Лорас говорил первым — чётко, сухо, без единой лишней детали. Ни слова о выбросе Потока, ни упоминания глифа. Только факты зачистки, зафиксированные аномалии и несколько рутинных наблюдений.

Рин добавила техническую часть: состояние руин, невозможность датировки, стандартные рекомендации по патрулированию. «Общая стабильность не нарушена» — ровно и без тени сомнения в голосе.

А Тавиан молчал. Стоял чуть в стороне, скрестив руки, и просто смотрел на них — на каждого из троих по очереди. И каждый раз, когда его взгляд встречался с их, они отводили глаза первыми. И в этой тишине Рин поняла, что напряжение города началось задолго до их возвращения.

Когда дверь за их спинами закрылась, тишина коридора обрушилась неожиданно плотной стеной. Запах воска и холодного камня перебивал даже привычную для штаба смесь пыли и чернил. Где-то далеко внизу глухо отзывались шаги, и этот звук только подчёркивал пустоту административного яруса.

Рин остановилась на пролёте лестницы, обхватила ладонью резное перило.

— Они знают больше, чем мы, — произнесла она негромко, но в голосе скользнула сталь. — И это было видно.

— Конечно знают, — Лорас дёрнул уголком губ, будто вкус у этой правды был горьким. — И делиться не собираются.

Она кивнула, будто решение уже созрело в тот момент, когда они стояли в зале.

— Тогда копаем сами.

Тавиан перевёл на неё взгляд — спокойный, но в глубине чуть темнее, чем обычно.

— Только втроём?

— Только втроём, — подтвердила Рин. — Остальным — ни слова. Даже своим людям.

— А если мы вляпаемся по уши? — в его тоне не было насмешки, только проверка, готова ли она пойти до конца.

— Тогда вляпаемся вместе.

Он шагнул ближе, убирая ту крохотную дистанцию, что оставалась между ними. Его голос был ровным, но от этого слова резали чётче.

— Есть условие.

— Какое?

— Если почувствуешь хоть что-то — любое шевеление Потока, сны, видения, чужие голоса в голове — ты сразу говоришь и ничего не скрываешь. Не делаешь вид, что всё под контролем.

Она вдохнула, готовясь возразить. Но спорить не вышло, слишком уж отчетливо понимала, что он прав.

— Хорошо, — коротко ответила она.

В этот момент Рин поймала на себе взгляд Тавиана — долгий, чуть настороженный, с чем-то, что он точно не собирался озвучивать вслух. И это «что-то» неприятно зацепило внутри, как крохотный осколок в ткани.

***

Цельфарисский центральный архив дышал пылью веков. Здесь время не шло вперёд — оно оседало слоями на камне, страницах и в воздухе. Шаги звучали глухо, голоса — едва слышным шёпотом, а редкие посетители двигались медленно, будто и сами были частью этого застывшего пространства.

Рин провела здесь почти весь день. Архивы всегда вызывали у неё странное чувство: смесь отвращения и уважения. Пыльные страницы, запутанные формулировки, магические штампы, от которых слегка мутило... И всё же, бумага оставалась честнее людей, когда доверять можно было лишь двум-трём живым душам.

Лорас рылся в официальных отчётах: зачистки, исследования, списки утраченных алтарей. Тавиан исчезал и возвращался, встречаясь с кем-то по своим каналам. А Рин осталась здесь — в вязкой, пахнущей старыми чернилами тишине, выискивая то, что могло проскользнуть мимо системы.

Часы спустя она нашла.

Незаметная, почти случайная пометка на полях старого протокола: «случай магической самоактивации». Имя зачёркнуто, но инициалы остались. Рядом — короткая строка: «глиф на теле. Реакция Потока нестабильная. Структурный след сходен с элементами 'верийской группы'.»

Верийская группа.

Пальцы у неё похолодели. Она мысленно связала номера дел, провела цепочку через полки и вытащила сопроводительный лист: «исследуемый отпущен по личному ходатайству целителя Шаэль Г. Местоположение: Цельфарис, ярус нижний, сектор 9/К, крайняя юго-западная черта».

И имя. Маэн Креил.

Рин откинулась на спинку скамьи, прикрыла глаза ладонью. В висках стучало. Поток под рёбрами тянул и ныл, словно услышал это имя и тянулся к нему. Маэн Креил — единственный, кто носил на себе глиф Верия и остался жив. Если, конечно, записи не врут.

Рядом прошуршала библиотекарша, мимолётно улыбнулась и скрылась за стеллажом. Рин аккуратно сложила бумаги и убрала их в карман. Лорасу об этом она не скажет — он будет спорить, убеждать, что нельзя идти одной. Тавиан вообще взорвётся. Это превратится в шум, а ей сейчас нужна тишина.

Тишина — значит, ещё есть шанс.

Она покинула архив, когда солнце уже коснулось крыш нижнего яруса. Тени куполов растянулись, стали рваными и густыми, словно город пытался спрятать последние остатки своего живого сердца.

Сектор 9/К был не просто низом Цельфариса. Он был дном. Туда не ходили без необходимости. Гильдейские патрули обходили его стороной, даже преступники предпочитали держаться подальше. Там текла настоящая магическая грязь. Старые каналы Потока, мёртвые алтарные петли, сгустки прошлого, от которых люди забывали своё имя.

Рин шагнула в тень узкого проулка, и Поток внутри дрогнул, как зверь, почуявший опасность.

Добравшись до указанного сектора, Рин не пошла напрямик. Она знала: в таких местах первое, что тебя убьёт, — спешка. Два квартала наблюдения, несколько медных монет худой девчонке, с бегающими глазами и коленями в грязи. Та, не задавая вопросов, коротко кивнула: знает, кто такой «Креил» и где он «тянет дни». Ещё пару монет она отдала старику у шаткой лавки с обугленными оберегами. Пальцы его дрожали, но голос был чётким, как трещина в стекле:

— Хочешь увидеть того, кто заглянул в пламя и остался жив, — иди туда, где даже крысы дышат по кругу.

Она вернулась в съёмное укрытие, сбросила всё, что могло её выдать. Тёмный плащ без опознавательных знаков, жетон оставлен в штабе, нож на бедре, магическая печать — холодным диском в ладони. В таком виде можно раствориться в нижнем ярусе, стать никем.

Дом Креила она нашла в конце обвалившегося переулка, почти под мостом, где ветер пах не воздухом, а старым дымом. Кирпичи — обожжённые, почерневшие, окна заколочены. Кривая дверь держала на себе выцветший знак — круг с трещиной в сердце. Символ молчал, но Поток в груди шевельнулся, как зверь, учуявший след.

Она не стала стучать. Просто села на покосившийся ящик у входа, скрестив руки. Люди с пустыми лицами спускались мимо по лестнице медленно, будто шли сквозь воду. Они обходили её, как обходят что-то, к чему лучше не прикасаться.

Тридцать минут тянулись вязко, потом дверь приоткрылась. На пороге — мужчина. Кожа его была выцветшей, почти прозрачной в тусклом свете. Лицо сухое, как вырезанное из старой бумаги, а в глазах тишина, выжженное место, где когда-то было что-то живое.

Голос его, когда он заговорил, звучал так, будто его вытащили из глубины глотки ржавыми клещами:

— Ты из тех, кто знает, что значит «верийская группа»?

— Я из тех, кому это может стоить жизни, — ответила Рин ровно.

Он долго, слишком долго смотрел на неё, потом чуть кивнул внутрь.

— Один вопрос. Если соврёшь — я закрою дверь, а ты уйдёшь.

Она молчала, позволяя ему продолжать.

— Как глиф реагирует на Поток в тебе?

Она встретила его взгляд, и в её голосе не дрогнуло ни слова:

— Как на приказ. Но я не знаю, чей.

Дверь скрипнула шире.

— Входи. Но не надейся, что тебе понравится услышанное.

Внутри воздух был тяжёлым, но не от вони или сырости. Здесь пахло древним, обугленным слоем магии, к которому никто не прикасался, но который всё ещё дышал сам по себе. Маэн провёл её в узкую комнату, где вместо полок громоздились кривые башни из глиняных плит, обугленные свитки и амулеты, потерявшие хозяев. На стене покоилась старая карта Цельфариса, перечёркнутая белыми метками. Глифы, следы Потока, отклики чего-то, что упрямо отказывалось умереть.

Он сел за низкий стол и жестом указал на табурет. Лицо было ровным, почти без эмоций, но в каждом движении ощущалось напряжение. Пальцы стучали по дереву в странном ритме, веки подрагивали, словно он уже слышал вопрос, который она собиралась задать.

— Ты не первая, — сказал он.

— Что? — Рин чуть подалась вперёд.

— Не первая, кто приходит с этим глифом на теле. Не первая, кто спрашивает: «Что со мной происходит?» и думает, что я дам ответ. Я не даю. Я только повторяю то, что услышал сам.

Он поднял на неё глаза — и в этом взгляде было что-то, от чего Поток внутри чуть дрогнул.

— Когда ты несёшь этот глиф, — голос Маэна был низким, глухим, будто исходил не из горла, а из самой глубины, — ты уже не человек. Ты канал. Поток не обтекает тебя, он разрывает, пронизывает, течёт сквозь тебя. Тебя не должно волновать, почему он жжёт. Должно волновать, куда он идёт.

Рин сидела, сцепив пальцы так крепко, что костяшки побелели. Слова Маэна ложились холодом под кожу, а внутри всё сжималось в узел тревоги. Он не врал.

— Кто носил его до меня? — спросила она, глядя прямо.

— Их не помнят. Это правило, — губы Маэна дрогнули. — Когда носитель теряет себя, память о нём выжигается.

— А если не теряет?

В его взгляде мелькнула короткая тень, и усмешка оказалась острее ножа.

— Тогда начинается самое интересное.

Рин поднялась.

— Ты что-то недоговариваешь.

— Конечно, — он тоже встал, подходя почти вплотную. — Я выжил. Значит, спрятал кое-что лучше других.

Свет из щели в двери скользнул по его коже, и Рин заметила, что она странно поблёскивает, как натянутая плёнка над чем-то живым. Под ключицей — знак, но искривлённый, словно магия, пытавшаяся вырваться, застыла в спазме.

— Чувствуешь? — его голос стал тихим, почти ласковым. — Поток тебя окутывает. Он ищет Око. Он не просто хочет выйти. Он рвётся. Но сначала ему нужен проводник.

Он протянул руку, и пальцы замерли в воздухе напротив её груди.

— И ты... подходишь идеально.

Рин отпрянула, и только тогда заметила — Поток внутри неё звенит, предупреждает, что ей солгали. Доски за спиной скрипнули. Открылась вторая дверь, и в комнату вошли двое. Капюшоны закрывали лица, в руках были магические кольца, знаки вытянуты и горят тусклым светом. Культ.

— Ты устроил ловушку? — спросила она.

— Я показал тебе, кем ты можешь стать, — ответил он.

Один из них шагнул вперёд. Рин уже тянулась к ножу, но свет из кольца вырвался раньше — удар магической волны в грудь сбил дыхание и швырнул её к стене. Поток внутри взревел, будто боялся вырваться слишком рано. Маэн подошёл, нагнулся.

— Ты или станешь Оком... или станешь топливом.

Его слова не успели остыть в воздухе, как дверь сорвалась взрывом льда. В проёме мелькнула сталь. Катана в руке Тавиана описала дугу, и голова одного из культистов рухнула на пол с сухим стуком.

— Отойди от неё, — сказал он, и в голосе не было ни капли тепла. Только ровная сталь и намерение убивать.

Он влетел в комнату, как буря. В каждом движении — ярость, прижатая к кромке клинка, и холодная точность того, кто боится лишь за одного человека. Второй нападавший попытался отступить, но ледяные кандалы сомкнулись на его ногах, и клинок Тавиана вошёл между лопаток. Маэн попятился в тень, но Тавиан даже не взглянул на него. Он поднял Рин, прижал к себе так, что она услышала его учащённое дыхание.

— Держись. Сможешь идти?

— Я... да.

— Тогда быстро. Здесь не только они.

Они вылетели на улицу, скользя по холодному камню переулка. Рин чувствовала, как под его пальцами дрожит её плечо — и как дрожит он сам, но не от усталости. Она хотела сказать: «Я в порядке», но знала, что это ложь.

В штаб они вернулись уже в темноте. Стражники на южных воротах узнали Тавиана, но промолчали, пропуская. Никто не задал вопросов, и это молчание казалось тревожнее любого допроса.

В его кабинете царил полумрак. Лампа в углу едва светила, оставляя больше теней, чем света. Он тихо закрыл за ней дверь. Рин стянула с плеч плащ, чувствуя, как холод от улицы ещё дрожит на её щеках. Она развернулась и упёрлась в его взгляд. Не просто гневный — прожигающий, как лезвие, что ищет, где глубже войти.

— Тавиан... — её голос прозвучал тише, чем она хотела.

— О чём ты, блять, думала? — его слова были ровными, но в них слышалось что-то опаснее крика.

— Я...

— Ты одна пошла в нижние сектора, — он шагнул ближе, — без охраны, без предупреждения. К какому-то человеку, в дом, где магия воет в стенах, будто живое чудовище. Ты понимаешь, что там с тобой могло случиться?

— Я знала, что делаю. Мне нужно было...

— Нужно?! — его голос взорвался, глухо так, что стало страшнее. — Ты чуть не погибла. Я нашёл тебя, потому что Лорас сказал, что ты ушла. И этого было достаточно, чтобы всё внутри сорвалось к херам!

Он оказался рядом так быстро, что она не успела отступить. Лицо жёсткое, как камень, но в голосе дрожь, которую он не смог скрыть.

— Я не могу тебя потерять. Понимаешь?

Рин замерла. Всё, что она могла бы ответить — «Я справилась бы» или «Это был мой выбор» — звучало бы фальшиво. Перед ней стоял человек, который ради неё готов был сжечь весь мир. Он дышал тяжело. Лоб коснулся её лба.

— Если ты ещё раз исчезнешь вот так... я вытащу тебя. Откуда угодно. Но после этого привяжу к себе. — Его взгляд был чётким. — Навсегда. Не дам тебе исчезнуть. Ни из этого города. Ни из моей, чёрт побери, жизни.

Она сорвалась первой — ударила его кулаком в грудь. Потом ещё раз, сильнее. Он перехватил её запястья.

— Ты хочешь, чтобы я была послушной, молчаливой, подчинялась твоим...

Он резко, почти грубо, прижал её к стене. В глазах бушевало что-то, от чего у неё перехватило дыхание — ярость, страх, и беспокойство вперемешку с болью. Его голос уже срывался на крик.

— Я хочу, чтобы ты жила! Потому что я люблю тебя! — Глаза Тавиана округлились от осознания того, что он только что сказал. — Блять...

Слова ударили сильнее ножа. Повисла давящая пауза. Рин почувствовала, как внутри, в глубине, привычно напрягся Поток, всегда готовый зазвенеть, если ей лгут. Но... тишина. Никакого дрожащего звона. Значит, Тавиан не солгал.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами. Он стоял напряжённый, будто готовился, что она оттолкнёт, убежит или откажет. Но она только молчала, и её взгляд говорил: «Я не готова ответить. Но я услышала.»

В следующую секунду он жадно прильнул к её губам, как человек, который слишком долго держал себя в руках. И мир на мгновение провалился в тепло его дыхания и холодную сталь рук. Она ответила, словно глотнула воздуха впервые за ночь. Пальцы зарылись в его волосы, вцепились так, будто могла удержать его в этом мгновении силой. Его ладони прошлись по её талии, спине, бедрам — ощупывая, запоминая, убеждаясь, что она живая, что каждая её частичка на месте.

Рин потянулась к нему ближе, и он легко поднял её, усадил на край стола. Бумаги соскользнули и рассыпались по полу, но они даже не посмотрели вниз. Её дыхание сбилось, губы горели — вкус у них был солоноватый, перемешанный со страхом, который наконец отпустил, и желанием, которое уже не скрывалось. Она стянула с его плеч рубашку, жадно глотая воздух и задыхаясь от близости. Он сорвал застёжку на её брюках, пальцы у него были холодные, с магической изморозью на кончиках. Когда он провел ими по её коже, тонкий иней растаял от её тепла, оставив дрожь по всему телу.

Он едва коснулся её груди, как будто проверял, можно ли, и тут же пальцами сильнее сжал сосок. Рин выдохнула резче, выгнувшись к нему.

— Ты... мерзавец, — прошептала она, и тут же впилась в его губы, не давая ответить.

Её ногти скользнули по его спине, оставляя царапины. Он ответил тем, что прижал её к себе ещё сильнее, будто хотел растворить. В его взгляде, когда он отстранился на миг, было всё — голод, злость, страх потерять и что-то тихое, почти болезненно личное.

Он опустился на колени, не сводя с неё глаз, и осторожно раздвинул её бёдра. Его взгляд снизу был изучающим, как у бойца, читающего поле боя, и мужчины, который прекрасно знает, что делает.

— Тавиан... — выдохнула она, уже понимая, что теряет контроль только от одного этого вида.

Он не ответил. Провёл ладонью по внутренней стороне бедра, медленно, с таким расчётом, что каждая секунда тянулась, как раскаленная нить. Когда его губы коснулись кожи, она вцепилась пальцами в край стола, зажмурилась, а дыхание сорвалось на хрип. Его язык двигался без спешки, но с уверенностью, что доведет до конца. Тугое напряжение в низу живота скапливалось, забирая способность думать и оставляя только желание.

— Твою... мать... — выдохнула она, приподняв бёдра, и он только сильнее вцепился в неё, не давая отстраниться, пока она не потерялась целиком.

Он не дал ей ни малейшей передышки. Пальцы держали за бёдра, будто боялись выпустить, а губы и язык двигались с хищной, почти жестокой решимостью. Он хотел, чтобы она забыла, кто она и где, — и добился.

Её дыхание рвалось на клочки, тело под ним дрожало, как натянутая струна. Когда его пальцы вошли в неё, она едва не вскрикнула, вцепившись в край стола так, что ногти царапнули по дереву. Он двигался в ней ритмично, настойчиво, пока из груди не вырвался глухой, сорванный стон. И тогда он замер, поднял голову и, глядя ей прямо в глаза, медленно облизал пальцы, на которых блестела её влажность.

— Ты даже не представляешь, насколько ты вкусная... — его голос был низким, тянущимся, почти рычащим.

Она рванула его к себе за шею, слова вырывались шёпотом, прерывисто, вместе с дыханием:

— Если ты ещё хоть раз... сделаешь это так... — она с трудом сглотнула, — я не выйду из этой комнаты неделю.

Его губы дрогнули в едва заметной усмешке.

— Звучит как отличный план.

Пальцы скользнули по её животу, оставляя за собой тонкую дорожку мурашек, от которых тело откликнулось мгновенным теплом. В нём всегда была эта внутренняя стихия — не только в магии, но и в каждом прикосновении. Её взгляд потемнел, губы приоткрылись, грудь всё ещё поднималась слишком часто после того, что он только что сделал. Тавиан склонился к самому уху, дыхание обжигало кожу:

— Хочешь ещё?

Она коротко, хрипло рассмеялась, скользнула ладонью по его торсу и впилась ногтями в его спину, притягивая ближе:

— Если ты сейчас не войдёшь в меня, капитан... я тебе нос сломаю.

— Убедительно, — хрипло выдохнул он, и в следующее мгновение она почувствовала, как он медленно и до конца скользит внутрь.

Рин резко втянула воздух, вцепившись в его плечи.

— Твою...

— Слишком глубоко?

— Слишком хорошо.

Он начал двигаться. Сначала размеренно, но в каждом толчке была та сила, что могла бы разнести стены. Она выгибалась навстречу, встречая его в том ритме, который знали только они, — будто это был уже сотый раз, и каждый такой же жадный, как в последний день жизни. Когда он ускорился, она застонала ему в шею, захлёбываясь на вдохе:

— Быстрее... чёрт...

Он подчинился, не щадя ни её, ни себя. Звуки их тел смешивались с шелестом бумаг и глухими ударами стола о стену. Его пальцы врезались в её талию, он наклонился, прикусил кожу на шее, оставив горячий след.

— Ты моя, — прошептал он, — слышишь?

В этот момент она не могла и не хотела спорить. Почти всхлипнув от того, как он заполнял её телом, дыханием, каждым ударом сердца, она смогла только кивнуть.

Он входил в неё всё глубже, каждым толчком забирая у неё по кусочку дыхания. Рин обвила его ногами, притянув так близко, что между ними не осталось воздуха. Он потерял ритм — на мгновение, будто сам оказался на грани, — и это сорвало внутри них что-то неуправляемое.

Волна шла из глубины, расплескиваясь теплом по каждой клеточке. Её тело напряглось, сжалось, и она застонала, не в силах сдерживаться. Он задыхался так же тяжело, и в тот момент, когда она сорвалась, он последовал за ней.

Тавиан опустил голову, сдавленно выдыхая в её ключицу, горячее дыхание грело кожу. Она прижалась к нему всем телом, вжимаясь в его плечи, цепляясь пальцами за спину, чтобы не рухнуть на стол. Пару долгих секунд никто не двигался. Только дыхание, хриплое и сбивчивое. И плотный, липкий жар, будто в воздухе ещё витал отблеск их магии. Поток внутри Рин не возмущался, не тревожил, а наоборот, затаился, как будто и он достиг кульминации и теперь отдыхал.

Она прикрыла глаза, уткнувшись лицом в его шею. Её губы коснулись тёплой кожи, вкус соли и металла ещё стоял на языке.

— Ну... — выдохнула она, всё ещё прерывисто, — долго ещё собираешься держать меня на столе?

Он провёл ладонью по её спине, скользя ниже к талии.

— Наверное, пока ты не скажешь «ещё».

Она усмехнулась, но не отстранилась — наоборот, прижалась крепче, чувствуя, как его сердце всё ещё стучит слишком быстро. Так они и остались — соединённые теплом и усталостью, слушая, как дыхание постепенно выравнивается. Её пальцы лениво скользнули по его животу, ощущая под кожей упругие мышцы и остаточное напряжение.

— Ты всегда такой ненасытный? — хрипло спросила она, поднимая на него глаза.

— Только когда ставят под угрозу мою психику, — буркнул он, и пальцы его нашли её бедро, проводя по коже так, что мурашки побежали по позвоночнику. — Или когда ты раздеваешься сама. Тут уж без шансов.

Она тихо засмеялась, и смех её был тёплым, почти интимным.

— Ещё немного, и ты начнёшь говорить со мной ласково.

— Возможно, — его губы коснулись её щёки, обжигающе мягко.

Стук в дверь был как удар в реальность. Они оба замерли.

— Капитан Альварис? — голос Кеста прозвучал осторожно, но с натянутой нотой, как у человека, который уже понимает, что встрял.

Тавиан закрыл глаза и рявкнул, не отрываясь от Рин:

— Я занят!

«Если не хочешь сдохнуть — уйди!»

— Мне очень жаль, но это срочно, — Кест, похоже, решил рискнуть. — Документы по дозору с верхнего яруса. Пометка «немедленно».

Рин тихо застонала и спрятала лицо в его шею.

— Если ты собрался выходить, я напомню, что ты голый.

— Я сейчас его точно прикончу, — отозвался он, отстраняясь и натягивая штаны с видом человека, которому только что перечеркнули лучший момент дня.

Тавиан резко распахнул дверь. На нём были только штаны, волосы растрёпаны, на обнажённом торсе — влажный блеск пота. От него ещё шёл жар, будто он принёс с собой остаток только что сорванной близости.

Кест стоял по другую сторону порога, держа папку, как щит. Взгляд его был намертво прикован к точке где-то на уровне плеча Тавиана.

— Я ничего не видел, не думал, не анализировал, — выпалил он скороговоркой, чуть запинаясь.

— И правильно, — коротко бросил Тавиан, выхватывая папку. — В следующий раз, если отвлечёшь меня, я откручу тебе голову.

Кест судорожно сглотнул, шагнул назад.

— Понял, капитан! Не вижу, не слышу, не существую.

— Свободен.

Дверь захлопнулась с сухим, отрезающим звуком. Он обернулся — Рин всё ещё сидела на столе с его рубашкой, небрежно накинутой на плечи, и насмешкой в глазах.

— Какой ты у меня грозный, — протянула она, — а всё равно идёшь по первому зову.

— Слезь с моего стола, пока я не решил взять тебя второй раз прямо на этих документах, — рыкнул он, бросая папку на стол.

Его взгляд скользнул по её телу — по открытой коже, по лени в её движениях. Он выдохнул.

— Душ справа. Быстро. Пока я не передумал и не решил, что бумаги подождут.

— Это приказ?

— Это угроза.

Она хмыкнула, легко спрыгнула со стола и, скинув с плеч рубашку, прошла к двери в душевую. Он провожал её взглядом, в котором не осталось ни тени сомнения — только тихое, опасное удовлетворение охотника, наконец поймавшего добычу.

Когда за ней закрылась дверь, он сел за стол и пробежался глазами по бумагам. Обычная рутинная сводка. Ничего срочного. Значит, он мог бы и не открывать. Но внутри всё ещё гудело от злости, страха и остаточного гула Потока, и ему нужна была хотя бы иллюзия, что он всё контролирует.

Через несколько минут Рин вернулась в его рубашке, слишком большой, спадающей с одного плеча, обнажая ключицу. Он даже не сразу поднял глаза.

— Не одевайся, — сказал он тихо. — Всё равно сниму, как только ты ляжешь.

— Кто сказал, что я собираюсь ложиться?

Он отложил бумаги, встал, неторопливо подошёл к ней, взял за запястья, притянул ближе к себе.

— Я.

Она склонила лоб к его груди.

— Если я останусь, утром будет слишком много вопросов, почему я не в своём кабинете.

— Мне плевать.

Пока она колебалась, он развернул её, стянул рубашку, словно избавлялся от лишней преграды, и опустил её на кровать. Лёг рядом, прижимая так, будто боялся, что она растворится в темноте, если отпустит.

— Я всё равно должна вернуться.

— Нет. Уже слишком поздно.

Он зарывался лицом в её волосы, обвивал руками талию, прижимал затылок к своей груди.

— Если дёрнешься — укушу.

— Ты вообще умеешь быть нежным?

— Умею, — выдохнул он.

Она не ответила. Только прижалась сильнее. И лишь в полусне, когда дыхание стало медленным и ровным, прошептала:

— Я же всё равно уйду утром.

— А я всё равно тебя найду.

***

Утро просачивалось в комнату осторожно, словно боялось спугнуть тепло, ещё витавшее между ними. Лучи были мягкими, прозрачными, будто разбавленными после ночного дождя. В воздухе держался тонкий запах льда, прогретой кожи и чего-то тёплого, чуть сладкого — может, от её волос, раскинувшихся по подушке.

Тавиан проснулся первым. Он не двигался, лишь следил за её дыханием, за тем, как грудь тихо поднимается и опускается, как лоб едва касается его ключицы. Её ладонь всё ещё сжимала край простыни — будто и во сне она держала его. Впервые за многие месяцы он ощущал не тревогу, не усталость, не злость — только покой. Такой тихий, что тот казался чужим. Он осторожно наклонился и коснулся губами её виска, затем медленно скользнул к щеке. Она шевельнулась, ресницы дрогнули, но глаза так и не открылись.

— Ты... будишь меня поцелуями? — её голос был хриплым, ещё сонным, с этой нежной шероховатостью, которая обычно прячется за её язвительностью.

— А ты собираешься жаловаться? — он позволил себе лёгкую усмешку.

— Не знаю... — она вытянула слово, лениво улыбнувшись уголком губ. — Если будешь продолжать, я привыкну.

Он коснулся её губ вновь, чуть дольше, чуть теплее.

— Привыкай. Я могу быть в этом настойчивым.

Один глаз приоткрылся, взглянул на него с прищуром.

— Ты сейчас флиртуешь?

— Да. А ещё — ты очень красивая, когда просыпаешься в моей постели.

— Да твою ж... — она сбилась, и он заметил, как щёки заливает лёгкий румянец.

Он улыбнулся шире, пальцем мягко провёл по её щеке. Она вздохнула, спрятала лицо в его грудь.

— Молчи. Иначе я начну думать, что ты романтичный ублюдок.

— Может, так и есть, — тихо сказал он, — просто ты — единственная, кому я разрешаю это знать.

Она подняла взгляд и, к его удивлению, улыбнулась... по-настоящему. Без насмешки, без защиты.

— Если ты будешь вот так... я забуду, как тебе дерзить.

— Нет, не забудешь, — он чуть склонился к её уху, его дыхание коснулось кожи. — И мне нравится, когда ты дерзишь.

Они ещё долго лежали в этом мягком утреннем безвременье, пока она, наконец, не приподнялась.

— Пора. Если кто-то войдёт и увидит меня... хотя, думаю, слухи и так уже поползли. Лорас наверняка подлил масла в огонь.

Он смотрел молча, затем притянул её обратно и поцеловал в лоб.

— Иди. Но не исчезай снова. Даже если решишь — предупреди.

Она кивнула, наклонилась к нему и легко коснулась губами уголка его рта.

— Я ещё приду. Даже если ты будешь творить глупости.

— Тогда мне придётся делать их специально, чтобы ты приходила чаще.

— Придурок.

— Ненормальная.

Она усмехнулась, натянула одежду, и, тихо прикрыв за собой дверь, вышла в коридор. И всё же... Улыбка осталась на её лице, даже когда за спиной щёлкнул замок.