Глава 9. Музыка сквозь злость
Стакан с водой со стуком опустился в раковину — Глеб так и не сделал ни глотка. Ком в горле не давал ему дышать свободно, а мысли путались, не давая сосредоточиться. Сегодняшний день выбил его из колеи.
Он медленно прошёлся по кухне, пытаясь привести себя в порядок, чтобы выйти к бабушке уже не таким злым и раздражённым. Но злость не унималась — она бурлила внутри, словно закипающая вода, обжигала тело изнутри, а на щеках проступил румянец. Даже уши покраснели.
Но злился он не на кого-то, а на самого себя.
Глебу казалось, что он всегда умел думать своей головой, принимать решения самостоятельно, не позволять чужому мнению затмевать его собственное. А сегодня... Сегодня он поступил совершенно иначе.
Мистер Икс дал им предложение, и Глеб принял его. Импульсивно. Под влиянием минутного порыва, под давлением чужих ему людей , которые говорили, что это их шанс. Что это то, что им нужно.
А Глеб? Он даже не задумался о том, чего хочет сам.
Почему он согласился? Потому что так сделали остальные? Потому что не хотел отставать? Или потому что где-то глубоко внутри, несмотря на всю свою уверенность, он боялся оказаться лишним?
Эта мысль била по самолюбию, заставляла скрипеть зубами и стискивать кулаки. Глеб чувствовал себя предателем — предателем самого себя.
Распахнув окно, он высунулся наружу, надеясь, что свежий воздух остудит его горячие мысли. Но этого было мало. Всё внутри продолжало гореть, но уклоняться от разговора с бабушкой он не собирался. Ей нужно было убедиться, что он дома, что всё в порядке.
Он пару раз щёлкнул выключателем в зале — это был их негласный способ общения. Бабушка давно потеряла слух, и так он привлекал её внимание, чтобы не пугать внезапным прикосновением.
Женщина оглянулась на проход, заметила внука и с тёплой улыбкой пригласила его к себе. Глеб ступил босыми ногами на колючий ковёр и невольно поёжился — шероховатые волокна неприятно царапали кожу. Присев на край дивана, он начал быстро и ловко выводить руками жесты, объясняя бабушке причину своего позднего возвращения. Выдуманная история о задержке на подработке, пропущенных автобусах и случайной встрече с друзьями звучала убедительно. Бабушка удовлетворённо потрепала его по щеке и, поверив каждому слову, отпустила в комнату.
В его комнате всегда царил порядок: каждая вещь лежала на своём месте. Но не сегодня.
Футболка и штаны валялись в углу кровати небрежной кучей. Пижама, в которую он переоделся, была застёгнута не до конца, обнажая худые ключицы. Сегодня он был другим. В его движениях появилась небрежность, в поступках — импульсивность. И это странное ощущение почему-то тянуло его к инструменту.
Щелчок застёжки футляра разрезал ночную тишину. Скрипка встретила его запахом лака и старого дерева. Она была немного потёртой, но по-прежнему верной.
Глеб провёл пальцами по гладкому корпусу, ощутил знакомый холод струн. Он не играл весь день — и теперь, когда инструмент оказался в руках, в нём вспыхнула жажда музыки.
Смычок легко скользнул по струнам, и первый звук вырвался в тёмную комнату. Глухой, протяжный, словно глубокий вздох.
Он начал медленно. Спокойно. Но стоило ему закрыть глаза, как пальцы сами ускорились, вплетая в музыку всю его злость, всю растерянность.
Смычок дрожал в руке, проводя по струнам чуть резче, чем нужно. Ноты срывались в яростный ритм. Он не подбирал мелодию специально — она рождалась в моменте, в каждом его движении.
Каждая нота — это гнев.
Каждый взмах смычка — это злость на себя.
Он мог бы сказать "нет". Мог бы хотя бы задуматься. Мог бы не слушать других, а услышать себя.
Но он не сделал этого.
Музыка становилась всё громче, всё резче, всё быстрее. Он не знал, как долго играл, но не мог остановиться. Это было его единственным способом выразить всё, что бурлило внутри.
А затем... затем звук резко оборвался.
Глеб замер, тяжело дыша. Рука дрожала, сжимая смычок.
В комнате стало пугающе тихо.
Он открыл глаза, взглянул на скрипку. А потом опустил голову, уткнувшись лбом в колени.
Музыка не помогла. Злость не ушла.
Но завтра будет новый день.
И он должен быть к нему готов.