Кали: И вспыхнет пламя

Падение в пропасть могло казаться бесконечным, особенно в те мгновения, когда земля уже давно исчезла из-под ног, а дна всё ещё не было видно, когда оставалось лишь лететь вниз, всё глубже погружаясь во тьму и обманывая себя мыслью, что, быть может, конца у неё и вовсе нет. Но у любого падения есть конец. Рано или поздно он наступает.

Один игрок — одна фигура. У каждого своя роль в этой игре, своё место на доске, свой путь от первого хода до последнего, и лишь единицам дано понять, что всё это время они двигались вовсе не по собственной воле.

На поле перед ним стояли белые король и королева — вернее, то, что от них осталось. Когда-то две главные фигуры, возвышавшиеся над остальными и одним своим присутствием определявшие ход партии, теперь они были сломаны остриём кинжала: деревянные тела расколоты почти до половины, белая краска содрана в местах ударов, а из глубоких трещин наружу проступало бледное деревянное нутро. Видия Басу и Радж Дубей. Махарани и Махараджа, которым когда-то принадлежала эта доска, а теперь не принадлежало уже ничего.

Пешки, как всегда, лежали у самого края, беспорядочно сваленные друг на друга, павшие ради чужих замыслов, чужих решений и чужой победы, так и не добравшись до противоположной стороны доски, где однажды могли бы стать кем-то большим. Камал Рай, Анил Шарма, Мохан Прасад, Дикшит, Махаджан, семья Банерджи, Тхакур и Дессай. Кто-то из них сделал всего несколько шагов, кто-то успел пройти дальше, возомнив, что действительно способен повлиять на исход партии, но итог для всех оказался одинаков. Пешки всегда умирали первыми. Для того они и существовали.

И всё же два коня, два слона и две ладьи пока оставались на своих местах — целые, не тронутые остриём его кинжала, застывшие в той мнимой безопасности, которую люди так часто принимали за спасение, лишь потому что смерть ещё не протянула к ним руку.

Кони — Рам Дубей и Эрит Тхакур. Они были для него почти безобидны. Брахманы. Люди, привыкшие искать силу там, где её, по мнению Баксли, никогда не существовало: в богах, знаках, пророчествах, древних обрядах и той самой магии, о которой они говорили с такой уверенностью, будто одного их убеждения было достаточно, чтобы сделать её реальной. В магию он не верил. Никогда не верил. А для настоящего оружия, для стали, пороха и войны, где исход решали не молитвы, а тот, кто первым нажимал на спусковой крючок, они были слишком слабы. Он знал.

Слоны — Сарасвати и Доран Басу. Когда-то Доран был для него ладьёй. Сильной, прямолинейной фигурой, способной идти до конца, сметая всё, что вставало на пути, человеком, в котором было достаточно холодного расчёта, чтобы однажды стать действительно опасным противником. Но годы прошли, и Баксли увидел то, чего раньше не замечал или не хотел замечать: Доран слишком зависел от собственных чувств. От людей. От привязанностей, которые считал своей силой, хотя на деле они медленно превращались в его слабость. Смерть Савитри лишь подтвердила то, в чём барон уже давно не сомневался. Человек, который пытается утопить своё горе в алкоголе, рано или поздно начинает тонуть вместе с ним, а алкоголь — далеко не самый лучший союзник на войне.

А младшая Басу... Может, и юная копия своего дяди — с тем же упрямством, той же отчаянной готовностью идти вперёд, даже когда разум требует остановиться, — но всё такая же зависимая от эмоций. Слишком молодая, слишком горячая, слишком уверенная в том, что чувства способны сделать человека сильнее. Баксли знал обратное. Любовь заставляла людей ошибаться. Ненависть — торопиться. Страх — отступать. А горе делало с ними то, что уже сделало с Дораном. Нет. Сарасвати была опасна, но всё ещё предсказуема.

Ладью принято считать самой сильной фигурой из этой тройки. Она не петляет, как конь, не прячется за диагоналями, как слон, — она идёт прямо, пока перед ней не останется ничего, кроме края доски. Воплощением всей сложности этой фигуры для барона были Дивия Шарма и Иллиас Каттассери. Именно их оказалось сложнее всего убрать с поля. Именно они доставляли больше всего проблем и, что раздражало куда сильнее, могли доставить ещё больше, если позволить им прожить достаточно долго.

Дивия — своей проклятой упёртостью. Баксли уважал её. Возможно, именно поэтому ненавидел не меньше. В ней было то редкое качество, которое он привык видеть лишь в людях, достойных стоять по другую сторону стола: она не умела отступать тогда, когда любой другой человек уже признал бы поражение. Её можно было лишить положения, союзников, надежды, заставить потерять всё, что прежде казалось опорой, и всё же она продолжала бы идти вперёд, будто одно только упрямство способно было удерживать её на ногах. Это раздражало. Нет — приводило в бешенство. Потому что людей можно было сломать страхом, болью, смертью близких, но с Дивией каждый новый удар будто давал противоположный результат. Она становилась злее. А злость, направленная в нужную сторону, иногда оказывалась страшнее любого оружия.

Каттассери же мог бы стать королевой. Если бы Баксли действительно расставлял фигуры исключительно по степени их опасности, Иллиас давно стоял бы рядом с королём. Но место королевы заняли Видия Басу и Радж Дубей не потому, что были сложнее или умнее остальных, а потому, что носили титулы Махарани и Махараджа, и в этой партии даже символы должны были оставаться на своих местах.

И всё же именно Иллиас нравился ему меньше всех. Почему? Потому что он был умнее всей этой своры, что гордо именовала себя Дюжиной. Не подвластный чужим мнениям, убеждениям, традициям, которые годами держали остальных за горло крепче любой цепи. Слишком прозорливый. Слишком догадливый. Он смотрел туда, куда остальные не додумывались смотреть, замечал то, что другие пропускали, задавал вопросы именно тогда, когда Баксли больше всего хотел, чтобы никто не спрашивал. Иллиас не верил словам только потому, что они звучали убедительно, и не склонял голову перед человеком лишь потому, что тот стоял выше него. Такие люди были опасны. Не самые сильные. Не самые жестокие. Самые думающие. Их нельзя было заставить идти туда, куда нужно, лишь слегка подтолкнув в спину. Они мешали его пути. Мешали его плану. Каждый по-своему, каждый на своём участке этой проклятой доски, и Баксли не позволял себе забыть об этом ни на мгновение, потому что слишком хорошо знал: стоит недооценить хотя бы одну фигуру — и партия, которую ты считал выигранной, может закончиться совсем иначе.

В кабинете стояла глухая тишина, нарушаемая лишь едва слышным шелестом ветра за окнами да редким потрескиванием огня в лампе. Жёлтый свет ложился на шахматную доску неровными бликами, скользил по белым фигурам, цеплялся за глубокие трещины в телах короля и королевы и тускло отражался в стали кинжала, когда барон медленно поднял его над столом. Он не спешил. Никогда не спешил там, где уже считал себя победителем.

Остриё кинжала замерло над доской, словно выбирая следующую жертву, но вместо удара Баксли лишь осторожно коснулся им чёрного коня и медленно, почти с той же сосредоточенностью, с какой хирург ведёт лезвие по живой плоти, передвинул фигуру в самый центр доски — туда, где среди живых и уже разбитых белых фигур для неё давно было приготовлено место.

Его некогда прелестная и идеальная Миледи де Винтер. Его лучший ход. Но следующего движения не последовало.

Пальцы, сжатые на рукояти кинжала, едва заметно дрогнули, будто где-то глубоко внутри он сдерживал нечто, чему не позволял вырваться наружу. Возможно, нетерпение. Возможно, ярость. А может, то странное, почти болезненное удовольствие, которое человек испытывает, когда долгие месяцы наблюдает за тем, как расставленные им ловушки одна за другой захлопываются именно в тот момент, в который должны были. Баксли позволил себе просто смотреть. Наблюдать за исходом. Смаковать последние мгновения перед тем, как всё наконец встанет на свои места.

Он слышал собственное дыхание — медленное, размеренное, почти неестественно спокойное, и в окружающей тишине оно напоминало тиканье невидимых часов, отсчитывающих последние мгновения до завершения его плана. Ещё немного. Совсем немного. А затем рука резко опустилась.

Кинжал вонзился в доску рядом с чёрным конём, с сухим хрустом прорезав лакированное дерево. По поверхности мгновенно расползлась глубокая трещина — длинная, неровная, похожая на рассечённую пополам дорогу, по которой уже невозможно было пройти обратно. Удар прозвучал резко и глухо. Почти как выстрел.

От его силы чёрная королева, стоявшая неподалёку от центра доски, дрогнула. На одно короткое мгновение она покачнулась на основании, будто ещё могла удержаться, но затем всё же упала, прокатилась по дереву и остановилась у самого края стола. Баксли проводил её взглядом. Он не сломал её. Не пронзил кинжалом, не расколол, как белых короля и королеву, не отправил к остальным павшим фигурам. Он лишь вывел её из игры. Сохранил.

Кристиан де Клер. Тот, кто должен был находиться здесь, среди остальных, теперь был далеко от поля боя, заперт за каменными стенами Тауэра, лишённый возможности сделать хоть один ход. Живой, но бесполезный. А порой именно это было куда хуже смерти — знать, что партия продолжается без тебя, что люди, которых ты пытался защитить, один за другим выходят на поле, пока ты можешь лишь ждать и гадать, кто из них следующим исчезнет с доски.

Барон не двигался. Его ладонь всё ещё лежала на рукояти кинжала, глубоко засевшего в дереве, а взгляд оставался прикован к трещине, будто в ней он видел не расколотую шахматную доску, а щель, сквозь которую совсем скоро польётся настоящая кровь.

В полумраке кабинета лампа отбрасывала на его лицо резкие тени, делая черты ещё жёстче, а за его спиной собственная тень растягивалась по стене, становясь почти нечеловечески большой. На несколько мгновений могло показаться, что сама тьма приблизилась к нему, склонилась над его плечом и теперь молча наблюдала за доской вместе с ним, признавая того, кто сумел превратить чужие жизни в фигуры, чужие смерти — в ходы, а целую войну — в партию, исход которой, как ему казалось, был известен задолго до её окончания.

Как ему казалось. В любом случае, он уже победил. Так он считал.

Добро пожаловать в финал истории «Кали: И вспыхнет пламя».

***

Последний год её жизни был тяжёлым. Возможно, самым тяжёлым из всех, что ей доводилось прожить, хотя порой Деви казалось странным измерять жизнь годами, когда за несколько месяцев она успела потерять больше, чем иной человек терял за десятилетия. Это была её война. Война с Тёмной Матерью, с предателем, слишком долго остававшимся среди них незримой тенью, с людьми, которых она когда-то считала своими, и, наверное, самая страшная из всех — война с самой собой.

Теперь конец был близок, как никогда прежде. На её пути оказалось слишком много развилок. Слишком много мгновений, когда один шаг в сторону мог изменить всё, когда приходилось выбирать между тем, что правильно, и тем, чего хотелось ей самой, между долгом и собственным сердцем, между жизнью одного человека и жизнями десятков других. Она выбирала. Иногда правильно, иногда нет, а последствия каждого выбора всё равно приходилось нести ей самой, и выбранная дорога в конце концов привела Деви именно туда, где она находилась сейчас, — к тому, что казалось единственно возможным исходом.

Иногда она задумывалась о том, что было бы, если бы тогда умерла раз и навсегда. Не вернулась. Не открыла глаза вновь.

Но сколько бы Деви ни пыталась представить иной ход событий, в голове не возникало ничего. Будто её жизнь существовала только в одном варианте, а всё произошедшее должно было произойти именно так — со всеми ошибками, смертями, разбитыми надеждами и людьми, которых она обрела лишь затем, чтобы однажды потерять. И хоть этот путь был полон потерь, на нём всё же было что-то хорошее. То, чего раньше она, возможно, никогда бы не получила.

Она стала ближе с Сарасвати, Рамом и Эритом. Когда-то их общение существовало лишь потому, что другого выбора им попросту не оставили. Ребёнок Дюжины с ребёнком Дюжины. Равный должен находиться рядом с равным, ведь дружить с теми, кто ниже по положению, было почти так же неприлично, как забыть собственную фамилию. Они росли рядом, встречались на приёмах, знали друг друга столько лет, что могли назвать привычки каждого, но едва ли действительно знали друг друга.

Ныне всё было иначе. Друзья познаются в беде, и их беды, которых оказалось слишком много для столь молодых людей, наконец сделали то, чего не смогли сделать ни происхождение, ни общие традиции, ни годы вынужденного соседства.

Они их сплотили. Более не существовало проблемы Деви, проблемы Рама или проблемы Сарасвати. Не было чужой боли, в которую лучше не вмешиваться, чтобы не запачкать собственные руки. Если одному становилось плохо — остальные оказывались рядом. Если один падал — его поднимали. Если один терял кого-то, остальные разделяли эту потерю с ним, потому что слишком хорошо знали, что значит просыпаться утром и несколько мгновений не помнить о смерти близкого человека, а затем вспоминать всё сразу.

Она прониклась Дораном. Возможно, куда сильнее, чем когда-либо могла предположить. В нём было что-то от той заботы, которой Деви лишилась вместе с Кайрасом, а затем окончательно потеряла после Камала. Не попытка заменить их — заменить таких людей было невозможно, — но то почти забытое ощущение, что рядом находится человек старше и мудрее, способный хотя бы ненадолго позволить ей перестать быть той самой Дивией Шарма, от которой все чего-то ждали. Рядом с ним она иногда могла вновь почувствовать себя просто молодой девушкой, которая устала и которой не обязательно каждую секунду знать, что делать дальше.

А Иллиас... Человек, которого когда-то было принято ненавидеть, стал её другом. Нет. Чем-то большим. Родственной душой. Наверное, именно потому, что объяснять друг другу некоторые вещи им не приходилось. Иллиас потерял всю свою семью, как и она. Он тоже остался стоять среди руин того мира, который когда-то казался незыблемым, и вынужден был заново решать, ради чего теперь жить. Он боролся с Дюжиной, видел её изъяны задолго до того, как Деви сама позволила себе признать их существование, и ненавидел то, частью чего она когда-то так гордилась.

Тот, на кого раньше она старалась лишний раз не смотреть, теперь давал ей надежду на то, что всё действительно может закончиться хорошо.

И, что было важнее, смог быть рядом тогда, когда эта надежда почти исчезла.

Благодаря ему Деви впервые за долгое время могла быть спокойна за судьбу своего дома, за людей, которых оставляла позади, за друзей, которых уже не могла защищать каждую секунду собственными руками. Она знала: если однажды её не окажется рядом, Иллиас останется.

И Кристиан... Стоило подумать о нём, и все остальные мысли словно на мгновение становились тише.

В самые тяжёлые моменты своей жизни она чувствовала его объятия со спины. Его руки, обхватывающие её тогда, когда собственных сил удержаться на ногах почти не оставалось. Его голос. Его поддержку. Даже его молчание, которое порой значило для неё куда больше любых слов. Она знала, что должна была вычеркнуть его из своей жизни. Знала. После всего сказанного, после всего произошедшего между ними, после той черты, которую они оба перешли и которую уже невозможно было сделать невидимой, правильнее всего было отпустить его.

Она знала, но не могла. Как бы сильно ни старалась убедить себя в обратном.

Резиденция семьи Шарма. Ночь.

Тридцать девять часов до убийства Дюжины.

Прохладный ночной ветер проникал сквозь приоткрытые двери балкона, заставляя едва заметно колыхаться тяжёлые занавеси в тёмной спальне госпожи. Лунный свет тонкой полосой ложился на пол, серебрил край кровати и терялся среди теней, в которых привычные очертания мебели становились чужими и почти зловещими.

Деви лежала на кровати, подмяв под себя шёлковое одеяло и судорожно вцепившись в него пальцами так сильно, что костяшки побелели. На лбу выступила испарина.

Несколько влажных прядей прилипли к вискам. Дыхание было тяжёлым, рваным, будто даже во сне ей не хватало воздуха, а пальцы продолжали сжимать ткань, словно только она удерживала Деви здесь, в собственной спальне, не позволяя провалиться куда-то гораздо глубже.

Она спала и видела сон.

Деви шла по тёмному коридору своей резиденции. На ней была лишь длинная белая ночная сорочка, почти касавшаяся пола, а босые ступни бесшумно ступали по холодному камню. Вокруг не горело ни одной лампы, хотя Деви почему-то прекрасно видела дорогу впереди. Лишь стены тонули во мраке, а коридор казался непривычно длинным, будто резиденция растянулась на сотни метров и конца у неё больше не существовало.

Её движения были странно медленными. Она хотела идти быстрее, но тело не слушалось. Каждый шаг давался с усилием, словно невидимая сила удерживала её за плечи и тянула назад. Деви подняла голову. На стене висело зеркало. Она остановилась напротив него и несколько мгновений смотрела на собственное отражение, но что-то в нём было неправильно. Отражённая девушка стояла слишком неподвижно. Не дышала. Не моргала.

Деви нахмурилась. И тогда по стеклу прошла первая трещина. Тонкая, почти незаметная. Затем вторая. Третья.

Она не успела отступить, когда зеркало с резким звоном разлетелось на десятки осколков, осыпавшихся на пол.

Деви вздрогнула. Сердце болезненно ударилось о рёбра. Она резко повернула голову и посмотрела вперёд. В самом конце коридора кто-то стоял. Всего на мгновение его силуэт выхватил из темноты неизвестный свет.

Тёмно-синий жакет. Чёрные брюки. Тёмные волосы. Она узнала его раньше, чем успела увидеть лицо.

— Кристиан...

Её шёпот прокатился по коридору эхом.

Кристиан.

Кристиан.

Кристиан.

Он развернулся и исчез за поворотом.

— Подожди!

Деви побежала следом.

Теперь ноги слушались её, но коридор словно становился длиннее с каждым шагом. Она бежала всё быстрее, придерживая рукой ночную сорочку, едва не спотыкалась, слышала собственное дыхание, стук босых ступней по каменному полу, видела впереди его спину и никак не могла приблизиться.

— Кристиан!

Она моргнула. Коридор исчез. Под ногами оказался лёд. Деви остановилась так резко, что едва не упала.

Вокруг простиралось замёрзшее озеро, знакомое ей до боли, укрытое тонким слоем нетронутого снега. Ночь была удивительно тихой. Ни ветра. Ни шелеста деревьев. Ни единого звука, кроме её дыхания.

Холод мгновенно впился в босые ступни, но она почти не чувствовала его.

— Кристиан?..

Деви озиралась по сторонам, пытаясь найти знакомый силуэт среди белизны и снегопада.

Никого.

Пусто.

А затем она увидела его. Он стоял впереди. Неподвижно. И смотрел прямо на неё. Деви сорвалась с места.

Она бежала по заснеженному льду босиком, совершенно не чувствуя боли, не думая ни о холоде, ни о том, что поверхность под ногами могла треснуть. Сейчас существовал только он.

Кристиан. Живой.

Она добралась до него и сразу бросилась в объятия, прижавшись лицом к его груди так сильно, будто боялась, что стоит ослабить руки — и он снова исчезнет.

— Тиан...

Он обнял её. Так привычно. Так правильно.

Ладонь легла на её затылок, пальцы медленно прошлись по волосам.

— Моя драгоценная госпожа...

Деви закрыла глаза. На несколько мгновений всё исчезло.

Не было войны. Не было Дюжины. Не было смертей, Тёмной Матери, предательства и крови. Только его руки и холодная ночь вокруг.

— Ты приехал... — прошептала она, ещё крепче обнимая его. — Теперь ты будешь с нами...

Его ладонь замерла на её волосах.

— Нет, моя любовь.

Деви открыла глаза. Что-то внутри неё оборвалось от одного лишь тона, которым он произнёс эти слова.

Она медленно подняла голову.

— Почему?..

И только тогда увидела кровь. Тонкая тёмная струйка стекала из уголка его рта, пересекала подбородок и исчезала под воротником.

Деви побледнела.

— Что с тобой?

Кристиан смотрел на неё всё так же спокойно.

Слишком спокойно.

— Ты правда думала, что я оставил тебя из-за слов, сказанных в порыве хоть и заслуженного, но гнева?

Она ничего не ответила. Лишь подняла руку и положила ладонь ему на щёку.

Кристиан прикрыл глаза и повернул голову, уткнувшись носом в её ладонь, словно это прикосновение было последним, что ему хотелось запомнить. (кат-сцена 23)

— Не бывает войны без потерь, луноликая.

— Не говори так.

— Я рад, что смог защитить тебя столько, сколько ты мне позволяла.

— Кристиан...

— И быть может, когда-нибудь... — его голос стал тише. — В следующей жизни наши души снова пересекутся и смогут дать друг другу то счастье, которого не смогли дать мы. Мы просто родились и встретились в то время, когда счастье оказалось слишком дорогим удовольствием.

Губы Деви задрожали.

— Но я больше не перерожусь, Тиан...

По её щеке медленно скатилась первая слеза.

Кристиан открыл глаза. Что-то изменилось в его взгляде.

В нём появилась такая бесконечная печаль, что Деви стало страшно.

— Тогда прости, что не смог уберечь.

Она быстро покачала головой.

— Нет... Нет, прошу. Ты хотел, но я не дала. Это я... — дыхание сорвалось, и она сильнее прижала ладонь к его щеке, словно могла удержать его одним прикосновением. — Прости меня. Кристиан, прости...

Он едва заметно улыбнулся.

— Я люблю тебя, Деви.

Она замерла.

— С того самого первого дня, как мы встретились.

— Кристиан...

Крови становилось больше. Она стекала по его подбородку, пачкала воротник, но он словно не замечал её.

— Ты не можешь умереть, — голос Деви дрогнул. — Слышишь меня? Даже без меня... даже если меня никогда больше не будет рядом, ты должен жить дальше. Ты должен найти ту, что подарит тебе ребёнка, которую ты будешь любить. У тебя должна быть жизнь после меня. Ты не можешь просто...

Кристиан вдруг улыбнулся. Но теперь в этой улыбке не осталось ничего знакомого.

— Но я умер, Деви.

Она перестала дышать. Тишина вокруг стала абсолютной. Даже снег, медленно падавший с неба, словно застыл в воздухе.

— Что?..

Его руки скользнули с её спины.

— Я умер, — повторил он совершенно спокойно. — Теперь можешь умереть и ты.

Деви отшатнулась.

— Что?

Она испуганно распахнула глаза и попыталась вырваться, но пальцы Кристиана внезапно сомкнулись на её запястьях.

Слишком крепко. До боли.

— Кристиан, отпусти...

Он сжал сильнее.

Под ногами раздался тихий треск. Деви опустила взгляд. По льду между ними прошла тонкая чёрная трещина. Ещё одна появилась рядом. Потом ещё. Они расползались во все стороны, стремительно разрезая белую поверхность озера, словно огромное зеркало.

Деви снова посмотрела на Кристиана. Но теперь перед ней будто стоял уже не он. Его лицо оставалось прежним, его руки всё ещё держали её, но взгляд стал пустым и чужим, а кровь продолжала стекать по подбородку.

— Отпусти меня...

Он резко дёрнул её к себе.

— Проснись!

Лёд под ногами раскололся.

Она резко распахнула глаза. Первый вдох обжёг лёгкие. Несколько мгновений Деви не понимала, где находится. Перед глазами всё ещё стояло замёрзшее озеро, она почти чувствовала холод чужих пальцев на своих запястьях и слышала тот последний треск льда, когда периферийным зрением заметила движение за спиной.

Силуэт. Совсем рядом с кроватью. Секундный блеск лезвия в лунном свете заставил тело среагировать раньше, чем разум успел осознать происходящее.

Деви резко перекатилась в сторону и одновременно сунула руку под подушку. Пальцы сомкнулись на знакомой рукояти кинжала в тот самый миг, когда чужое оружие устремилось вниз.

Звон стали разорвал ночную тишину. Она успела. Клинки столкнулись в нескольких дюймах от её лица, и сила удара отдалась болью в запястье. Деви стиснула зубы, резко отвела чужой кинжал в сторону и, не позволив нападавшему нанести второй удар, соскочила с кровати. Босые ноги коснулись холодного пола. Мужчина рванулся следом, но она оказалась быстрее — развернулась и с силой ударила его ногой в живот.

Нападавший отшатнулся. Всего на несколько шагов. Этого хватило, чтобы Деви наконец увидела его.

Лунный свет очертил высокую фигуру, одетую во всё тёмное, и голову, плотно обмотанную несколькими лоскутами ткани, скрывавшими лицо почти полностью. Ни одной узнаваемой черты. Только глаза оставались открытыми.

Деви тяжело дышала, всё ещё сжимая кинжал, что всегда прятался под ее подушкой. Испарина после кошмара холодела на коже.

— Кто тебя послал?

Ответа не последовало. Мужчина лишь крепче перехватил оружие.

Деви усмехнулась одними губами.

— Разумеется.

Он бросился первым.

Деви уклонилась от направленного в неё клинка, почувствовав, как лезвие едва не задело плечо, и тут же ударила в ответ. Нападавший отвёл её руку предплечьем. Деви не стала тратить время, пытаясь продавить его силой, которой у мужчины явно было больше, — резко сместилась в сторону, заставляя его развернуться следом.

Второй удар. Третий. Сталь вновь встретилась со сталью.

По спальне разносился короткий металлический звон, тяжёлое дыхание и глухой топот ног. Мужчина теснил её к стене, раз за разом вынуждая отступать, и Деви быстро поняла, что он не случайный наёмник. Он умел обращаться с оружием. Не размахивал кинжалом вслепую, не торопился, не оставлял себя открытым после каждого движения.

Он пришёл сюда не напугать её. Он пришёл убить. Очередной выпад заставил Деви отступить, и спиной она почти коснулась стены. Мужчина заметил это. Рванулся вперёд. Деви ждала именно этого.

В последний миг она ушла в сторону. Лезвие прошло мимо, а рука нападавшего на мгновение оказалась вытянутой перед ней. Деви перехватила его запястье обеими руками, резко потянула на себя и ударила локтем.

Мужчина пошатнулся, но почти сразу развернулся и с силой толкнул её.

Деви ударилась спиной о край шкафа. Воздух выбило из лёгких. Кинжал едва не выпал из пальцев.

Она подняла голову. Нападавший уже приближался. Никакого страха. Никакой спешки. Будто был уверен, что теперь ей некуда идти.

Она крепче сжала рукоять. Мужчина снова атаковал. Деви отбила первый удар, второй заставил её отступить, третий клинок она отвела в сторону так резко, что мужчина на мгновение потерял равновесие. Она сразу воспользовалась этим, ударив его коленом в живот, а затем рукоятью кинжала в лицо поверх ткани.

Он отшатнулся. Деви не дала ему времени прийти в себя. Теперь наступала она. Один удар. Второй. Мужчина отбивал их, продолжая пятиться, пока его спина не ударилась о деревянную колонну у края кровати. Он попытался перехватить её руку, но Деви вывернулась, чувствуя, как его пальцы скользнули по коже.

Лезвие мелькнуло совсем близко. Она резко откинула голову. Кинжал рассёк лишь несколько прядей волос.

Деви замерла на долю секунды. Этого оказалось достаточно. Мужчина схватил её за горло и с силой прижал к колонне. Затылок ударился о дерево. Перед глазами вспыхнуло белое. Его пальцы сжимались всё сильнее, перекрывая воздух, пока второй рукой он пытался поднять кинжал. Деви вцепилась в его запястье. Сил не хватало. Лезвие медленно приближалось. Она смотрела прямо в его глаза и вдруг снова услышала голос из сна.

— «Теперь можешь умереть и ты».

Нет. Деви перестала пытаться оттолкнуть мужчину. Вместо этого её свободная рука опустилась вниз. Пальцы нащупали собственный кинжал. Нападавший слишком поздно понял, что она делает. Деви резко вскинула руку. Лезвие прошло по его горлу. Мужчина замер. Пальцы на её шее мгновенно ослабли. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Затем он сделал неуверенный шаг назад, прижал ладонь к шее и пошатнулся.

Деви осталась стоять у колонны, судорожно хватая ртом воздух. Рука с кинжалом была опущена вдоль тела, пальцы всё ещё намертво сжимали рукоять.

Мужчина рухнул на колени, а затем повалился на пол. В спальне вновь стало тихо. Только теперь эта тишина была другой. Деви долго не двигалась.

Грудь тяжело поднималась и опускалась, волосы растрепались, ночная сорочка сбилась на плече, а сердце билось так сильно, что каждый удар отдавался где-то в горле.

Она посмотрела на лежащего у её ног человека. Ещё несколько секунд назад ей снилось, что Кристиан умер. Теперь кто-то действительно лежал мёртвым в её спальне.

Деви услышала детский крик со стороны коридора. Калидас. Она узнала его голос мгновенно. Всё остальное перестало существовать. Не медля ни секунды, Деви сорвалась с места и подбежала к шкафу. Распахнула дверцы, почти вырвала из глубины длинный кожаный чехол и дрожащими от недавней схватки пальцами расстегнула крепления. Кханда легко выскользнула наружу, и лунный свет пробежался по широкому клинку. Деви отбросила чехол. Она даже не посмотрела на мёртвого мужчину, оставшегося лежать посреди её спальни.

Босиком, в одной ночной сорочке, с распущенными волосами и оружием в руке она выбежала в коридор.

— Калидас!

Ответа не было. Она побежала быстрее.

Двери спальни мальчика находились в другом крыле резиденции, и добраться туда быстрее всего можно было по открытому балкону второго этажа, огибавшему внутренний сад. Деви выскочила на него, едва не поскользнувшись босой ногой на холодном камне, и уже через несколько шагов почувствовала неладное.

Слишком тихо. Резиденция Шарма никогда не была настолько тихой. Даже глубокой ночью здесь оставались слуги, у дверей дежурила стража, где-то внизу обязательно горели лампы, слышались тихие разговоры, шаги, шелест одежды. Теперь — ничего. Деви замедлилась лишь на мгновение. Её взгляд опустился вниз. Во внутреннем саду среди цветов и каменных дорожек лежали люди. Один. Второй. Ещё двое у лестницы. Слуги. Бездыханные тела тех, кто ещё вечером подавал ей ужин, зажигал лампы и желал спокойной ночи, теперь неподвижно лежали среди растоптанных цветов.

Деви крепче сжала рукоять кханды. Это не было покушением. Не таким, как в её спальне. Они пришли не за ней одной.

— Деви!

Она резко обернулась. Из темноты коридора навстречу ей выбежал Калидас. Босой, испуганный, в одной ночной одежде, он бежал к ней так быстро, как только позволяли маленькие ноги.

— Деви!

— Калидас!

Она бросилась ему навстречу. Мальчик практически врезался в неё, и Деви сразу подняла его на руки. Калидас обхватил её шею обеими руками, прижался всем телом, а ноги инстинктивно сомкнулись вокруг её талии.

— Всё хорошо, — быстро прошептала она, хотя сама прекрасно знала, насколько бессмысленно сейчас звучали эти слова. — Я здесь. Я здесь.

Он дрожал. Деви чувствовала эту дрожь всем телом. Одной рукой она крепко придерживала Калидаса под спину, другой продолжала держать кханду.

И только теперь позволила себе осмотреться. Ни Архата. Ни одного стражника. Ни слуг. Никого. Это было неправильно. Архат не оставил бы резиденцию без защиты. Тем более сейчас. Значит, стражу либо отвлекли. Либо убрали заранее.тМысль заставила холод пробежать вдоль позвоночника.

Деви сделала шаг назад.

Из дальнего конца балкона появился мужчина. Затем второй. Тёмная одежда. Лица скрыты тканью. Такие же, как тот, что несколько минут назад оказался в её спальне. Деви подняла кханду.

Сражаться одной рукой было почти невозможно. Тем более кхандой, вес которой требовал свободы движений, но отпустить Калидаса она не могла. Не здесь. Не сейчас. Она понятия не имела, сколько наёмников проникло в резиденцию. Трое? Пятеро? Десять? Может, ими был заполнен весь первый этаж. Деви выставила клинок перед собой и начала медленно отступать, не спуская глаз с приближающихся мужчин. Калидас сильнее вцепился в её шею.

— Не смотри, — тихо приказала она.

Мальчик сразу спрятал лицо у неё на плече.

Деви продолжила пятиться. Это было спланированное нападение. Слишком чистое. Слишком своевременное. Кто-то знал планировку резиденции. Знал, где находится её спальня. Знал, где спит Калидас. Знал, сколько здесь охраны и, вероятно, как от неё избавиться. И тогда перед глазами вспыхнуло воспоминание. Камал. Его тело, висевшее под потолком. И табличка. «Шарма следующая». Деви почувствовала, как внутри всё похолодело. Вот оно.

Обещание, о котором она почти позволила себе забыть. Не угроза. Обещание. Её решили убить так же?

Оставить тело здесь, в собственной резиденции? Возможно, подвесить там же, где утром его найдут остальные, чтобы ещё раз показать Дюжине, что никто из них не находится в безопасности?

Наёмник сделал шаг вперёд. Деви перестала отступать.

— Только попробуй.

Мужчина бросился на неё. Клинок рассёк воздух. Деви успела подставить кханду. Металл столкнулся с металлом с таким звоном, что Калидас вздрогнул в её руках. От силы удара плечо Деви дёрнулось назад, но она устояла и резко отвела чужое оружие в сторону.

Второй удар последовал почти сразу. Она снова парировала. Потом третий. Сражаться одной рукой было мучительно тяжело. Каждый удар отдавался в плече, кханда казалась тяжелее с каждой секундой, а необходимость одновременно удерживать Калидаса лишала её половины привычной скорости. Деви не могла нормально развернуться, не могла отступить достаточно резко, не могла атаковать так, как привыкла. Она могла только защищаться. Шаг назад. Удар. Звон. Ещё шаг. Калидас крепче держался за неё.

— Не отпускай меня... — слова мальчика были едва слышны.

— Никогда, — выдохнула Деви.

Клинок снова обрушился сверху. Она отбила его, но второй наёмник уже оказался рядом.

Деви резко развернулась, прикрывая Калидаса собственным телом. Не успела. Лезвие скользнуло по плечу. Боль вспыхнула мгновенно.

— Ах!

Она вскрикнула и отшатнулась. На белой ткани ночной сорочки быстро проступила тёмная полоса. Калидас поднял голову.

— Деви!

— Всё хорошо.

Неправда. Она стиснула зубы. Так продолжаться не могло. Ещё несколько минут — и рука просто перестанет держать оружие. А если она упадёт, следующим будет Калидас. Этого она не могла допустить. Никогда. Она быстро опустила мальчика на пол.

— Слушай меня.

Калидас смотрел на неё огромными испуганными глазами.

— Стой рядом. Что бы ни случилось, от меня ни на шаг. Понял?

Он кивнул.

— Скажи.

— Понял.

Деви развернулась. Теперь всё изменилось. Обе ладони сомкнулись на рукояти кханды. Она глубоко вдохнула. Первый наёмник напал снова. На этот раз Деви не отступила. Она встретила его удар, отвела оружие в сторону и тут же сама пошла вперёд. Без тяжести Калидаса движения вновь стали быстрыми, резкими, почти инстинктивными. Она больше не позволяла загонять себя назад, заставляя мужчин реагировать уже на её удары.

Кханда рассекала воздух. Металл звенел. Один из наёмников отступил. Деви наступала. Она почти забыла о боли в плече, пока за спиной не послышались шаги. Тихие. Быстрые. Ещё один. Она резко обернулась. Из противоположного коридора появился третий наёмник. Деви замерла. Первый впереди. Второй немного левее. Третий за спиной. Калидас. Она мгновенно схватила мальчика за плечо и притянула к себе, заставив встать вплотную к её ноге.

Отступила. Ещё на шаг. Спиной почти коснулась каменных перил балкона. Дальше идти было некуда. Внизу — внутренний сад. Впереди — трое вооружённых мужчин. Окружили.

Деви выставила кханду перед собой. Другой рукой она прижала Калидаса к ноге, ощущая, как маленькие пальцы вцепились в ткань её сорочки. Она переводила взгляд с одного мужчины на другого. Сердце билось быстро. Но страха за себя уже не было. Только одна мысль. Калидас. Что бы ни случилось — Калидас должен выжить.

Один из мужчин двинулся первым. И в этот момент за спиной Деви раздался выстрел.

Она инстинктивно пригнулась, одновременно закрывая мальчика собой. Пуля прошла настолько близко, что Деви почувствовала короткий порыв воздуха рядом с ухом. Наёмник напротив неё дёрнулся. Несколько мгновений он ещё стоял, словно сам не понял произошедшего. А затем рухнул. Оставшиеся двое обернулись на звук. Всего секунда, но Деви хватило и её. Она рванулась вперёд. Кханда вошла в живот ближайшего наёмника прежде, чем тот успел снова поднять оружие. Мужчина захрипел, согнулся, обеими руками схватившись за клинок. Деви резко выдернула кханду и отступила к Калидасу. Второй наёмник больше не смотрел на неё. Его взгляд был направлен куда-то ей за спину. Деви тоже обернулась. На противоположной стороне балкона стоял Иллиас. В вытянутой руке он держал пистолет.

Тонкая струйка дыма ещё поднималась от ствола. Несколько мгновений Деви просто смотрела на него, всё ещё тяжело дыша, босая, с окровавленным плечом, в испачканной ночной сорочке, с кхандой в одной руке и Калидасом, прижавшимся к её ноге.

Иллиас опустил оружие лишь настолько, чтобы теперь ствол смотрел в пол. Его взгляд быстро прошёлся по Деви, задержался на крови на её плече, затем переместился на Калидаса.

Он снова посмотрел на неё.

— Я смотрю, — произнёс Иллиас, переводя взгляд на оставшегося наёмника, — у в твоей резиденции сегодня принимают гостей.

Напуганный Калидас побежал к Иллиасу по балкону, едва не спотыкаясь босыми ногами о холодный камень. Всё то время, пока длилось сражение, он держался рядом с Деви, как она и велела, но теперь, увидев знакомого человека, словно наконец позволил себе испугаться по-настоящему. Иллиас успел убрать оружие прежде, чем мальчик оказался рядом, и подхватил его, когда тот практически врезался в него, крепко обхватив руками за шею.

Деви не последовала за Калидасом сразу. Она осталась стоять посреди балкона, тяжело дыша и всё ещё сжимая кханду обеими руками. Плечо саднило, белая ткань ночной сорочки вокруг раны постепенно пропитывалась кровью, но боль пока казалась чем-то далёким, почти незначительным на фоне остального.

Её взгляд опустился на тела наёмников. Деви подошла к одному, затем ко второму, внимательно всматриваясь в неподвижные фигуры. После всего, что случилось за последний год, она давно перестала верить в смерть человека лишь потому, что тот перестал двигаться. Только убедившись, что оба действительно мертвы, она немного ослабила хватку на рукояти и направилась к Иллиасу. И только теперь его присутствие показалось ей подозрительным. Слишком вовремя. Слишком удачно.

— Рад, что успел вовремя. — со слабой улыбкой произнёс молодой человек, обнимая Калидаса.

Деви остановилась напротив него. Несколько мгновений она ничего не отвечала, лишь внимательно изучала его лицо, словно пыталась найти там объяснение, которое он ещё не успел произнести.

— Что ты здесь делаешь?

— Как грубо, Дивия. Кажется, я тебя спас. — он смотрел на неё так же пристально, как и она на него.

Это была почти привычная для них игра — один задавал вопрос, другой отвечал так, чтобы вопросов стало только больше. Но сейчас Деви была слишком уставшей и слишком взвинченной для подобных игр.

— Столь поздний час не для визитов гостей.

Иллиас на мгновение перевёл взгляд на Калидаса.

— На меня тоже напали. — произнёс он на английском, зная, что Калидас им не владеет.

На секунду Дивия расслабилась. Совсем немного. Если нападение произошло и на него, многое становилось понятнее. Возможно, этой ночью кто-то решил избавиться не только от Шарма. Возможно, прямо сейчас то же самое происходило и в других домах, пока оставшиеся члены Дюжины ещё ничего не подозревали. Но затем её взгляд невольно скользнул по Иллиасу сверху вниз. Одежда не была помятой. На ней не было крови. Ни разорванной ткани, ни следов борьбы, ни грязи. Даже волосы оставались почти такими же аккуратными, какими она привыкла их видеть.

Деви нахмурилась. Она посмотрела на себя: босая, растрёпанная, в окровавленной ночной сорочке, с раненым плечом и чужой кровью на оружии. Потом снова на него. Он соврал? Ответить на этот вопрос она не успела.

Во внутреннем саду послышались быстрые шаги, голоса и металлический звон оружия. Деви подошла к перилам и посмотрела вниз. Среди дорожек появились стражники, следом за ними — Архат. Они почти одновременно остановились возле лежащих на земле тел слуг, и даже с высоты второго этажа Деви увидела замешательство на их лицах. Слишком поздно. Если бы она не держала кинжал под подушкой, если бы Калидас не успел выбежать из своей спальни, если бы Иллиас не появился в нужный момент — встречать им уже было бы некого.

— Слишком долго идете. Семью Шарма могли убить. — строго произнесла Деви, подходя к перилам.

Архат поднял голову.

— Госпожа, с шахт сообщили, что захотели устроить подрыв, но когда прибыли, то увидели, что все в порядке.

Деви отвела взгляд в сторону, задумавшись. Вот оно. Половину стражи не просто не оказалось в резиденции в нужный момент — её намеренно отсюда убрали. Ложное сообщение о шахтах заставило людей покинуть дом именно той ночью, когда сюда проникли наёмники. Слишком много совпадений для случайности, а Деви уже давно перестала верить в совпадения. Она снова посмотрела на тела. Лица наёмников были закрыты. Половину стражи отозвали. Слуги, способные поднять тревогу, были убиты. Хотели их убить или нет? Если да, почему всё было устроено именно так?

В этой суматохе она вдруг вспомнила об одном человеке. Аджит Капур.

Деви резко выпрямилась. Как она могла забыть? Он тоже находился здесь.

— Иллиас, найди безопасное место и будь с Калидасом. Архат, убери тела. — приказала она и со всех ног побежала в сторону спальни Аджита.

Боль в плече мгновенно напомнила о себе, но Деви не остановилась. Она бежала по коридорам, всё ещё сжимая оружие, чувствуя, как босые ступни ударяются о холодный пол, а сердце с каждым шагом начинает биться быстрее.

Только бы жив. Она почти молилась об этом, хотя после всего произошедшего уже не была уверена, слышат ли её боги. Деви распахнула дверь спальни. Первое мгновение ей показалось, что внутри никого нет. Затем взгляд метнулся в дальний угол. Мужчина лежал там без сознания.

— Аджит...

Кханда едва не выпала из её руки. Деви быстро подошла и упала перед ним на колени. Пальцы легли на шею, нащупывая пульс.

Секунда. Ещё одна. Жив.

Камень с груди Деви упал настолько резко, что она смешно выдохнула, почти беззвучно рассмеявшись от одного только облегчения. Несколько мгновений она просто сидела перед ним, позволяя себе осознать главное.

Его не убили, но почему? И тогда Деви почувствовала запах. Она нахмурилась и немного отстранилась. От Аджита подозрительно пахло чем-то до тошноты сладким, приторным и едким, настолько тяжёлым, что от одного вдоха неприятно защипало в носу. Запах оставался и на его одежде, и в воздухе рядом с ним.

Его не хотели убивать. Его зачем-то оставили живым. В спальню забежал Архат.

— Вызови ко мне срочно госпожу Прасад и лекарей. — ответила Деви. — И стража.. пусть она перенесет господина Капура в левое крыло дома. Там все спокойно?

— Да, госпожа.

Деви задержала на нём взгляд. То, что она собиралась сделать, не должно было выйти за пределы этих стен.

— Только никто не должен узнать о том, что она была у нас.

— Как скажете. — он поклонился и ушел.

Дивия дождалась стражи.

Она лично проследила за тем, как Аджита осторожно подняли и вынесли из спальни, и только после этого направилась к Калидасу и Иллиасу.

***

Они находились в левом крыле. Когда-то оно предназначалось для гостей семьи Шарма, но уже долгое время оставалось практически нежилым. Здесь было тихо, пусто, а большая часть комнат месяцами стояла закрытой, отчего сейчас это место казалось едва ли не самым безопасным во всей резиденции.

Калидас уже заснул. Пережитый страх и усталость оказались сильнее него. Иллиас вышел из его комнаты, когда заметил Дивию в дверном проёме, и осторожно прикрыл за собой дверь, чтобы не разбудить мальчика.

— Его дед жив?

— Да.. Я думаю, что усыпили.

— Для чего?

Дивия задумчиво посмотрела в сторону. Эта мысль появилась у неё ещё в спальне Аджита, но теперь, произнесённая вслух, начинала складываться в нечто более цельное.

— Либо хотели все выставить так, что это он нас всех убил. И ведь верно, никто бы не поверил ему.

— Либо?

Деви подняла взгляд на Иллиаса.

— Его не хотели убивать. На род Шарма он не имеет никакого права. При моей смерти пост занимает Калидас при твоем регенстве.

— Логично.

Всего одно слово. Но именно оно почему-то заставило её снова внимательнее посмотреть на Иллиаса. В памяти всплыло его появление на противоположной стороне балкона. Выстрел. Его спокойное лицо. Чистая одежда.

Деви несколько секунд молчала.

— Только вот.. Иллиас.. Ты выглядишь слишком опрятно для того, на кого напали.

— Имею привычку не спать по ночам и иметь хорошую стражу при себе.

Мужчина ответил спокойно. Ни паузы. Ни замешательства. Словно ожидал этого вопроса или просто не видел в нём ничего достойного беспокойства. Но всё же Деви что-то смущало внутри. Неприятное, едва уловимое чувство, которому она пока не могла дать названия.

Она доверяла ему. Действительно доверяла. Наверное, именно поэтому сама возможность того, что Иллиас мог что-то скрывать, тревожила сильнее, чем должна была.

— Ты можешь мне не доверять, но..

— Нет, Иллиас. Я доверяю, просто боюсь потерять тебя, как союзника и..

Она запнулась.

Последнее слово так и осталось непроизнесённым.

— На друга не надеюсь. — ответил он с привычной ухмылкой.

Деви посмотрела на него. Эта ухмылка была настолько знакомой, настолько свойственной именно ему, что на мгновение всё произошедшее за последние часы будто отступило куда-то назад.

Но лишь на мгновение. Потому что вопрос никуда не исчез. Иллиас оказался здесь именно тогда, когда был нужен. Слишком вовремя. А за последний год Деви успела понять одну простую вещь: иногда самые опасные вопросы начинались именно с тех совпадений, которым больше всего хотелось поверить.

Деви вышла на балкон. После душных коридоров резиденции утренний воздух показался почти ледяным. Он коснулся разгорячённого лица, прошёлся по распущенным волосам, заставляя отдельные пряди липнуть к влажной коже, и едва заметно колыхнул ткань переодетого после нападения чоли. Деви медленно подошла к каменным перилам и остановилась, положив на них ладони.

Ночь заканчивалась. Уходящая луна всё ещё виднелась над горизонтом — бледная, почти прозрачная, постепенно растворяющаяся в светлеющем небе. На востоке темнота уже уступала место первым лучам рассветного солнца, и поля, окружавшие резиденцию Шарма, понемногу проступали из ночного мрака. Сначала появились лишь очертания деревьев, затем дорога, уходящая вдаль, влажная после ночной прохлады трава, крыши далёких домов.

Мир просыпался. Будто этой ночью ничего не произошло. Будто внизу ещё совсем недавно не лежали тела её слуг, будто кровь не пришлось смывать с каменного пола, будто несколько часов назад неизвестные люди не проникли в дом с единственной целью — лишить семью Шарма возможности увидеть этот рассвет. Они пережили эту ночь. Но было ясно, как день, что это не конец. Наоборот. Чем светлее становилось небо, тем сильнее внутри Деви разрасталось странное чувство надвигающейся бури. Оно появилось не сегодня. Последние недели оно почти постоянно жило где-то под рёбрами, иногда затихая настолько, что ей удавалось о нём забыть, а затем возвращаясь без всякой причины. Сейчас оно стало почти невыносимым. Будто что-то приближалось. Что-то настолько огромное и неизбежное, что остановить его было уже невозможно. Оно окутывало сердце, медленно сжимало его и не давало биться свободно. Деви глубоко вдохнула, но воздуха всё равно оказалось мало. Словно завтра её смерть. Мысль появилась внезапно. Не испугала. Наверное, именно это было страшнее всего.

Деви сжала ткань чоли на груди, пытаясь избавиться от неприятного давления. Дышать было сложно.

— Каждый день последние несколько месяцев, как последний. Я тоже это чувствую. — Иллиас вышел к ней на балкон, смотря вдаль поля. Его лицо было полно серьезности, но так же и осознания того, что история скоро повторится. — Скоро снова случится война и нас, возможно, так же заставят сдаться, когда найдут детей дюжины и приставят к их шеями кинжалы. — горечь воспоминаний дарбара в голосе мешала говорить Иллиасу.

Деви повернула к нему голову. Иллиас редко говорил подобным тоном. Она привыкла слышать в его голосе насмешку, раздражение, холодное превосходство, иногда откровенную издёвку — всё то, чем он годами отгораживался от Дюжины и, возможно, от всего мира. Но сейчас ничего этого не было.

Он смотрел на просыпающиеся поля, но Деви вдруг поняла, что видел перед собой совершенно другое место. Другой рассвет. Другую войну.

— Как тогда это было?

Он ответил не сразу. Иллиас опустил взгляд на собственные руки, словно на мгновение снова увидел их детскими — слишком маленькими для оружия и слишком слабыми для того, что однажды пришлось ими удерживать.

— Я помню, как родители нас спрятали в Калигхате. Господин Вайш отвел в подземные помещения. Звуки взрывов, даже крики иногда доносились.. тогда Эрит и Рам были без сознания, иногда приходили в себя и снова отключались из-за головных болей.. Ты плакала в обнимку с Сарасвати, Радхикой и Парвати. Мне как самому старшему доверили тогда недавно рожденную Амриту.. Помню, как ворвались солдаты британской армии. Я тогда в одной руке держал Амриту, а в другой кханду.. Хотел противостоять вам и защитить, но.. не смог. Тогда моя семья была крайне бедна и я неё походил по одежде на вас. Меня сочли слугой и хотели убить, но.. один из них сказал.. это мальчишка покойных Каттассери и тогда во мне все рухнуло. Я не противился им, просто дал себя увести. Не хотел жить без родителей. Потом всех нас вывели на площадь перед Калигхатом и приказали народу сдаться.. Так и случилось. — его голос был впервые полон скорби и печали.

Деви молчала. Некоторые обрывки того дня жили и в её памяти, но иначе. Детская память сохранила не события, а ощущения. Холод каменного пола. Чужие руки. Плач Сарасвати совсем рядом. Запах сырости в подземных помещениях Калигхата. Грохот где-то наверху, после которого с потолка сыпалась мелкая пыль и кто-то из детей начинал плакать ещё громче. Страх, причины которого маленькая Деви тогда не могла понять до конца. Но Иллиас был старше. Он понимал. Пока они плакали, он держал на руках младенца и оружие. Деви посмотрела на его профиль. Впервые она задумалась, насколько по-разному один и тот же день мог сломать их всех. Для неё тот день остался кошмаром из детства. Для него — днём, когда незнакомый солдат одним предложением сообщил мальчику, что родителей больше нет. И всё же сейчас происходящее слишком сильно напоминало прошлое. Снова война. Снова дети. Снова взрослые, которые были готовы уничтожать друг друга, пока самым простым способом заставить их сложить оружие оставался клинок у детского горла.

Нет. В этот раз всё должно было быть иначе.

— Тогда, я думаю ты поддержишь моё решение о том, чтобы спрятать где-нибудь Калидаса, Радху и ее.. дочь.. Адитью нужно будет выкрасть из резиденции Тхакур. Нужно поговорить с Эритом, сразу же как он придет с ночной службы. Адитья приедет к Дивали, тогда и отправим их.

Слова о дочери Радхи дались ей с короткой заминкой.

Дети не должны были платить за их войну. И уж тем более не должны были становиться оружием в чужих руках.

Иллиас несколько мгновений обдумывал её слова.

— Можем спрятать их в Дели.

Деви повернулась к нему всем корпусом.

— Дели?

— У меня там своя резиденция. Слуги, стража..

Она нахмурилась. За всё время их знакомства — а знали они друг друга едва ли не всю жизнь — она ни разу не слышала об этом.

— Откуда?

Иллиас улыбнулась. В его лице наконец появилось что-то привычное, почти вернувшее его из воспоминаний обратно на этот балкон.

— Часто появлялись мысли о том, как мне противна дюжина, что скопив состояние, я купил там резиденцию около пяти лет назад и много раз хотел уехать. Но не мог перестать раздражать дюжину своим существованием. — он усмехнулся. — Я хотел там быть с Амритой.. Но после её свадьбы были мысли все бросить и уехать..

Деви едва заметно нахмурилась. Амрита. Это имя всё ещё меняло его лицо. Совсем немного, настолько, что другой человек, возможно, ничего бы не заметил. Но Деви уже научилась видеть в Иллиасе то, что он старательно прятал за усмешками и безразличием.

Резиденция в другом городе. Дом, о котором никто из них не знал. Место, созданное для женщины, с которой он когда-то представлял совершенно другую жизнь. А потом Амрита вышла замуж. Дом остался. И Иллиас тоже остался.

— Почему остался?

Он не посмотрел на неё сразу. На несколько мгновений его взгляд снова ушёл вдаль, туда, где первые солнечные лучи уже касались полей.

— Скажу так.. Я не смог позволить себе оставить вас. А теперь... прошу меня простить, я должен отлучиться. Буду готовить все для отъезда детей Дюжины.

Деви ничего не ответила. Иллиас развернулся и направился обратно в комнату, а затем скрылся в глубине резиденции. Она проводила его взглядом. До самого конца. Даже когда его шаги уже стихли, Деви продолжала смотреть на пустой дверной проём. Он что-то недоговаривал. Она чувствовала это слишком отчётливо, чтобы списать на пережитое ночью напряжение. Его появление здесь. Чистая одежда. Рассказ о нападении. Теперь неожиданно обнаружившаяся резиденция в Дели, о которой за пять лет никто из них, кажется, даже не слышал. Слишком много маленьких деталей, каждая из которых сама по себе ничего не значила, но вместе они оставляли неприятное ощущение, будто Деви видела перед собой лишь половину картины, тогда как вторая оставалась намеренно скрыта от её глаз. И всё же что-то внутри заставляло ей ему верить. Не слепо. Не настолько, чтобы перестать задавать вопросы. Но достаточно, чтобы отпустить детей Дюжины туда, куда он скажет. Возможно, это и было настоящим доверием — не отсутствие сомнений, а готовность сделать шаг, несмотря на них.

Деви снова повернулась к рассвету. Оставались и другие дети Дюжины. Маньята Дикшит. И остальные, которых невозможно было просто среди ночи забрать из собственных домов, не вызвав вопросов у родителей, слуг и охраны. Одно дело — Калидас, находившийся под её защитой. Другое — дети семей, которые даже не подозревали о том, что над ними сгущалась опасность. Выкрасть их незаметно будет невозможно. Попросить отдать добровольно? Ещё более невозможно. А последствия любого решения теперь нельзя было предугадать.

Солнце тем временем медленно поднималось над горизонтом. Тёплый свет растекался по полям, касался верхушек деревьев, крыш домов и далёких дорог. Где-то начинали просыпаться люди. Открывались двери. Разжигался первый огонь. Кто-то готовил завтрак, кто-то собирался на работу, кто-то ещё спал, совершенно не подозревая, насколько близко к их привычной жизни подошла очередная война. Калькутта встречала новый день.бТа самая Калькутта, которую Деви знала всю свою жизнь. Город её детства.бГород Дюжины.бГород, в котором они любили, ненавидели друг друга, женились, рожали детей, хоронили родителей, строили дома и десятилетиями продолжали войну, начало которой некоторые из них уже едва могли вспомнить. Деви положила ладони на холодные каменные перила. Чувство в груди никуда не исчезло. Наоборот. С каждым новым лучом становилось только сильнее. Она смотрела на рассвет над полями и почему-то не могла избавиться от мысли, что видит всё это в последний раз именно таким. Спокойным. Целым. Знакомым. Будто город тоже ещё не знал, что эта ночь была лишь предупреждением. Что совсем скоро всё изменится. И, глядя на солнце, медленно поднимающееся над горизонтом, Деви впервые совершенно ясно подумала, что это может быть последний рассвет над той Калькуттой, которую они помнили.

***

Утром, когда Эрит вернулся после ночной службы, Дивия собрала остальных в своей резиденции. Ночь почти не оставила ей времени на отдых. Следы нападения успели убрать до рассвета, тела вынесли, кровь смыли с каменного пола, а слугам, которые не видели произошедшего собственными глазами, приказали не задавать лишних вопросов. И всё же резиденция Шарма больше не казалась такой, какой была ещё вчера. Стражи в коридорах стало больше, двери проверяли дважды, у входов появились вооружённые люди, а Архат лично следил за каждым, кто входил на территорию дома или покидал её. Словно сама резиденция поняла, насколько легко этой ночью смерть переступила её порог. Эрит согласился с предложением Иллиаса почти сразу. Возможно, потому что после ночной службы был слишком уставшим для долгих споров, а возможно, потому что понимал то же, что и Деви: если начнётся новая война, дети Дюжины первыми превратятся из наследников великих семей в заложников. Прошлое уже однажды показало им, насколько легко заставить целый народ сложить оружие, приставив клинок к горлу нескольких детей.

Сарасвати отнеслась к этой идее с сомнением, как и Рам. Отправить детей далеко от Калькутты, доверить их людям Иллиаса, спрятать в неизвестной резиденции в Дели, о существовании которой ещё вчера никто из них даже не подозревал, — всё это звучало слишком рискованно. Но куда опаснее было оставить их здесь. Поэтому выбора у них не было.

К полудню решение приняли окончательно. Сарасвати и Рам тайно отправились к Радхе и Индире. Нужно было сделать всё осторожно, не привлекая внимания Дюжины и особенно тех, кто мог задавать слишком много вопросов. Чем меньше людей знало о готовящемся отъезде детей, тем выше была вероятность, что к утру следующего дня они действительно окажутся далеко от Калькутты.

Эрит же остался. Он ждал вечера, когда сможет, возможно, в последний раз увидеться с братом. Никто не произносил этого вслух. Последний раз. За последние месяцы эти слова слишком часто становились правдой.

Деви приказала Архату незаметно выкрасть Адитью, а после отправиться вместе с Дианой и детьми Дюжины в Дели. Именно Архату она могла доверить их жизни. Не человеку Иллиаса, не одному из многочисленных стражников, чьи имена она порой даже не знала, а ему. Тому, кто столько лет находился рядом с семьёй Шарма. Если в дороге что-то случится, Архат не бросит детей. Если придётся защищать их — будет защищать. Если придётся выбирать между собственной жизнью и жизнью детей — Деви слишком хорошо знала, что он выберет. Никому другому она не могла доверять так, как ему. Оставалось ждать.

♫ 61 Весь день из окон своей резиденции Деви наблюдала за последними приготовлениями к ночи Дивали. Калькутта постепенно преображалась.

Во дворах развешивали украшения, у домов появлялись первые масляные лампы, женщины готовили праздничные наряды, слуги носили подносы со сладостями и фруктами, а с улиц всё чаще доносились голоса детей, для которых наступающий вечер означал лишь свет, подарки и возможность не ложиться спать дольше обычного. Народ ждал праздника. Деви же ждала войны. И от этого контраста становилось не по себе. Иногда ей хотелось открыть окно и закричать им всем, чтобы они уходили. Закрывали дома. Забирали детей и бежали как можно дальше от города, потому что всё происходящее вокруг — украшения, музыка, тысячи готовых к зажжению огней — казалось ей декорацией перед чем-то страшным. Но она ничего не говорила. Возможно, ничего и не произойдёт. Этой мыслью Деви пыталась успокаивать себя весь день. Возможно, нападение ночью было последней попыткой врага избавиться от них. Возможно, они сами настолько привыкли жить в ожидании очередного удара, что теперь видели угрозу в каждой тени. Слишком много «возможно». И слишком мало времени, чтобы проверить хотя бы одно из них. Пока Калькутта готовилась зажечь тысячи огней, Деви делала последний штрих перед сражением. Она читала. На столе перед ней лежали дневники Кайраса и Камала. Страницы, исписанные знакомыми почерками, казались едва ли не единственным способом хотя бы ненадолго вернуть людей, которых больше не было рядом. Деви медленно перелистывала лист за листом, иногда задерживаясь на одной строчке дольше необходимого, возвращаясь назад, перечитывая написанное вновь. Она искала ответы, хотя иногда ловила себя на том, что уже несколько минут смотрит на один и тот же абзац, совершенно не понимая смысла слов.бМысли были далеко. Вновь и вновь она возвращалась к ночному нападению. К наёмникам. К ложному сообщению о шахтах. К Аджиту, которого почему-то оставили живым. К Иллиасу, появившемуся в её резиденции именно тогда, когда был нужен. А затем появилось ещё кое-что. Днём Деви получила письмо от Амриты.

Она узнала почерк сразу и, оставшись одна, быстро вскрыла конверт. Амрита писала, что рано утром Радж встречался с каким-то мужчиной в маске. Они почти сразу скрылись в его кабинете. Амрите же приказали оставаться в спальне, поэтому узнать, о чём именно они говорили, она не смогла. Деви перечитала эту часть письма дважды. Потом в третий раз. Мужчина в маске. Слишком знакомая деталь после прошедшей ночи. Она медленно опустила письмо на стол. Амрите Деви ничего не сообщила о нападении. Чем меньше та знала сейчас, тем безопаснее было для неё самой. Особенно находясь под одной крышей с Раджем. Но встреча не давала покоя. Если Радж действительно был связан с теми, кто проник ночью в резиденцию Шарма, то мужчина мог прийти лишь с одной целью. Доложить о результате. Убийство семьи Шарма не удалось. И если нападали на Каттассери, то и там они потерпели неудачу. Значит, Радж уже мог знать, что Деви жива. Что Иллиас жив. Что первая попытка провалилась. Она поднялась из-за стола и подошла к окну.

Снаружи продолжались приготовления. Всё больше людей появлялось на улицах. Всё больше украшений возникало на фасадах домов. К вечеру город должен был сиять так ярко, что ночь почти исчезнет.

А если дело было не в ночном нападении? Если мужчина в маске пришёл не отчитываться? Если они обсуждали сегодняшний вечер?

Дивали. Идеальное время. Люди выйдут на улицы. В домах будет полно гостей. Повсюду огни, шум, музыка, фейерверки. Один выстрел легко затеряется среди десятков других звуков, а появление незнакомца среди сотен празднично одетых людей едва ли привлечёт внимание. Неужели что-то планируется именно в ночь Дивали?

Деви медленно сжала пальцы. Она ненавидела неизвестность. Врага, стоящего перед тобой с оружием, можно убить. Врага, имени которого ты не знаешь, приходится ждать.

Так прошёл остаток дня. В ожидании. Солнце медленно опускалось к горизонту, а вместе с ним Калькутта начинала зажигать первые огни. Когда в комнату вошли слуги и сообщили госпоже, что пора готовиться к празднику, Деви закрыла дневник. Несколько мгновений ладонь оставалась лежать на обложке. Кайрас. Камал. Двое мужчин, которых она когда-то считала своей защитой. Теперь защищать себя ей предстояло самой.

Деви поднялась. Слуги помогли ей переодеться в праздничное сари, тщательно уложили волосы, поправили украшения. Ткань была дорогой, тяжёлой, расшитой так искусно, как и полагалось наряду госпожи Шарма в одну из важнейших ночей года. На шею легли драгоценности, запястья скрылись под браслетами, в волосы вплели украшения.

Когда всё было закончено, из зеркала на неё смотрела именно та Дивия Шарма, которую сегодня ожидали увидеть.

Госпожа великого рода. Наследница. Одна из Дюжины. Спокойная. Безупречная. Готовая праздновать вместе со всеми.

Деви дождалась, когда слуги закончат последние приготовления. А затем, оставшись на несколько мгновений одна, подошла к сундуку. Достала кинжал. Посмотрела на собственное отражение в стали и медленно приподняла край праздничного сари. Клинок она спрятала на ноге, туго подвязав его тканью так, чтобы оружие оставалось незаметным под многочисленными складками.

Проверила один раз. Затем второй. Кинжал не мешал идти и не был виден. Только после этого Деви опустила ткань.

Снаружи раздались первые звуки праздника. Она подняла глаза на своё отражение. Сегодня Калькутта будет праздновать победу света над тьмой. Деви лишь надеялась, что к рассвету у этого праздника не появится совершенно другой смысл. ♫

23 часа и 37 минут до убийства Дюжины.

Дивали всегда считался праздником света. Из поколения в поколение люди зажигали тысячи огней, веря, что они способны разогнать тьму, что добро неизменно одерживает верх над злом, а надежда сильнее любого отчаяния. В этот день улицы сияли золотом лампад, дома наполнялись смехом, ароматами благовоний и праздничных угощений, а сердца — той почти детской верой в лучшее будущее, которую люди позволяли себе хотя бы раз в году, откладывая в сторону тревоги, обиды и страх перед завтрашним днём. Казалось, что сама ночь отступает перед мерцанием бесчисленных огней, растворяясь в их тёплом сиянии, и даже самые тёмные переулки Калькутты на несколько часов переставали казаться мрачными. Но свет всегда казался ярче всего именно перед наступлением настоящей тьмы.

Дивия направлялась в багги на главную площадь, где должен был проходить главный и последний день праздника. Она сидела прямо, сложив руки поверх праздничного сари, и смотрела на проплывающие за окном улицы, которые сегодня было почти невозможно узнать. Тысячи маленьких огней горели вдоль дорог, на ступенях домов, под окнами, на балконах и во внутренних дворах. Их отражения дрожали в стёклах и витринах, золотыми пятнами скользили по лицам прохожих и дробились в украшениях женщин, вышедших встречать праздник.

Калькутта сияла. Повсюду были люди. Женщины в праздничных сари шли целыми семьями, придерживая детей за руки, мужчины останавливались у лавок и разговаривали, торговцы перекрикивали друг друга, предлагая сладости, цветы и украшения. Где-то танцевали прямо посреди улицы, где-то уже начинали петь, а дети носились между взрослыми, совершенно не замечая той тревоги, которая последние месяцы медленно проникала в город. Дивия смотрела на их улыбки, танцы, песни, разговоры и всё чаще ловила себя на одной и той же мысли. Этот Дивали мог стать последним мирным праздником в их жизни. Не последним Дивали. Последним именно таким. Когда люди ещё могли выйти из домов, не опасаясь выстрелов. Когда дети могли потеряться в толпе, и самым страшным для родителей было несколько минут поисков, а не мысль о том, что ребёнка могли забрать намеренно. Когда музыка означала праздник, а громкие звуки вдалеке не заставляли людей гадать, был ли это очередной фейерверк или взрыв.

Музыка раздавалась из каждого угла города, а голоса становились всё громче по мере приближения к площади. Дюжина ехала в экипажах. Как и каждый год. Старая традиция, существовавшая, казалось, столько же, сколько и сама Дюжина.

Каждое багги было украшено цветами, гирляндами из цветов и огнями, чтобы люди издалека могли видеть приближение великих семей. Когда-то одного появления этой процессии было достаточно, чтобы улицы наполнялись криками восторга, а люди теснились вдоль дороги, стараясь хотя бы мельком увидеть тех, чьи фамилии десятилетиями произносились почти с благоговением. Порядок тоже оставался неизменным. Первыми ехали Басу. За ними Дубей. Затем Шарма, Тхакур и остальные. Только теперь в этой привычной последовательности зияла пустота, которую невозможно было скрыть никакими цветами и огнями. Семьи Рай больше не было в Дюжине. Ещё два года назад сама мысль об этом показалась бы Деви невозможной. Дюжина была чем-то постоянным, существовавшим задолго до её рождения и, как ей когда-то казалось, обязанным существовать после её смерти. Менялись поколения, умирали старшие, рождались наследники, но фамилии оставались. Теперь исчезали и они. Иллиас отказался от собственного багги на этот вечер. Он ехал вместе с Эритом и Дивией, что наверняка уже породило достаточно разговоров среди тех, кто привык искать скрытый смысл даже в том, кто с кем появился на празднике.

Эрит почти всё время молчал. Деви несколько раз замечала, как напрягались его плечи. Позади ехало багги его семьи. Он чувствовал взгляды родителей на своей спине, чувствовал их даже тогда, когда между экипажами оказывались люди, и всё же ни разу не обернулся.

— Адитья. Когда Архат его выкрадет? — тихо спросил Тхакур.

— Думаю, что он уже отправился в резиденцию твоих родителей. — ответила Деви.

— Поезд отъедет через час. Думаю, что мы сможем скрыть твое отсутствие, чтобы ты смог попрощаться с ним на вокзале.

Эрит кивнул. Всего один короткий жест. Но Деви заметила, как после этих слов изменилось его лицо. Возможно, потому что никто из них не хотел произносить очевидное: это действительно могло стать последней встречей братьев.

Если всё закончится хорошо, Адитья вернётся. Если нет... Деви отвела взгляд. Сегодня было слишком много мыслей, которые лучше было не заканчивать. Она вновь посмотрела на народ. Сначала ничего необычного не заметила. Те же толпы. Те же праздничные наряды. Те же огни. Но спустя несколько минут Деви поняла, что именно всё это время казалось ей неправильным.

Никто не радовался Дюжине. Не так, как раньше. Люди смотрели на украшенные улицы, на танцующих, на детей, на торговцев, на всё что угодно — только не на проезжающие мимо багги. Кто-то демонстративно отворачивался. Кто-то продолжал разговор, словно процессии великих семей вообще не существовало. Несколько женщин у края дороги о чём-то тихо перешёптывались, провожая экипажи тяжёлыми взглядами.

Деви заметила мужчину, который посмотрел в сторону первых багги, а затем сплюнул на землю.

Ещё несколько месяцев назад, даже не лет, подобное было немыслимо.

— Народ не так глуп, как считает Золотой Дуэт. Они и без помощи предателя чувствуют, что мы воюем против друг друга. — произнес Иллиас.

Деви посмотрела на него. Он, казалось, совсем не был удивлён происходящим. Возможно, потому что Иллиас никогда не разделял их слепой уверенности в том, что Дюжина была для народа чем-то большим, чем несколько богатых семей, которым однажды позволили решать слишком многое.

— Ты прав. — Деви тяжело выдохнула.

Она снова отвернулась к улице. Ей всё ещё было сложно поверить, насколько сильно изменился её мир всего за один год. Раньше во время парада Дюжины люди дрались за места в первых рядах. Приходили заранее, занимали лучшие участки вдоль дороги, поднимали детей на плечи, чтобы те смогли увидеть украшенные багги. Деви помнила крики, цветы, летевшие под колёса, восторженные лица людей, которые тянули руки в их сторону так, словно одно прикосновение к представителю Дюжины могло сделать их собственную жизнь немного лучше.

Когда-то ей это нравилось. Особенно в детстве. Она вспомнила один Дивали. Ей было около девяти. Тогда рядом сидел Кайрас.

Воспоминание пришло настолько неожиданно и оказалось настолько живым, что на мгновение взрослые лица вокруг исчезли. Деви снова была маленькой. Она сидела в праздничном багги, едва способная оставаться на месте от восторга, и без конца махала людям обеими руками. Каждый новый крик из толпы заставлял её улыбаться ещё шире. Она поворачивалась то в одну сторону, то в другую, стараясь успеть поприветствовать всех сразу, а украшения в волосах постоянно съезжали от резких движений. Кайрас сначала терпел. Потом просил её сидеть смирно. Она слушалась несколько секунд. А потом снова начинала махать. В конце концов он просто сдался.

Деви почти могла вспомнить выражение его лица в тот момент — смесь усталости, недовольства и едва скрываемой улыбки, которую он никогда не умел достаточно хорошо прятать от неё. (кат-сцена 24)

Тогда она была уверена, что люди любят их. Не боялись. Не преклонялись перед фамилией Шарма. Именно любили.

Для девятилетней Деви между Дюжиной и народом существовало простое, почти сказочное соглашение: они защищали людей, а люди любили их за это.

Когда именно всё изменилось? Она не знала. Возможно, всё начало рушиться задолго до её рождения, просто ребёнком Деви не могла этого увидеть. Возможно, люди улыбались им тогда по той же причине, по которой теперь предпочитали отводить глаза. А может, Дюжина действительно когда-то заслуживала той любви, которую получала, но за годы слишком привыкла считать её чем-то вечным.

Деви смотрела на лица вдоль дороги. Никто больше не пытался приблизиться. Никто не бросал цветы под колёса. Никто не поднимал детей повыше, чтобы показать им великие семьи. И сердце Деви ранило вовсе не то, что прежнее величие Дюжины исчезло. Не потерянное преклонение. Не отсутствие восторженных криков. Не то, что люди больше не смотрели на них снизу вверх. Её ранило другое. Ушла любовь. Та самая любовь, существование которой когда-то казалось ей настолько естественным, что Деви даже не задумывалась, чем её заслужили. И самое страшное заключалось в том, что народ не отнял её у Дюжины без причины. Они сами заставили людей разлюбить себя, сами потеряли уважение. Годами совершали ошибки, закрывали на них глаза, воевали друг с другом, ставили фамилии выше человеческих жизней, называли традициями то, что давно превратилось в жестокость, и продолжали считать себя защитниками народа, даже когда народ уже перестал чувствовать себя защищённым. Но почти никто в Дюжине этого не замечал. Или не хотел замечать.

Багги продолжали двигаться к площади в том же порядке, что и десятилетия назад.

Басу. Дубей. Шарма. Тхакур. Банерджи. Остальные.

Украшенные цветами, гирляндами и сотнями маленьких огней, они всё ещё выглядели величественно. Почти так же, как в детских воспоминаниях Деви. Только теперь она впервые увидела эту процессию глазами людей, стоявших вдоль дороги. И поняла, что величие, которым не восхищаются, очень быстро начинает напоминать похоронную процессию.

Они прибыли на праздник через несколько минут. Стали по очереди выходить из багги, слуги им подавали руки. Они шли в шатер, подготовленный для них. Даже англичане собрались на праздник, но заняли на балконах ресторанов или своих квартир. На улице была только индийская часть населения.

Видия и Радж заняли место на софе, Сарасвати и Рам сели рядом с Деви, Иллиасом и Эритом и самого края шатра. Роль Дюжины в этой постановке была крайне проста, сидеть и наблюдать за праздником. Как танцуют девадаси, мастера огня, сражения мужчин в бою. И последнему Деви тихо усмехнулась. Не хватает Камала и Дорана, они бы устроили самое зрелищное шоу, но один был мертв, а другого должны были казнить. Сообщения от барона Баксли не была, касаемо ее просьбы. Хотя было и неудивительно, ведь она попросила о сложном, почти невыполнимом, но это позволило ей затянуть время.

Над самой площадью висели сотни фонарей. Их золотистый свет отражался в шелковых тканях, драгоценностях и полированных металлических украшениях. В воздухе смешались запахи жасмина, сандала, благовоний и сладостей. Со всех сторон доносилась музыка.

Сначала на круглую сцену перед шатром вышли девадаси. Под мерный ритм таблы женщины двигались плавно и величественно, словно не касаясь земли. Их яркие сари переливались в свете лампад всеми оттенками золота и рубина. Тонкие браслеты на запястьях звенели при каждом жесте, а колокольчики на щиколотках отбивали сложный ритм вместе с музыкантами. Каждое движение что-то означало. Легкий поворот головы рассказывал древнюю историю. Взмах руки изображал полет птицы. Взгляд, брошенный через плечо, говорил больше целого монолога. Толпа завороженно наблюдала за танцем. Когда музыка смолкла, площадь взорвалась аплодисментами.

Следом начались поединки. На арену вышли мужчины в традиционных одеждах воинов. Под светом факелов сверкнули клинки. Первый удар прозвучал как раскат грома. Сталь столкнулась со сталью, рассыпая искры. Бойцы двигались стремительно и красиво, превращая смертельное искусство в настоящее представление. Они кружили друг вокруг друга, наносили молниеносные удары, уходили от атак в последний момент и вновь сходились в центре площадки. Толпа ревела от восторга. Дети забирались на плечи родителей, чтобы лучше видеть происходящее. Но даже это оказалось лишь прологом. Когда окончательно стемнело, музыканты заиграли быстрее, а на площадь вышли мастера огня. В руках каждого вращались длинные шесты с горящими наконечниками. Огонь ожил. Пылающие круги описывали в воздухе замысловатые узоры. Танцоры кружились всё быстрее и быстрее, превращаясь в размытые силуэты среди огненных вихрей. Казалось, будто сами духи пламени сошли на землю ради праздника. А затем один из мастеров сделал шаг вперед. Он запрокинул голову и выдохнул. В ночное небо взметнулся огромный столб огня. Толпа ахнула. Следом второй артист выпустил пламенную дугу, третий — целый огненный цветок, расцветший над ареной. На лицах зрителей заиграли оранжевые отблески, а в их глазах отражались языки пламени. Крики восхищения смешались с музыкой и треском факелов. В этот момент всё выглядело идеально. Слишком идеально.

Амрита хотела пересесть к друзьям, но Радж остановил её одним взглядом. Это заметила Сарасвати, она прищурилась со злостью и ехидно улыбнулась.

— Мы не кусаемся, господин Дубей. Так переживаете за свою жену, мы её не украдем, не переживайте.

— У каждого есть свое место, госпожа Басу. Если вы нарушили посадку, то..

— Амрита, ты имеешь право сидеть не только около мужа. Так что, можешь сесть с Деви. — произнесла Видия с приторной улыбкой. За её предложение стояла не доброта, а желание уколоть Раджа.

Амрита слабо улыбнулась и села на подушку между Деви и Рамом. Иллиас же наблюдал за перекладками Золотого Дуэта вскинув бровь, а затем закатил глаза.

— Эрит, не хочешь выйти со мной? — Иллиас многозначительно посмотрел на Эрита. Тот кивнул. Они поднялись со своих мест и направились в улочку за шатром. Там их ждал Архат.

— У тебя есть двадцать минут, чтобы попрощаться с Адитьей. Поторопись, иначе заподозрят.

— Спасибо. — Эрит кивнул и оседлал одну из лошадей, которых держал Архат.

Иллиас осмотрелся по сторонам и направился в толпу.

После выступления мастеров огня музыка не стихла. Напротив. Казалось, весь город превратился в единый живой организм, сердце которого билось в такт барабанам. По площади непрерывно двигались люди. Женщины в ярких сари, расшитых золотыми нитями, смеялись и обменивались сладостями. Дети носились между рядами лавок с бенгальскими огнями в руках. Торговцы громко зазывали покупателей, предлагая пряности, украшения, фигурки богов и свежие гирлянды из цветов.

Над головами качались тысячи маленьких лампад. Они висели на балконах, украшали крыши домов, оплетали колонны храмов и ветви деревьев. Свет был повсюду. Мягкий, теплый, живой. Словно сами звезды решили спуститься на землю. Из-за толпы доносился аромат жареных орехов в карамели. Чуть дальше готовили джалеби — золотистые спирали теста шипели в кипящем масле, прежде чем отправиться в густой сахарный сироп. Рядом продавали ладду, украшенные серебряной фольгой, и маленькие пирожные из фисташек и шафрана. Воздух был настолько насыщен запахами, что от одного вдоха кружилась голова. Музыканты сменяли друг друга. Где-то играли на ситаре, где-то звучала флейта бансури, а чуть дальше десятки барабанщиков устроили настоящее состязание, стараясь перекричать друг друга. Толпа хлопала в ладоши, подхватывала ритм и танцевала прямо на улицах. В небо взлетела первая праздничная ракета. Затем вторая. Третья. Ночь расцвела сотнями огней. Красные вспышки превращались в золотые водопады, зеленые искры рассыпались над крышами домов, а серебряные звезды медленно опускались к земле, отражаясь в глазах людей. Каждый новый фейерверк сопровождался восторженным гулом толпы. Даже самые серьезные взрослые на несколько мгновений становились детьми. За пределами площади тянулись бесконечные ряды дий — маленьких глиняных светильников. Их огоньки дрожали на ветру, но не гасли. Сотни. Тысячи. Десятки тысяч.

Они освещали дороги, дворы, лестницы и даже берега реки. С высоты птичьего полета весь город, должно быть, выглядел как огромное золотое море. И среди этого моря света люди забывали о своих заботах. О войнах. О долгах. О старых обидах. О завтрашнем дне. В эту ночь для народа существовал только Дивали. Только музыка, смех, сладости, танцы и бесконечное мерцание огней, отражавшихся в темной глади неба. Будто весь мир решил хотя бы на один вечер поверить, что свет действительно способен победить любую тьму.

Но в шатре Дюжины все было иным. Строгие лица, тихие перешптывания.

Из толпы к ним вышел Иллиас держащий в пергаментах несколько джелеби - для Сарасвати, Амриты, Деви и Рама.

— Разбирайте пока горячие. — он протянул их друзьям? Да, наверное друзьям.

— Иллиас, мы не должны есть уличную еду. - строго произнесла Деви.

Иллиас буквально плюхнулся на свою подушку, прожевывая сладость.

— Неужели нам нужно умереть с голоду? Ночь только началась.

— Где Эрит? — спросил господин Тхакур.

— Где-то в толпе. Он тоже хотел что-то принести, скоро вернется. — без намека на сомнение окружающих и с уверенностью произнёс Иллиас.

— Спасибо, Иллиас. — тихо шепнула Амрита, стараясь не сильно смотреть на молодого человека.

— Не отравил? — спросила Сара.

— У меня же не было твоего яда с собой, Сарасвати. — он ухмыльнулся.

Сара закатила глаза, Деви прожевав обратилась к Каттассери.

— Откуда такое хорошее настроение и доброта?

Он тихо усмехнулся, вдыхая аромат праздника.

— Скажу так, вы мне не противны.

Дивия со скептицизмом посмотрела на него и покачав голой, усмехнулась. — Ты тоже мне приятен, Иллиас Каттассери.

Он подмигнул ей и продолжив кушать десерт.

— Это был комплимент? — Сарасвати удивленно подняла бровь. — Запишите дату.

— Не льсти себе. — отозвался Иллиас. — Просто праздничное настроение.

— От тебя оно звучит подозрительно.

— Больше никогда ничего подобного не услышите.

Амрита тихо рассмеялась. Все замерли. Смех девушки был настолько редким явлением, что на неё одновременно посмотрели сразу несколько человек. Амрита мгновенно смутилась и опустила взгляд.

Иллиас же не выдержал и задержал на ней свой нежный взгляд дольше необходимого. Как же он хотел, чтобы она смеялась каждый день.

На одно короткое мгновение Деви даже позволила себе поверить, что всё ещё можно исправить. Что последний бой ещё не начался. Что после него у них вообще будет какое-то «после».

В этот момент в шатер зашел Эрит.

— Прошу прощения за задержку.

Эрит натянул улыбку и старался сделать её настолько естественной, насколько мог.

В обеих руках он держал свертки, перевязанные бечёвкой.

— Если это ещё одна порция сладостей, Махарани тебя убьёт. — заметила Сара.

— Вы ничего не понимаете. — Эрит торжественно опустился рядом. — Это самосы.

— Мы обречены. — простонал Иллиас.

— Сказал человек, который десять минут назад притащил джелеби. — заметил Рам.

— Это другое.

— Чем?

— Я был первым.

Снаружи снова прогремел фейерверк. Яркая золотая вспышка озарила шатёр, на мгновение осветив лица всех присутствующих. Может на них и смотрели с удивлением или неприязнью другие члены дюжины, но они просто наслаждались праздником.

Иллиас доел последний кусочек самосы и внезапно поднялся на ноги.

— Всё, я больше не могу.

— Что именно? — спросил Рам.

— Сидеть.

Он обвел рукой шатёр, словно представлял суду неопровержимые доказательства.

— Послушайте.

Все невольно замолчали. За пределами шатра звучали барабаны. Где-то совсем рядом смеялись люди. Толпа подхватывала очередную песню, хлопая в ладоши в такт музыке. Праздник жил своей жизнью.

— Мы идём танцевать.

В шатре повисла тишина.

— Нет. — первой ответила Сара.

— Нет. — поддержала её Амрита.

— Нет. — произнёс Рам, даже не поднимая головы.

— Это было не предложение, а призыв к действию. — сказал Иллиас.

— Эрит?

— Возможно.

— Отлично.

— Я сказал «возможно».

— Для меня это уже победа.

Иллиас повернулся к Деви.

— Ну?

Девушка посмотрела на толпу за пределами шатра. Там кружились люди, смеялись дети, сверкали огни. Она уже почти согласилась, когда раздался строгий голос Видии.

— Нет.

Все обернулись.

— Мы прибыли сюда не развлекаться. — холодно произнесла женщина. — Мы представляем Дюжину. Вы должны помнить о своём положении.

— Мы сидим здесь уже несколько часов. — заметил Иллиас.

— И продолжите сидеть. Таковы правила.

Видия наградила его таким взглядом, что он мгновенно сделал серьёзное лицо.

Деви неожиданно поднялась.

— А я думаю, он прав.

Несколько членов дюжины удивлённо посмотрели на неё.

Она взглянула на танцующих людей.

Снаружи очередной фейерверк расцвёл золотыми цветами над ночным небом.

— В этом и есть смысл Дивали. — спокойно сказала Деви. — Люди приходят сюда не для того, чтобы наблюдать за праздником со стороны.

Она посмотрела на Видию.

— Они становятся его частью.

Музыка снаружи стала громче. Толпа дружно захлопала в ладоши, поддерживая танцоров.

— Мы месяцами живём так, словно завтра наступит конец света. — продолжила Деви. — Постоянные споры, расследования, подозрения... Даже сейчас мы сидим друг напротив друга, будто ждём удара в спину.

Никто не возразил. Потому что она была права.

— Хотя бы один вечер мы можем позволить себе быть обычными людьми.

Видия долго смотрела на неё.

— И кто будет отвечать, если что-то случится?

— Я. — ответила Деви.

— И я. — добавил Иллиас.

— И я. — сказал Рам.

— И я. — немедленно заявил Эрит.

— Амрита?

Все посмотрели на девушку. Та замерла, будто её застали врасплох.

— Нет.

— Почему?

— Потому что там слишком много людей.

— Это буквально определение праздника. — заметил Рам.

— Именно поэтому нет.

Он хотел что-то ответить, но заметил, как Амрита сжала пальцы на ткани своего платья. И промолчал. Дело в Радже.

— Хорошо. — неожиданно мягко сказал Иллиас. — Тогда оставайся здесь.

Амрита благодарно улыбнулась. На секунду между ними повисло неловкое молчание. Затем Иллиас хлопнул в ладоши.

— Отлично. Остальные идут.

— Мы ещё не согласились. — возмутилась Сара.

— Уже согласились. Пойдёмте уже.

Иллиас двинулся впереди всех. За пределами шатра, что держал их в тени, их ждало море света. И впервые за долгое время Деви почувствовала не приближение битвы. А желание просто прожить этот вечер.

Толпа приняла их мгновенно. Стоило Деви, Иллиасу, Раму, Саре и Эриту выйти на площадь, как они растворились среди сотен людей, словно капли воды в реке.

♫ 62 Музыка гремела со всех сторон. Барабаны отбивали быстрый ритм, звонкие голоса певцов перекликались друг с другом, а тысячи ладоней одновременно хлопали в такт. Кто-то схватил Эрита за руку и втянул в круг танцующих.

— Эй!

Через секунду он уже смеялся громче всех.

— Я не знаю этот танец!

— Теперь знаешь! — крикнул ему какой-то старик.

Толпа дружно расхохоталась.

Иллиас выглядел так, будто ждал этого момента весь вечер. Он легко подхватил ритм, хлопая в ладоши вместе с окружающими. Люди выстроились в большой круг, двигаясь сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее. Шаг вправо. Хлопок. Шаг влево. Поворот. Снова хлопок. Пёстрые одежды мелькали перед глазами, золотые украшения сверкали в свете лампад, а музыка словно проходила сквозь тело, заставляя двигаться даже тех, кто не собирался танцевать.

Сара держалась дольше всех. Целых три минуты. После чего какая-то пожилая женщина бесцеремонно схватила её за обе руки.

— Нет.

— Дитя, сегодня Дивали.

Это оказался аргумент, против которого Сара почему-то не нашла ответа.

Через несколько мгновений она уже кружилась вместе со всеми, закатывая глаза каждый раз, когда кто-нибудь говорил ей улыбнуться.

Иллиас увидел это и чуть не умер от смеха.

— Только попробуй что-нибудь сказать.

— Не посмею.

— Ты уже смеёшься.

— Это разные вещи.

Рам наблюдал за происходящим со стороны, пока маленький мальчик лет семи не протянул ему бенгальский огонь.

— Почему вы не танцуете?

— Я танцую плохо.

— Это праздник. Тут все танцуют плохо.

Рам несколько секунд смотрел на ребёнка.

Затем неожиданно улыбнулся и вышел в круг.

Деви заметила это и почувствовала, как что-то тёплое разливается внутри. Кажется, она впервые за долгое время увидела Рама настолько расслабленным.

Музыка становилась всё быстрее. Певцы затянули древнюю праздничную песню, и вскоре её подхватила вся площадь. Тысячи голосов слились воедино. Кто-то попадал в ноты. Кто-то безнадёжно фальшивил. Никого это не волновало. Люди пели громко, искренне и от всего сердца. Деви сначала просто слушала. Потом поймала себя на том, что знает слова. Потом начала подпевать. А затем уже смеялась вместе со всеми. Рядом кружился Иллиас. Эрит умудрялся одновременно танцевать, подпевать и есть какие-то сладости, неизвестно где добытые. Сара окончательно перестала сопротивляться происходящему. Даже её строгий взгляд стал мягче. На площади больше не было членов Дюжины. Не было воинов. Не было будущих героев или жертв. Не было людей, которые подозревали друг друга и готовились к последней битве. Были только молодые люди, потерявшиеся среди света тысяч лампад.

Люди, которые смеялись так, словно впереди их ждала целая жизнь. В какой-то момент Деви подняла голову. Над ними расцветали фейерверки. Золотые искры медленно падали с неба, отражаясь в глазах окружающих. Музыка гремела. Толпа пела. Огни сияли. И впервые за многие месяцы Деви перестала думать о войне. Она просто жила этим мгновением. Не зная, что именно такие моменты люди вспоминают сильнее всего, когда всё заканчивается. ♫

К шатру прибыл гонец от барона Баксли. Это был английский солдат, с позволения Золотого Дуэта он прошел через стражу и склонив голову и сев на одно колено протянул им письмо от барона. Видия и Радж прочитали его вместе и посмотрели друг на друга. Из-за закрытых границ, часть мира считает, что дюжина мертва, а Великобритании это скрывает. Барон попросил собраться дюжину вместе завтра в парламенте, чтобы сделать докозательство того, что они живы — фотографию.

В момент, когда Видия оглашала членам дюжины письмо генерал-губернатора, Дивия с остальными зашла в шатер. Она застыла на месте. Думают, что погибли? Почему?

18 часов до убийства Дюжины в Парламенте.

♫ 63 Праздник подходил к концу и переходил к своей главной части. В этот момент фейерверки переставали застилать небо, люди петь и танцевать. Индия погружалась в траур. Мгновение памяти.

И по заветам поколений, сквозь годы и столетия, народ Индии в праздник Дивали спускался к реке, чтобы почтить память ушедших и погибших от зла, болезней и войны, а также попросить Тёмную Мать о том, чтобы она дала свет тем, кто всё ещё оставался в мире живых. Так делали их родители. Родители их родителей. И те, чьи имена уже давно стёрлись из семейной памяти, оставшись лишь на пожелтевших страницах старых книг и в историях, которые рассказывали детям перед сном.

Менялись поколения, рушились дома, заканчивались войны и начинались новые, великие фамилии возвышались и исчезали, а люди всё равно возвращались сюда, к воде, неся в руках маленький огонь, потому что порой человеку необходимо было верить хотя бы в то, что одна крохотная свеча способна провести сквозь тьму того, кого уже невозможно взять за руку.

Первыми к реке всегда спускались члены Дюжины. Именно они начинали завершение праздника. Когда процессия появилась у верхних ступеней, шум за их спинами постепенно стих. Музыка продолжала звучать где-то далеко, город всё ещё сиял тысячами огней, но здесь, у реки, праздник приобретал совсем другое значение.

Они спускались медленно. В руках каждого находилась свеча, установленная на небольшой деревянной доске. Её держали по краям обеими руками, осторожно, почти бережно, защищая пламя от ветра. По обеим сторонам широкой лестницы лежали цветы. И горели свечи. Тысячи. Миллионы.

Они спускались почти до самой воды, превращая лестницу в огромную золотую дорогу, а тёплое пламя отражалось в украшениях, глазах и лицах тех, кто шёл вниз.

Самыми тяжёлыми праздниками Дивали за последние столетия были в 1880 и 1895 годах. В 1880 году народ потерял слишком многих. Родных. Близких. Друзей. Людей, которых ещё совсем недавно провожали утром из дома, совершенно не предполагая, что вечером те уже не вернутся.

Тогда горе не делилось на семьи и фамилии. Оно было общим. Почти в каждом доме оставалось пустое место за столом, одежда человека, которому она больше никогда не понадобится, любимая чашка, забытая книга, детская игрушка — всё то, что после смерти неожиданно приобретает такую ценность, будто в простых вещах можно сохранить хотя бы часть ушедшего.

А в 1895 году народ потерял тех, кого долгие годы считал своим светом и спасением. Большую часть членов Дюжины. Тот Дивали был другим. Тогда никто не пытался сохранять достоинство. Кто-то плакал. Кто-то кричал от боли, слишком долго сидевшей внутри и наконец получившей возможность вырваться наружу. Люди опускались на колени прямо у воды, прижимали к груди портреты погибших, называли их имена, будто надеялись, что те услышат.

Сейчас всё было иначе. Никаких криков. Никаких рыданий. Лишь молчаливый траур, происхождение которого, казалось, не понимали до конца даже сами люди.

Каждый ощущал, что их мир изменился. Но никто ещё не знал, как именно. И в какую сторону.

Деви помнила Дивали 1895 года. Помнила слишком хорошо. Тогда слёз не скрывали даже некоторые члены Дюжины. Семья Банерджи кричала от боли после потери дочери, и этот крик Деви ещё долго слышала во сне.

Она помнила Камала. Его глаза тогда застилала пелена слёз, которым он упрямо не позволял пролиться. Он стоял прямо, стиснув челюсти так сильно, что на скулах выступили желваки, будто если хотя бы одна слеза покинет его глаза, вместе с ней рухнет всё то самообладание, за которое он держался.

А сама Деви почти ничего не чувствовала. Только пустоту. Огромную, бесконечную пустоту там, где раньше был Кайрас. Она смотрела на пламя своей свечи и не понимала, почему оно продолжает гореть, если его больше нет. Почему люди продолжают разговаривать. Почему наступает утро. Почему река продолжает течь. Почему мир вообще продолжает существовать, когда её брата в нём больше не было. Только молчаливые слёзы, одна за другой стекавшие по её щекам, выдавали то горе, которое сама Деви тогда ещё не умела назвать словами. Но она не знала, каким был Дивали год назад. Тогда Деви находилась далеко от Калькутты, проходя реабилитацию в горной резиденции. И впервые за всю историю их праздника вместе с Дюжиной к реке спустился англичанин. Одинокий. Покинутый. Разбитый. Кристиан де Клер.

Он шёл вместе с остальными, не обращая внимания на удивлённые взгляды, перешёптывания и плохо скрываемый гнев тех, кто считал само присутствие англичанина на священном празднике оскорблением. Кристиан не смотрел на них. В тот вечер ему было всё равно, что о нём думает Дюжина. Всё равно, имеет ли он право находиться здесь. Всё равно, что скажут завтра. В его руках была такая же свеча. И когда он опустился у воды, его просьба оказалась всего одна. Чтобы та, которую он полюбил, была жива. Чтобы с ней всё было хорошо. Чтобы зло никогда не смогло взять над ней верх, а добро освещало её путь до самого конца долгой и красивой жизни, которой она была достойна. Он не просил, чтобы Деви вернулась к нему. Не просил, чтобы однажды снова полюбила. Только жила. Этого было достаточно.

Теперь прошёл год. И Деви снова находилась здесь. Сама.

Не зная, что однажды мужчина, которого она пыталась вычеркнуть из собственной жизни, стоял на том же месте и просил для неё именно той жизни, с которой она сама уже почти успела попрощаться.

(кат-сцена 25) Члены Дюжины одновременно стояли у края набережной. Шум города остался где-то далеко. Перед каждым горело маленькое пламя. И каждый просил о своём. Кто-то — о победе. Кто-то — о спасении. Кто-то — о смерти того, кого считал врагом. Возможно, среди них были и те, кто просил Тёмную Мать помочь уничтожить человека, стоявшего сейчас всего в нескольких шагах. Но так или иначе, каждый помнил потерю. Каждый отдавал этой свече память о погибшем близком. Сарасвати смотрела на своё пламя и просила о счастье для Радхи. О вразумлении матери. О свободе для Дорана. И о спокойной жизни для души её отца в Тамас-Витала. Пусть хотя бы там ему больше не придётся воевать.

Рам просил о спокойствии в Тамас-Витала для родителей. А для брата — о ясном уме. Чтобы тот наконец посмотрел на мир вокруг себя и увидел то, чего Рам уже больше не мог не замечать: его мысли о войне, о победе над Басу, о необходимости любой ценой сохранить величие семьи Дубей были заблуждением. Величие ничего не стоило, если ради него приходилось хоронить собственных близких.

Эрит просил о спасении душ матери и отца. Даже после всего. Даже после предательства. Даже после того, как они разрушили слишком многое из того, что когда-то было для него священным. Они всё ещё оставались его родителями. А затем его мысли коснулись брата. Адитья. Пусть у него будет счастливое будущее. Пусть хотя бы ему никогда не придётся стоять здесь и просить у маленького огонька о том, о чём сегодня просили они.

Амрита смотрела на пламя и просила о счастье для Иллиаса. Чтобы он жил дальше. Чтобы однажды перестал держаться за то, чего больше не мог получить. Чтобы нашёл человека, рядом с которым сможет быть счастлив так, как когда-то мечтал быть счастливым с ней. А затем её мысли коснулись Камала. По щеке медленно скатилась слеза. Первый Дивали без него. От этой мысли внутри всё сжалось. Она попросила для него новой жизни. Такой, где Камал будет жив. Где он будет счастлив. Где не будет войны Дюжины, предателя, смертей и бесконечной необходимости выбирать между людьми, которых любишь. И ещё Амрита хотела попросить у него прощения.юЗа Раджа. За собственный выбор. Потому что прекрасно знала: Камал не одобрил бы её решения связать жизнь с человеком, оказавшимся предателем.бКогда-то Радж не казался таким. И мир тогда не выглядел настолько обречённым.

Иллиас тоже смотрел на свою свечу. В этом году к привычной просьбе о спокойной жизни в Тамас-Витала для родителей присоединилась ещё одна. Камал. Он потерял почти всех, кто когда-то был ему дороже всего. И всё же сейчас, подняв взгляд на Деви, Иллиас вдруг понял, что за последний год нашёл близость и в тех, кого когда-то считал невыносимыми лишь из-за детской обиды на высшие фамилии Дюжины.

Первые годы Дивали без родителей он просил только об одном. Чтобы его забрали к ним. Позже просьба изменилась. Он хотел отомстить Дюжине. Хотел увидеть, как разрушится то, что отняло у него семью. Но теперь, стоя столько лет, сидя рядом с людьми, которых когда-то считал частью ненавистной ему системы, Иллиас впервые просил совсем о другом. Чтобы они выжили. Все те, кто успел стать ему дорог. Даже если сам он никогда не признается им в этом. А Амрита... Пусть она будет жива. Пусть будет счастлива. Пусть проживёт долгую жизнь. Даже если в этой жизни уже не останется ни единого шанса, что она будет с ним.

Я люблю тебя, Амрита...

Деви смотрела на свою свечу. Каждый год её просьба была почти одинаковой. Спокойная жизнь в Тамас-Витала для родителей. Для Кайраса. Но сейчас слов оказалось слишком много. Они приходили одно за другим, словно Деви боялась забыть хотя бы одно имя. Она попросила о спасении Дорана. Попросила о том, чтобы после её смерти, которая, как ей казалось, была предначертана Тёмной Матерью и уже совсем близка, её друзья смогли обрести счастье. Настоящее. Не то короткое счастье между двумя войнами, к которому они привыкли. Она попросила, чтобы мир однажды снова стал таким, каким Деви запомнила его при родителях и Кайрасе. Спокойным. Понятным. Безопасным. Хотя теперь она уже не была уверена, существовал ли он таким на самом деле или детская память просто сохранила его именно таким. Деви посмотрела на Сару. Затем на Амриту. И снова перевела взгляд на свечу. Савитри. Она попросила спокойствия для неё. Не потому, что была близка с ней. Ради Дорана. Потому что знала: если бы сейчас он сидел здесь рядом с ними, именно об этом попросил бы первым. Затем — Камал. Деви прикрыла глаза. В груди стало больно. Она попыталась сдержать слёзы. И тогда совершенно неожиданно перед глазами появился Кристиан. Деви замерла. Что она могла попросить для него? Вернуться? Нет. Простить её? Слишком эгоистично. Чтобы продолжал любить? Ещё хуже. И тогда ответ пришёл сам. Пусть, когда он узнает о её смерти, найдёт в себе силы жить дальше. Не несколько месяцев. Не несколько лет в ожидании того, что однажды боль исчезнет. По-настоящему жить. Пусть создаст семью, которую так хотел создать вместе с ней. Пусть у него будут дети. Дом. Женщина, которую он сможет полюбить и которая не будет каждую минуту выбирать между ним и войной. Пусть однажды воспоминание о Деви перестанет причинять ему боль. Счастье. Вот чего она хотела для него. Счастья. Даже если в нём для неё самой уже не останется места.

Когда все просьбы были произнесены в мыслях, члены Дюжины одновременно наклонились к воде. Деревянные доски коснулись поверхности реки. На мгновение каждый ещё удерживал свою свечу.А затем пальцы разжались. Лёгкий толчок и маленькие огни поплыли прочь.Именно в это мгновение Дивии показалось, что за их спинами кто-то стоит. Она замерла. Не обернулась. Просто почувствовала. Будто на несколько секунд граница между их миром и Тамас-Витала стала настолько тонкой, что те, кому предназначались сегодняшние просьбы, смогли приблизиться. Кайрас. Камал. Парвати. Савитри. Родители. Все те, кого они потеряли. Те, чьи места теперь оставались пустыми за семейными столами. Те, чьи голоса постепенно начинали стираться из памяти, как бы отчаянно живые ни пытались их сохранить. Деви прикрыла глаза. Ей хотелось верить, что они действительно здесь. Что слышали. Что простили. Каждый из членов Дюжины оставался у воды ещё несколько секунд. Затем один за другим они поднялись. Склонили головы. Обещая себе, богам и ушедшим, что добро вновь победит зло. Возможно, так и будет. Только многие из них ещё не осознавали самой страшной истины. В своей бесконечной борьбе со злом они не заметили мгновения, когда злом стали сами.

После окончания обряда Дюжина направилась обратно вверх по лестнице. Шаг за шагом они поднимались между миллионами свечей, возвращаясь к музыке, людям, украшенным улицам и своим багги. Деви почти дошла до экипажа. Положила ладонь на его край. И вдруг остановилась. Что-то заставило её обернуться. Народ начал спускаться к реке следом за ними. Тысячи людей. Тысячи свечей. Один за другим маленькие огни касались воды и отправлялись вслед за свечами Дюжины. Сначала их были десятки. Потом сотни. А затем река начала наполняться светом. Огонь плыл по тёмной воде, разделяясь течением и вновь соединяясь, и вскоре уже невозможно было понять, где находилась свеча Басу, где Дубей, где Шарма, а где простого человека, имени которого никто из Дюжины никогда не узнает. Перед рекой их фамилии больше ничего не значили. Все огни были одинаковыми. Все просьбы были одинаково важны. Все потери болели одинаково. Деви смотрела на реку, пока та постепенно превращалась в бесконечное полотно из маленьких живых огней. И впервые за весь вечер ей стало немного спокойнее. Потому что, несмотря на всё, что они успели разрушить, несмотря на ненависть, войну, предательство и пропасть, выросшую между Дюжиной и народом, сейчас их свечи плыли вместе. Невозможно было отличить одну от другой. Словно хотя бы перед памятью о мёртвых между ними всё ещё не существовало границ. Единство душ. ♫

Два часа до кончины Дюжины.

♫ 64 Деви приводила себя в порядок в своей спальне. После праздника они почти сразу вернулись к своим обязанностям, будто ничего не произошло и ночь Дивали была лишь короткой передышкой, которую город позволил им между одной тревогой и другой. Последние часы Деви занималась делами шахт, проверяла отчёты, подписывала бумаги, слушала управляющих и пыталась хотя бы внешне сохранять привычный порядок, хотя внутри всё уже давно было далеко от него. Закончила она всего несколько часов назад. Теперь в спальне царила странная, почти домашняя тишина. На её кровати лежала Сарасвати, устроившись так свободно, словно находилась не в резиденции Шарма, а у себя дома. Рам и Эрит негромко обсуждали завтрашнюю службу в храме, временами перебивая друг друга и возвращаясь к одним и тем же деталям, а Иллиас стоял на балконе, слегка опираясь ладонью о каменные перила и смотря куда-то вдаль. Слишком долго. Слишком внимательно. Будто ждал весть от кого-то. Или какой-нибудь знак. Со стороны всё выглядело почти обыденно. Обычный вечер. Обычный разговор. Обычные дела. Просто нужно было доказать, что они не мертвы.

Когда они только пришли к Деви, то почти сразу начали выдвигать сомнения о том, для чего вообще понадобилась эта фотосессия и почему англичане внезапно решили запечатлеть именно тех членов Дюжины, которых считали погибшими. Сарасвати предположила, что всё связано со славой барона во время Дарбара Провозглашения, с его желанием вновь показать, что именно он контролирует происходящее и способен вернуть порядок туда, где остальные видят лишь хаос. Ответ показался достаточно логичным. По крайней мере, настолько, чтобы остальные перестали задавать вопросы. Только Иллиас с самого начала был молчаливее обычного. И проблема была в том, что Иллиас всегда и всё знал.

Всегда.

Всё.

И обо всех.

Он мог сделать вид, что не слушает разговор, но потом неожиданно вспомнить сказанное слово в слово. Мог годами хранить чужие тайны, никак не показывая, что вообще имеет к ним отношение. Он замечал детали, которым остальные не придавали значения, соединял события, между которыми никто не видел связи, и почти никогда не спешил делиться выводами раньше, чем был уверен, что это принесёт ему пользу.

Знал ли Иллиас о том, кто являлся предателем? Да. Как долго? Несколько лет. Почему никому не говорил? Когда-то ответ был для него прост. Потому что он хотел смерти Дюжине. Не всей сразу, не каждому человеку в ней одинаково, но достаточно, чтобы не мешать разрушению того мира, который сам когда-то ненавидел всем сердцем. Потом его ненависть сузилась до одного имени. Радж. Но после свадьбы Дубей он понял, что слишком поздно пытаться повернуть всё назад. При лорде де Клере ещё существовал шанс. Сейчас — уже почти нет. Слишком многое успело произойти. Слишком много людей оказалось втянуто в чужую игру. Слишком много решений было принято на основании лжи. Знал ли барон об осведомлённости Иллиаса? Нет, но догадывался. И в этом, пожалуй, заключалась главная опасность. И барон, и Иллиас были слишком умны, чтобы действовать опрометчиво.

После прибытия делегации из Англии Иллиас окончательно понял, что теперь придётся действовать ещё осторожнее.

Как он вообще узнал о предателе? Всё оказалось одновременно сложнее и проще, чем могло показаться. У Иллиаса был человек, слишком похожий на него самого. Миледи. Он быстро догадался, кто скрывается за её личностью, когда она впервые посетила его мастерскую. Слишком точные вопросы. Слишком внимательно изучающий взгляд. Слишком хорошо скрываемое презрение к людям, которых она якобы должна была бояться. Тогда он ещё не понимал всего. Но начал наблюдать. После догадался о целях. Потом о мотивах. А затем, спустя несколько бессонных ночей, когда одна мысль цеплялась за другую, а события последних лет наконец сложились в единую линию, понял, кто за ней стоит. Барон Баксли. С этого момента всё изменилось. Сейчас же Иллиас ждал знак от неё. Миледи всегда сообщала ему о подобном. Не из доброты. Не из верности. И уж точно не потому, что считала его другом. Она просто предпочитала сохранять жизнь тем, кто мог быть ей полезен. Если никакого знака нет, значит, всё должно пройти спокойно. По крайней мере, именно так это работало раньше.

Они оба были эгоистами. Оба ненавидели Дюжину. Не одинаково. Не по одним причинам. Но ненавидели. У каждого была своя причина. Своя потеря. Своя боль. И всё же за последние месяцы многое изменилось.

Почему сейчас Иллиас не расскажет о том, кем является барон? Почему продолжает молчать, даже зная, сколько жизней уже стоило это молчание? Потому что он действительно оплошал.,Слишком поздно осознал, сколько зла способен принести человек, которого он когда-то почти сознательно позволял существовать рядом. Ответ скрывался в словах, сказанных девять месяцев назад, когда сам Иллиас начал понемногу меняться и впервые понял, что больше не хочет видеть Дюжину мёртвой.

Он слишком долго и слишком хорошо знал Миледи, чтобы не поверить ей.

— "Если кто-то узнает обо мне или о моем господине, Иллиас, то я убью её".

Она говорила об Амрите. Не угрожала ему. Не называла его самого. Это было бы слишком просто. Она выбрала единственного человека, ради которого он действительно мог замолчать.

Когда-то Иллиас хотел убить Миледи. Потом — заточить где-нибудь, лишить возможности вмешиваться, сделать так, чтобы она исчезла из чужой игры. Но каждый вариант был риском. Слишком большим. Он всегда смеялся над тем, как многие её боятся. Считал их страх преувеличенным. Слабостью. До тех пор, пока сам не понял, насколько опасной Миледи может быть именно для него. Не потому, что способна убить его. Потому что способна добраться до Амриты.

— Иллиас?

Он вышел из своих размышлений и обернулся на голос Эрита.

— Да?

— Пора выезжать.

Он неуверенно кивнул, бросил последний взгляд на улицу и направился за остальными. ♫

***

Все заняли места в багги. По пути к ним присоединились экипажи других членов Дюжины — Басу, Банерджи и Дикшит. Постепенно небольшая процессия вытянулась вдоль дороги, направляясь туда, куда индийцы обычно не ездили добровольно. В место, которое многие давно называли адом. Нарака. Так его прозвали не просто так. Для народа Индии оно стало почти живым воплощением английской власти, насилия и той самой системы, которая годами напоминала им, кто здесь имеет право отдавать приказы, а кто обязан подчиняться. Сюда никогда не приглашали индийцев. По крайней мере, не как равных. Первым исключением стала Дивия, когда получила приглашение от графа де Клера на аудиенцию перед прибытием Эдуарда VII. Тогда одно лишь приглашение вызвало достаточно разговоров. Но даже Деви не могла сказать, что чувствовала себя там желанной гостьей. И только Доран был в этом месте трижды. Но не как приглашённый. Как пленник. Первый раз после Дарбара. Второй — когда Кристиан обвинил его в смерти Камала Рая. Третий — когда барон Баксли заточил его в темнице. Наверное, именно поэтому от этого места всегда веяло чем-то тяжёлым. Не архитектурой. Не холодными стенами. Не английской символикой. Ненавистью. Слишком много людей смотрело на него годами и знало, что внутри принимались решения, меняющие их жизни, хотя никто из них не имел права даже переступить порог. Слишком много боли накопилось вокруг этого здания, чтобы оно могло казаться обычным. Когда они прибыли к парламенту, багги один за другим остановились у входа. Деви первой заметила, что что-то не так. Не было привычной суеты. Не было слуг, которые должны были встречать гостей. Не было фотографов. Вместо них к процессии подошла личная стража барона Баксли.

Один из солдат сообщил, что съёмка перенесена в музей. Всего несколько слов. Но Иллиас мгновенно напрягся. Это было почти незаметно. Лишь плечи стали жёстче, взгляд изменился, а пальцы на мгновение сильнее сжали край перчатки. Он пристально посмотрел на солдат. Потом быстро осмотрелся по сторонам. Будто искал кого-то. Или что-то. Знак, которого так и не получил. Теперь его отсутствие перестало казаться подтверждением безопасности. Наоборот. В груди появилось неприятное ощущение. Слишком позднее. Слишком знакомое.

Деви заметила его напряжение. Посмотрела на Иллиаса с лёгким сомнением, задержав взгляд чуть дольше обычного.

Он понял это. Конечно, понял. Но ничего не сказал.

Она тоже решила пока промолчать. Оставить вопрос на более позднее время, когда они останутся наедине. Если это время у них вообще будет.

Багги тронулись к музею через квартал англичан. Чем дальше они отъезжали от парламента, тем сильнее Деви чувствовала, что что-то не так. Квартал был пуст. Слишком пуст. На улицах попадались лишь редкие прохожие, и почти все они были слугами. Их легко можно было отличить от господ по одежде, манере держаться, причёскам, по тому, как они спешили вдоль домов, не задерживаясь у витрин и не останавливаясь для разговоров. Деви медленно переводила взгляд с одной стороны улицы на другую. Высокие фасады английских домов стояли ровными рядами, окна отражали бледный дневной свет, кое-где были открыты ставни, но за ними почти не мелькали силуэты. Не слышалось смеха, разговоров, музыки. Никто не стоял у входов, не собирался небольшими компаниями, не выглядывал из окон, чтобы посмотреть на процессию Дюжины. Даже колёса багги казались слишком громкими. Каждый удар о каменную дорогу разносился между домами и возвращался коротким эхом.

Деви нахмурилась. Возможно, она просто накручивала себя. Она никогда раньше не бывала в этом квартале достаточно долго, чтобы знать, каким он должен быть в обычный день. Может, отсутствие привычного шума действительно объяснялось лишь разницей культур. Индийские улицы редко молчали. Они жили постоянно. Голоса торговцев, звон посуды, музыка, дети, крики людей через улицу, животные, повозки, смех, споры — всё это сливалось в один бесконечный шум, который Деви с детства воспринимала почти как дыхание города. Здесь же было иначе. Может, у англичан просто так принято?Тишина. Порядок. Закрытые двери. Люди внутри домов. Она попыталась убедить себя в этом. Не получилось. Нет. Тут точно что-то странное.

Рам, сидевший рядом, тоже начал чаще смотреть по сторонам.

— Иллиас, у англичан всегда так тихо? — спросил Рам, зная, что Иллиас иногда здесь бывает.

Иллиас не ответил сразу. Он достал сигарету, зажал её между губами и несколько раз провёл большим пальцем по коробку, прежде чем спичка наконец вспыхнула. Огонёк на мгновение осветил его лицо.

Деви заметила, что оно стало серьёзнее. Слишком серьёзным даже для него.

Иллиас прикурил, стряхнул спичку и бросил её наружу.

— Иногда, в дни англиканских праздников.. — настороженно он ответил.

Рам посмотрел вперёд. Но Деви продолжала смотреть на Иллиаса. Он явно не верил собственному объяснению. Иллиас затянулся сигаретой, но даже привычное движение не сделало его спокойнее. Обычно курение будто возвращало ему ту ленивую уверенность, с которой он относился почти ко всему происходящему вокруг. Сейчас нет. Он смотрел на багги впереди. Там сидела Амрита. Спиной к нему. Иллиас не отрывал от неё глаз. То на мгновение переводил взгляд на дома, то снова возвращался к её силуэту, словно постоянно проверял, что она всё ещё там. Что жива. Что ничего не произошло. Напряжение внутри него росло с каждой минутой. Знак от Миледи так и не появился. Ни записки. Ни знакомого человека у дороги. Ничего. Раньше отсутствие предупреждения означало, что опасности нет. Но теперь Иллиас впервые подумал о другом. А что, если предупреждения не будет вообще? Что, если на этот раз его решили не спасать? Или, что было куда хуже, если Миледи больше не могла ему ничего сообщить?

Он снова затянулся. Пальцы едва заметно дрогнули. Иллиас Каттассери редко боялся. Он мог быть раздражён. Разозлён. Насторожен. Мог чувствовать угрозу и всё равно продолжать идти ей навстречу лишь из упрямства. Но страх был другим. Он лишал человека привычной способности просчитывать ходы. А сейчас Иллиас впервые за долгое время не понимал, что именно происходит. Не понимал, зачем съёмку перенесли. Не понимал, почему английский квартал оказался почти пуст. Не понимал, почему Миледи не дала знак. И больше всего ненавидел именно это. Неизвестность. Он снова посмотрел на Амриту. Она сидела впереди и, кажется, ничего не замечала. И в этот момент Иллиас впервые был не просто растерян. Он действительно был напуган. Не за себя.

♫65 — Кровавым пожаром зарделась заря —

Сегодня Индия пала, как пыль у костра.

В день, когда свет мог бы к людям прийти —

Они предпочли государство сжечь изнутри.

В погоне за властью, за личным венцом,

Они обернулись друг другу врагом.

В алом закате, на грани эпох —

История канула в красный песок. ♫

Они ступили на порог музея в сопровождении четырёх солдат. Само их присутствие почти сразу вызвало вопросы. Солдаты не отходили от членов Дюжины ни на несколько шагов, следовали позади по коридорам, останавливались вместе с ними и продолжали молчать, будто сопровождали не приглашённых на фотосъёмку гостей, а заключённых. На вопрос Видии о причине их присутствия один из солдат коротко ответил, что таков приказ барона. Радж наклонился к ней и тихо добавил, что это для того, чтобы они не убежали и не захотели выставить Англию убийцами, если фото не будет сделано в ближайшее время и не попадёт в массы. Объяснение звучало логично. По крайней мере, достаточно логично для остальных.

Дивия и Иллиас шли позади всей процессии. Деви уже некоторое время наблюдала за ним краем глаза. После того, как их направили в музей, напряжение Иллиаса не исчезло, а здесь стало только заметнее. Он внимательно смотрел на каждый поворот, на двери, на солдат, словно пытался узнать место, в котором прежде не бывал, или заранее найти путь обратно.

Она больше не собиралась ждать.

— Иллиас, ты ничего не хочешь мне рассказать?

Он настороженно посмотрел на Деви. Всего несколько секунд.

— Позже.

Одно слово. Но теперь оно не успокоило её. Наоборот. Значит, рассказывать действительно было что.

Их вели дальше. Сначала по длинному коридору, настолько похожему на предыдущий, что Деви вскоре перестала понимать, в какой части музея они находятся. Затем вниз по лестнице. Ещё один поворот. Ещё коридор. Снова лестница, спускающаяся ниже. Всё это напоминало лабиринт. Чем дальше они уходили от входа, тем меньше становилось окон, пока те не исчезли совсем. Дневной свет сменился тусклым светом ламп, а прохладный воздух улицы — тяжёлым запахом старого камня, дерева и пыли.

Деви оглянулась. Дорогу назад она уже не помнила. У массивной двери в зал стояли ещё двое солдат.

Один из них отступил в сторону.

— Проходите, фотограф скоро подойдет. — сказал солдат.

Дверь открылась. Все прошли внутрь. Деви остановилась на несколько мгновений, осматривая помещение.

Стулья. Растения на высоких мраморных подставках. Канделябры. Тяжёлые ткани на стенах. В дальнем углу — ширма.

На первый взгляд обычный зал, приготовленный для фотографии, разве что странно лишённый всего того оборудования, которое Деви ожидала здесь увидеть. Не было самого фотографа. Не было камеры. Не было людей, готовящих свет.

Но никто не успел задать вопрос. Последний человек переступил порог. Дверь за их спинами закрылась. Кто-то занял место на стуле. Кто-то остался стоять, продолжая негромко разговаривать. Несколько человек начали осматривать зал, не видя в происходящем ничего странного.

Иллиас не отошёл далеко. Он прислонился к стене возле двери и замер, слегка повернув голову. Слушал. Солдаты должны были говорить. Обсуждать что-нибудь. Отходить. Меняться местами. Хотя бы дышать достаточно громко, чтобы в этой тишине можно было различить присутствие людей за дверью.

Ничего. Ни единого голоса.

Иллиас нахмурился. Прошла минута. Вторая.

♫ 66 А затем из-за двери донёсся звук. Короткий. Металлический. Засов.

Иллиас резко выпрямился. Его глаза округлились. Почти одновременно сверху раздалось тихое шипение.

Он поднял голову.

Из вентиляционных отверстий тонкими белёсыми струями начал сочиться дым. Сначала его было так мало, что кто-то даже не обратил внимания. Но Иллиас понял. Слишком поздно.

— Ловушка! — крикнул он.

Деви непонимающе посмотрела на него. На мгновение ей показалось, что она ослышалась. Затем проследила за его взглядом. Дым. Он становился гуще. Мир словно остановился.

Разговоры оборвались. Радж испуганно попятился назад, глядя вверх.

— Прости их, Темная Мать, они не ведуют, что творят, — пробубнил он в панике.

А затем тишина взорвалась паникой.

Рам и Иллиас одновременно бросились к стульям. Схватили их и с силой швырнули в дверь. Удар. Дерево треснуло. Дверь даже не дрогнула.

— Ещё!

Они подняли стулья снова. Эрит тем временем скатился по стене, обеими руками схватившись за голову. Всё происходящее вокруг будто исчезло для него за вспышкой боли. Сарасвати сразу бросилась к нему. Маньята Дикшит прижалась к матери.

Чакрабатти стоял как вкопанный, не отрывая глаз от дыма, словно разум ещё отказывался принимать происходящее.

Тхакуры испуганно переглядывались.

— Как же.. как.. он обещал, что.. — тараторила в ужасе страха Видия.

Она не договорила.

Маниш подбежала к мужу.

— Санджив.. Как же наш сын Санжив? — испуганно говорила она.

И словно услышав её, из-за ширмы в дальнем углу раздался детский плач.

Все замерли.тНа одно мгновение даже паника отступила.

Маниш побледнела. Она бросилась туда. За ширмой стояла колыбель. В ней лежал недавно рождённый сын Банерджи.

— Нет...

Маниш подхватила ребёнка и прижала к груди. А затем закричала.

Так, как может кричать только мать, внезапно понявшая, что вместе с ней убивают и её ребёнка.

Васанта Дессай первой заставила себя действовать.

Она схватилась за подол сари и резко порвала ткань. Разделила её на несколько частей, одну передала отцу, вторую прижала к собственному лицу. Они закрыли тканью нос и рот. За ними повторили Дикшит. Махаджан. Прасад. Кто-то начал рвать рукава. Кто-то — края одежды. Рам и Эрит снова бросились к двери.

Теперь они били её плечами. Раз. Ещё. И снова. Глухие удары разносились по залу. Дверь не поддавалась.

Деви подняла голову.

Вентиляция.

Она бросилась к стене, сорвала висевшую там тяжёлую ткань и попыталась закрыть ею отверстие. Прижала материал ладонями. Не держится.

Она попыталась закрепить край за выступ. Ткань соскользнула. Дым продолжал идти. Слишком быстро. Он уже перестал быть тонкими струйками. Воздух становился мутным. Кто-то закашлял первым. Потом второй. Через несколько мгновений кашляли почти все. Едкий дым раздирал горло. Глаза начинали слезиться. Каждый вдох становился неприятнее предыдущего, но паника заставляла дышать быстрее, глубже, жаднее хватать тот самый воздух, который теперь убивал их.

— Спокойно...

Чей-то голос потерялся среди кашля. Спокойствие было невозможно. Рам снова ударился плечом о дверь. Иллиас помогал ему. Эрит пытался подняться. Сарасвати держала его. Маниш прижимала ребёнка к груди, закрывая его лицо тканью собственной одежды. Кто-то молился. Кто-то звал слуг. Кто-то кричал солдатам за дверью, хотя уже понимал, что никто не откроет.

Деви отступила от вентиляции. Глаза горели. В груди становилось тяжело. И в какой-то момент она посмотрела на людей вокруг. На Дюжину. Тех самых людей, которые ещё несколько месяцев назад были готовы уничтожать друг друга. Басу. Дубей. Шарма. Тхакур. Банерджи. Дикшит. Дессай. Махаджан. Прасад. Все прежние распри внезапно потеряли значение. Никто больше не думал о том, кому принадлежит власть. Кто кого предал. Чья семья выше. Кто должен победить в войне. Они просто хотели жить. Они погибли. Все вместе. Несмотря на то, насколько далеко успели отдалиться друг от друга за последние годы. Несмотря на ненависть. Обиды. Предательство. Кровь.

Самому старшему члену Дюжины исполнилось шестьдесят три года. Самому младшему — всего шесть месяцев. Их убивали не за преступление, совершённое ими вместе. Не за один общий выбор. Даже не за то, кем каждый из них являлся на самом деле. Их убивали лишь потому, что однажды они родились в семьях, которые столетиями называли Дюжиной.

Кто-то появился на свет Басу. Кто-то Дубей. Кто-то Шарма. Кто-то Банерджи. И этого оказалось достаточно, чтобы сегодня оказаться запертыми в одной комнате и ждать смерти. Дым продолжал сгущаться. Фигуры становились размытыми. Крики — тише. Удары в дверь — слабее. Один за другим люди начинали опускаться на пол. Ещё немного. Несколько минут. Возможно, меньше. И всё закончится. Исчезнет Дюжина, пережившая столетия войн, восстаний, заговоров, эпидемий и смену поколений. Имена погибших со временем превратятся в строчки старых документов.

Потом исчезнут и они. Новые поколения будут знать лишь, что когда-то существовали двенадцать великих семей, пока однажды их история внезапно не оборвалась. Никто никогда не узнает, насколько жестокой была их смерть. Насколько медленной. Насколько мучительной. Никто не узнает о матери, пытавшейся закрыть собственным телом шестимесячного ребёнка. О людях, которые до последнего выбивали дверь. О тех, кто ещё продолжал молиться, когда уже не мог стоять. О тех, кто в последние минуты жизни забыл многолетнюю ненависть и протянул руку человеку, которого ещё вчера называл врагом.

Такова действительно могла быть участь Дюжины. И, возможно, именно здесь их история должна была закончиться. Если бы не одно решение. ♫

♫ 67 Дверь в зал распахнулась. Обе створки с такой силой ударились о стены, что грохот на мгновение перекрыл кашель, крики и тяжёлое дыхание людей, ещё несколько секунд назад уверенных, что отсюда уже никто не выйдет живым.В помещение ворвался воздух.;Дым застилал обзор плотной сероватой пеленой, скрывая лица и превращая человеческие фигуры в размытые силуэты, но теперь он резко начал рассеиваться, вытягиваясь через открытую дверь в коридор. Люди жадно хватали ртом воздух, кто-то опустился на колени, кто-то держался за стену, не находя в себе сил сделать даже несколько шагов. В дверях стоял Доран. Первые мгновения он почти ничего не видел. Только дым. Разбросанные стулья. Силуэты людей. Чей-то плач. Кашель. Но постепенно перед ним открылась вся картина. Дюжина. На полу. У стен. Возле двери, которую они до последнего пытались выбить. Матери, прижимавшие к себе детей. Люди, закрывавшие лица разорванными кусками собственной одежды.

Сарасвати возле Эрита. Рам, едва державшийся на ногах. Деви у стены. Иллиас. Амрита в углу. Все они действительно могли умереть здесь. Ещё несколько минут — возможно, даже меньше и он бы не успел.

Лицо Дорана исказилось. Не страхом. Гневом. Яростью настолько сильной, что на несколько мгновений он даже перестал чувствовать облегчение от того, что успел.

Он вошёл в зал.

— Предателем являлся барон Артур Баксли, — громко произнёс он. — Все были пешками в его игре. Его конечная цель - истребление дюжины.

Несколько мгновений никто не двигался. Словно имя, которое они услышали, оказалось страшнее самого дыма. Барон Артур Баксли. Не Радж. Не Видия. Не один из тех, кого они последние месяцы обвиняли, преследовали и пытались уничтожить. Человек, которому кто-то из них доверял. Человек, с которым кто-то заключал сделки. Человек, которому они сами позволили приблизиться достаточно близко. А затем зал снова пришёл в движение. Инстинкт оказался сильнее потрясения. Все из последних сил побежали в коридор. Кто-то поддерживал другого под руку. Кто-то едва переставлял ноги. Кто-то кашлял так сильно, что приходилось останавливаться и опираться ладонью о стену, но никто больше не хотел оставаться внутри ни секунды.

Видия и Радж оказались рядом. И посмотрели друг на друга. С ненавистью. Почти привычной. Но теперь в этой ненависти впервые появилось нечто другое. Шок. Растерянность. И страшное понимание. Потому что оба знали барона. Оба сотрудничали с ним. Против друг друга. Каждый был уверен, что использует Баксли в собственной войне, что заключает временный союз с человеком, способным помочь уничтожить противника. И только теперь они поняли, что всё это время было наоборот. Использовали их. Барон позволял им ненавидеть друг друга. Позволял строить планы. Подталкивал. Ждал. А они с удивительной покорностью делали именно то, что ему было нужно.

Видия побледнела.

— Темная Мать.. Нам нужна Махакали, Радж.

— Да.. — растерянно произнес он.

— Нам нужно в Калигхат.

Тот кивнул и они побежали на выход. В помещении остались только Сарасвати, Эрит, Рам, Иллиас, Амрита и Дивия. И Доран. Иллиас первым бросился к Амрите. Она сидела в углу, прислонившись спиной к стене и заметно пошатываясь. Дыхание всё ещё было тяжёлым, глаза слезились от дыма, а лицо казалось непривычно бледным. Радж ушёл. Просто ушёл. Даже не посмотрел назад. Словно забыл её здесь. Нет. Хуже. Даже не вспомнил.

Иллиас оказался рядом через несколько секунд.

— Амрита, как ты? — он положил ладонь ей на щеку.

— Все нормально, уже лучше.

Он внимательно посмотрел ей в глаза, будто одного её ответа было недостаточно. Потом отвёл взгляд. Нужно было принять решение. Быстро.

— Сможешь добраться до мастерской?

Она кивнула.

— Будь аккуратна, прошу. Я приду к тебе.

Амрита ещё мгновение смотрела на него. Затем направилась к выходу. Иллиас проводил её взглядом до тех пор, пока она не скрылась за поворотом коридора. Только тогда позволил себе выдохнуть.

Сарасвати тем временем подбежала к Дорану. Всё произошедшее будто на мгновение потеряло для неё значение. Он был здесь. Живой. Перед ней.

— Как ты смог сбежать? — переживающе произнесла она.

Рам помог Эриту подняться. Тот всё ещё держался за голову, приходя в себя после приступа, и тяжело опёрся на его плечо. Только Деви никак не реагировала. Она стояла неподвижно. Дышала тяжело, пытаясь наполнить лёгкие чистым воздухом, но смотрела не на Дорана. Не на Сарасвати. Не вслед уходящей Амрите. Вглубь коридора. Там кто-то был. Сначала Деви увидела лишь силуэт. Тёмный. Медленно приближающийся к ним сквозь остатки дыма. Она прищурилась. Шаг. Ещё один. По мраморному полу раздался стук каблуков. Чёткий. Спокойный. Не торопливый. Сапоги для верховой езды. Фигура приблизилась. Девушка. Тёмная мантия скрывала тело, капюшон был надвинут на голову, а лицо закрывала венецианская маска.

Глаза Деви округлились. Как и у остальных. Даже Иллиас замер.

Сарасвати же поняла всё по-своему. Её лицо мгновенно изменилось. Челюсть сжалась. В глазах вспыхнула ярость. Она побежала вперёд. Девушка в маске даже не успела ничего сказать. Сарасвати буквально накинулась на неё и с такой силой впечатала в стену, что по коридору разнёсся глухой удар.

— Предательница.. помощница барона. — крикнула она, давая ей настолько сильную пощечину, что та не удержав равновесие упала на колени.

Маска сорвалась с лица. На мгновение будто зависла между ними. Затем ударилась о мрамор. Раздался звонкий фарфоровый звук. И почти сразу — резкий треск. Маска раскололась на три осколка. Девушка осталась стоять на коленях. Несколько прядей волос выбились из-под капюшона и упали на лицо. Она медленно провела языком по внутренней стороне щеки, куда пришёлся удар, и стиснула зубы, сдерживая злость на младшую Басу.

Сарасвати уже собиралась ударить её ногой, но не успела. Иллиас буквально подлетел к ней. Схватил за талию и резко оттащил назад.

— Она на нашей стороне. — произнес Басу.

Сарасвати замерла. Деви резко посмотрела на Дорана. Рам тоже. Эрит, всё ещё опиравшийся на стену, поднял голову. На несколько мгновений в помещении стало совершенно тихо.

Доран подошёл к незнакомке. Остановился перед ней и протянул руку. Она посмотрела сначала на его ладонь, затем на него самого. Тихо усмехнулась. Почти неслышно. И вложила свою руку в чёрной перчатке в его.

Доран помог ей подняться. Девушка выпрямилась. Не спеша поправила одежду. Затем подняла руки к капюшону. Стянула его с головы. И наконец показала своё лицо.

Лицо женщины, которая годами находилась рядом с предателем. Которая выполняла его приказы. Знала его планы. Появлялась там, где после происходили смерти, исчезновения и предательства.

Женщины, чьё имя давно превратилось для многих в нечто среднее между слухом и угрозой. Правой руки барона.

Прекрасная и неповторимая Миледи де Винтер. ♫