Кали: И вспыхнет пламя

♫ 68 Каждый день её жизни на протяжении последних шести лет был соткан из лжи — тонкой, изящной, почти прекрасной в своём мастерстве. Ложь стала её дыханием, её пульсом, её единственной реальностью.

Её мир превратился в театр, не имеющий кулис. В бесконечный балет, где занавес никогда не опускается, а музыка не затихает ни на мгновение. И в этом безмолвном па-де-де именно ей была отведена одна из ведущих партий для избавления Индии от Дюжины.

Каждое её движение было заранее выверено. Каждый жест отшлифован, доведён до совершенства беспощадными внутренними репетициями. Изгиб шеи, поворот плеч, лёгкое прикосновение пальцев — всё подчинялось строгому, неумолимому рисунку хореографии, начертанной внутри неё самой. Ласковый смех, которым она одаривала окружающих, рождался не в сердце — он появлялся на губах по команде разума. Влюблённый взгляд был не более чем отражением чужого приказа и её мести, умело подхваченной ролью, никогда — чувством.

Её искренность жила лишь в одном — в отчаянном, почти болезненном желании мести.

Игра в доброго друга, которому можно доверять — оказалась самой жестокой из всех её ролей. Но жестокой не по отношению к самой себе. По отношению к окружающим.

«Лебединое озеро» рассказывает о девушке, заколдованной злым магом Ротбартом — о той, что с рассветом и до заката превращается в лебедя и лишь ночью, возвращается к человеческому облику. На балу в замке Ротбарт появляется с дочерью — Одиллией, Чёрным лебедем. Он окутывает принца иллюзией, и Зигфрид, ослеплённый чарами, клянётся в любви той, что никогда не была его истинной судьбой.

Но её история была иной. Одетта пришла к Ротбарту сама. Она не была загнана страхом и не подчинялась проклятию. Она сама позволила надеть на себя маску Одиллии. И именно она создала иллюзию своей дружбы, своей преданности, своей покорности.

Доран подошёл к незнакомке в венецианской маске и протянул ей руку, чтобы помочь подняться. Несколько секунд всё будто находилось между вдохом и выдохом — в той странной, пугающей тишине, предшествующей буре. Незнакомка вложила свою руку в его — в перчатке — не колеблясь, будто этот жест был давно предрешён. Поднимаясь, она не посмотрела ни на него, ни на кого-либо ещё. Её голова оставалась опущенной, и в этом было нечто намеренное, почти издевательское: как будто она давала всем возможность приготовиться к тому, что должно было последовать.

Отпуская руку Дорана, она правой рукой она стянула с головы капюшон.. и подняла взгляд.

В нём не было ни печали, ни смущения, ни тени стыда. Не было и злости за пощёчину, брошенную Сарасвати несколькими секундами ранее, не было злорадства — лишь ледяное спокойствие. Она смотрела на присутствующих, не выбирая никого.

Её спина выпрямилась, подбородок чуть приподнялся. И в этом простом, почти безэмоциональном жесте читалась окончательная точка.

Деви сделала медленный, сдержанный вдох и, почти не осознавая этого, отступила назад. Её взгляд поспешно метался по разным углам комнаты, скользил по стенам, по лицам — будто там, в чужих силуэтах и тенях, мог скрываться ответ на произошедшее. Или хотя бы его объяснение.

В Сарасвати стало ещё больше злости. Она не отвела глаз — напротив, смотрела на девушку прямо, с откровенной, обнажённой враждебностью.

Иллиас, напротив, резко потерял к происходящему всякий интерес — так, как это бывает только тогда, когда человек слишком хорошо понимает суть и не желает становиться её свидетелем. Он отвёл взгляд в сторону, будто происходящее больше не имело к нему отношения.

Эрит бросил короткий, обеспокоенный взгляд на Рама. Но Рам не ответил. Он продолжал смотреть на девушку, не мигая. Его лицо побледнело, словно вместе с этой маской с него сорвали и последнюю иллюзию. Он изучал её так, словно хотел найти в этом лице опровержение собственным мыслям. Доказательство того, что это — жестокая шутка зрения.

— Офелия... — тихо произнёс он и медленно покачал головой, отрицая очевидное.

Это имя повисло в воздухе, тяжёлое, как камень, брошенный в воду.

Офелия выдохнула. Ни облегчения, ни напряжения — просто выдох, как факт. Как завершение длинной фразы, начатой слишком много лет назад.

— Рада наконец познакомиться с вами... по-настоящему. ♫

Около минуты все стояли в полном молчании, будто сам воздух в зале стал вязким, тяжёлым, не поддающимся ни дыханию, ни разуму. Тишина после её появления давила сильнее недавнего дыма. Каждый переваривал увиденное по-своему: кто-то — с неверием, кто-то — с холодной яростью, кто-то — с отчаянной попыткой найти в этом хоть какую-то логику. Сарасвати всё ещё тяжело дышала после вспышки гнева, не сводя с Офелии взгляда, в котором не осталось ничего, кроме ненависти и желания довести начатое до конца. Рам стоял чуть поодаль, напряжённый, настороженный, готовый в любой момент вмешаться. Эрит, ещё не до конца оправившийся после приступа и дыма, опирался о стену, но смотрел на незнакомку так пристально, словно пытался вспомнить каждую историю, каждое упоминание Миледи де Винтер и сопоставить их с человеком, стоявшим сейчас перед ними.

Иллиас молчал. Пожалуй, его молчание было самым странным. Он не выглядел удивлённым. Не настолько, насколько должен был. И Деви заметила это. Но сейчас вопросов было слишком много, а времени — слишком мало.

Доран стоял рядом с Офелией, чуть впереди, защищая её открыто, выставив руку перед ней, но и не позволяя никому приблизиться вновь. (кат-сцена 26)

Одного этого жеста было достаточно, чтобы понять: он знал больше остальных. Никто не задал ни единого вопроса. Никто не двинулся с места. Офелия и Доран не мешали этой тишине, не пытались её заполнить или разрядить. Она была необходима. Почти священна в своей тревожности. Потому что в эту минуту рушилось слишком многое. Враг, которого они столько времени искали.. Он всё это время стоял рядом. Наблюдал. Помогал. Смеялся. Улыбался. Советовал. Позволял им воевать друг с другом, медленно превращая многолетнюю вражду в оружие, направленное против них самих.

Но, выдержав эту тишину, девушка заговорила — ровно, без лишней эмоции, словно давно уже приняла любую возможную реакцию.

— Тем, кого вы искали, является барон Артур Баксли. Думаю... вы и сами уже догадались или вас удивил Доран этой новостью, — она сделала короткую паузу, осознавая, что была воплощением зла этой истории. И, выбирая слова осторожно, почти с мучительной внимательностью, продолжила, — Вчера я получила от него письмо. В нём он подробно изложил план того, как наёмники должны были избавиться от вас. — она на мгновение опустила взгляд, потом снова подняла его. — Но теперь я не его союзник. Я на вашей стороне.

Последние слова прозвучали почти вызывающе. Не потому, что Офелия пыталась добиться доверия. Наоборот. Она прекрасно понимала, насколько нелепо они должны были звучать для людей, перед которыми стояла. Она — Миледи де Винтер. Женщина, чьё имя месяцами появлялось рядом со смертью, исчезновениями, шантажом и чужими разрушенными судьбами. Женщина, которая слишком долго была правой рукой того самого человека, который последние годы и несколько минут назад пытался уничтожить их всех в одной комнате.

— Почему мы должны тебе верить? — спросил Рам раньше, чем это успела сделать Сарасвати, хотя именно на её лице этот вопрос читался особенно отчётливо.

Офелия посмотрела на него.

— Потому что я говорю правду. — ответ был простым. Без попыток оправдаться. Без оправданий вообще. Именно это, пожалуй, раздражало сильнее всего. Она не говорила, что была вынуждена. Не просила понять. Не пыталась убедить их, что всё это время оставалась хорошим человеком, просто оказавшимся на неправильной стороне. Она лишь стояла перед ними и сообщала то, что считала необходимым. Будто прекрасно осознавала: никакие слова уже не способны отменить сделанное.

Офелия едва заметно вдохнула.

— Сейчас барон находится в своём поместье. Военные окружают город, чтобы...

— Чтобы повторить Дарбар Превозглашения, — сухо, мрачно закончил за неё Доран, и это прозвучало в разы страшнее, чем если бы она договорила сама.

Несколько человек одновременно посмотрели на него. Деви почувствовала, как внутри всё похолодело. Дарбар. Одного слова оказалось достаточно. Слишком хорошо они знали, чем заканчивается город, окружённый вооружёнными солдатами.

Слишком многие до сих пор жили с памятью о том, что однажды произошло, когда выходы из Калькутты оказались перекрыты, а люди внутри превратились в пленников собственного города. И теперь история собиралась повториться. Только на этот раз за ней стоял человек, который годами изучал их ошибки. В помещении снова повисло напряжение, тяжёлое, почти угрожающее.

— Мы с Дораном отправимся к нему, — продолжила Офелия. — Наша задача — схватить его и доложить парламенту. Вы же отправитесь в город. Нужно предупредить людей. Защитить их.

Деви сделала шаг вперёд. Недоверие, которое ещё недавно было направлено на Иллиаса, теперь почти полностью сосредоточилось на Офелии.

— Ты правда думаешь, что английская власть не в курсе того, что он задумал? — Деви сделала шаг ближе, вглядываясь в лицо девушки, будто пыталась отыскать малейшую трещину, в которую могла бы проскользнуть ложь.

— Я не знаю, — честно ответила она. — И именно это меня тревожит больше всего.

Этот ответ оказался хуже любого другого. Если парламент не знал — у них ещё оставался шанс. Если знал... Тогда барон был лишь частью куда большей проблемы.

— Ты можешь убить Дорана, — холодно сказала Деви. — Можешь доложить Баксли о том, что мы выжили. А может, всё это — вообще тройная игра.

Офелия не дрогнула.

— Вполне возможно, — спокойно признала Офелия, не отводя взгляда. — Именно поэтому я не прошу вас верить мне. Я просто сообщаю факты.

Несколько секунд никто не вмешивался. Она говорила обо всём спокойно, без единой лишней эмоции. И от этого становилось ещё сложнее понять, где заканчивается её искренность и начинается та самая Миледи де Винтер, которая слишком долго выживала благодаря тому, что никто не мог прочитать её намерения.

Деви медленно перевела взгляд на Дорана. Он ей доверял. По крайней мере, достаточно, чтобы стоять сейчас рядом. Потом на Иллиаса. Тот тоже не требовал немедленно схватить Офелию. Это значило больше, чем хотелось признавать.

Время уходило. Каждая минута, проведённая здесь, могла стоить жизни кому-то в городе.

— Иллиас, Рам, Эрит, Сарасвати отправятся в город, — наконец произнесла Деви, принимая на себя ответственность за это решение. — Я же пойду с вами.

Сарасвати резко повернула голову.

— Может, просто убьём её? — нахмурилась Сарасвати, не скрывая ни ненависти, ни раздражения. — Она уже сказала всё, что нам нужно знать.

Её взгляд был прямым, острым, спокойным, готовым к любому исходу. Офелия даже не отступила. Иллиас наконец оттолкнулся от стены.

— Если парламент действительно не в курсе планов Баксли, — вмешался Иллиас, — то без Офелии нам не удастся доказать, что это он — предатель. Они решат, что это новое восстание. Что это снова мы.

Несколько слов, но их смысл был очевиден каждому. Для английской власти рассказ нескольких индийцев о заговоре барона мог показаться чем угодно. Попыткой оправдаться. Новым восстанием. Политической игрой. Но свидетельство женщины, которая годами служила самому Баксли, могло изменить всё.

— Иллиас прав, — добавила Офелия, сверкнув уверенным взглядом. — Без меня вам просто не поверят.

Ещё одна пауза. Время утекало. Напряжение только росло. И чем дольше они находились в этом помещении, тем больше шансов было у Баксли опередить их.

Деви посмотрела на каждого по очереди. На Рама. На Эрита. На Сарасвати. На Иллиаса. На Дорана. И наконец на Офелию. Ни один вариант не был безопасным.

Оставить Миледи здесь — означало потерять единственного человека, способного дать парламенту доказательства. Взять её с собой — впустить возможного предателя себе за спину. Отправить Дорана одного — позволить ему рисковать жизнью после того, как он только что спас их всех. Но война редко давала возможность выбрать хороший вариант. Обычно приходилось выбирать тот, который казался наименее губительным.

— Хорошо, — наконец сказала Деви. — У нас почти нет выбора. И времени на разборки — тем более нет.

Это решение повисло в воздухе — тяжёлое, опасное, бесповоротное. Никто не спорил, даже Сарасвати, хотя по её лицу было видно, что она с трудом сдерживает желание возразить. Каждый понимал: с этого момента пути назад уже не существовало.

Все те игры, которые они вели между собой последние месяцы, закончились. Басу против Дубей. Дубай против Басу. Дюжина против самой себя. Всё это внезапно показалось почти бессмысленным. Пока они делили власть, титулы, влияние и право на победу, кто-то другой спокойно готовил для них одну общую могилу.

Война началась. Нет. Она началась давно. Гораздо раньше, чем они поняли. В тот момент, когда первый человек поверил словам барона. Когда первая семья решила, что её настоящий враг сидит за соседним столом. Когда Дюжина позволила ненависти стать сильнее разума. Но только сейчас они наконец поняли, с кем им придётся её вести.

Они разделились на две команды, и каждый направился в свою сторону, будто сама земля уже знала, кто должен уйти, а кто — остаться. Ещё несколько мгновений назад они стояли вместе, объединённые одной только общей угрозой, а теперь дороги вновь расходились, уводя каждого туда, где ему предстояло сыграть свою роль в этой войне. На какой-то миг между ними повисло странное, тяжёлое молчание — не прощальное и не спокойное, а хрупкое, наполненное десятками невысказанных мыслей. Никто не говорил о том, что это могла быть их последняя встреча. Наверное, потому что после всего пережитого подобные слова уже перестали казаться красивой трагичностью и стали слишком похожи на правду.

Сарасвати держалась рядом с Рамом и Эритом. Доран уже стоял возле Офелии, готовый отправиться вместе с ней туда, где находился человек, превративший их жизни в собственную шахматную партию. Деви должна была последовать за ними. Иллиас — уйти в город. Всего несколько шагов в разные стороны. Но почему-то именно сейчас между ними будто пролегло расстояние куда большее.

Деви задержала взгляд на Иллиасе всего на секунду — длиннее и не требовалось. После всего произошедшего вопросы, которые мучили её с прошлой ночи, наконец перестали быть отдельными странностями. Его неожиданное появление в резиденции Шарма. Слишком чистая одежда после якобы случившегося нападения. Его напряжение по дороге к музею. То, как быстро он бросился защищать Офелию от Сарасвати.

— «Она на нашей стороне».

Он не спросил. Не удивился. Он знал. Деви смотрела прямо ему в глаза, и впервые ей не понадобилось произносить ни одного вопроса вслух.

Как давно? Как много? Ты всё это время знал?

В его лице почти ничего не изменилось, только привычная насмешливость исчезла окончательно, оставив после себя ту усталую серьёзность, которую он редко позволял кому-либо видеть. Он едва заметно кивнул. Всего один раз. Этого оказалось достаточно. Да. Иллиас обо всём знал. Не сегодня. Не со вчерашней ночи. Не с того мгновения, когда Доран назвал имя барона. Гораздо раньше. Возможно, настолько давно, что Деви пока даже не хотела знать точный ответ. Но в его взгляде она увидела ещё кое-что. То, чего не ожидала. Не равнодушие. Не привычное для него удовлетворение от того, что он оказался умнее остальных. Сожаление. Тихое, тяжёлое и уже бесполезное сожаление человека, который слишком долго считал, что контролирует ситуацию, а затем однажды понял, что позволил ей зайти туда, откуда невозможно вернуться. Деви могла спросить почему. Могла потребовать объяснений. Могла ударить его так же, как Сарасвати несколько минут назад ударила Офелию. Возможно, позже она и сделает это. Если у них будет это «позже». Сейчас времени не осталось. Поэтому Деви лишь едва заметно кивнула ему в ответ. Не в знак прощения. До прощения было ещё слишком далеко. Скорее в знак того, что она поняла. И что разговор между ними ещё не закончен. Иллиас тоже это понял.

Несколько секунд они продолжали смотреть друг на друга, а затем Деви первой отвела взгляд. Им пора было идти. Теперь каждый из них знал своего настоящего врага. Оставалось лишь понять, успеют ли они остановить его прежде, чем тот сделает последний ход.

***

Офелия, Дивия и Доран спустились в заброшенную подвальную часть музея, остальные же направились на улицу. С каждым шагом вниз воздух становился тяжелее, сырее, будто пропитанным не только влагой и плесенью, но и памятью. Здесь давно не горели лампы, не звучали молитвы, не слышался человеческий голос — только безмолвие, которое кричало громче любых слов. Каменные ступени уходили всё глубже под землю. Под подошвами хрустел мелкий мусор, где-то по стенам стекала вода, собираясь между плитами маленькими тёмными лужами, а редкий свет, проникавший сверху, окончательно исчез уже после второго поворота.

Доран шёл молча. Но чем дальше они спускались, тем медленнее становились его шаги. Он узнавал это чувство. Не каждый камень и не каждый поворот, но само ощущение — холод, сырость, тесноту подземных коридоров, тяжёлый воздух, от которого хотелось вдохнуть глубже, но грудь словно отказывалась раскрываться. У Дорана встал ком в горле.

— Похоже, история повторяется. Как и в прошлый раз.

Тишина вновь сомкнулась вокруг них, плотная, живая.

Деви посмотрела на него, но ничего не спросила. Сейчас она впервые до конца осознала, что для Дорана эти коридоры были не просто дорогой к выходу. Они возвращали его туда, откуда он, возможно, никогда по-настоящему и не вышел.

— Нам нужно идти, — раздался строгий голос Офелии, прорезая эхо. — Мы можем обойтись без воспоминаний, если кто-то не хочет повторения.

Доран бросил на неё тяжёлый взгляд, но спорить не стал.

Офелия остановилась перед массивной дверью, почти слившейся с каменной стеной. На первый взгляд её вообще можно было не заметить: никаких украшений, никаких обозначений, лишь потемневшее дерево и металлические крепления. Она была сделана специально для того, чтобы передвигаться тайно, скрывая тех, кто пользовался этим проходом, от посторонних глаз.

Офелия знала, куда нажать. Тяжёлая дверь поддалась с низким протяжным скрипом. За ней оказалась темнота. Настолько плотная, что первые несколько мгновений Деви не различала даже стен. Офелия наклонилась и подняла с пола старый факел. Несколько попыток — и сухая ткань наконец вспыхнула. Тусклый огонь разорвал темноту. По влажным камням побежали неровные тени. Офелия вытянула руку с факелом вперёд, не колеблясь, и пошла первой.

Она двигалась слишком уверенно для человека, который якобы просто знал о существовании этих тоннелей. Деви заметила это почти сразу. Ни одного лишнего поворота головы. Ни одной остановки. Офелия даже не проверяла дорогу. Она её помнила.

— Тогда лучше расскажи нам свою историю, — ответила Деви, внимательно следя за ней.

Офелия лишь коротко усмехнулась, приподняв уголки губ — без радости, без веселья, скорее как человек, который уже давно перестал удивляться собственной судьбе.

Историю. Какое простое слово для шести лет жизни, о которых почти никто ничего не знал.

Она некоторое время молчала. Может, действительно стоило рассказать. Не потому, что ей хотелось оправдаться перед Дивией Шарма или Дораном Басу. Некоторые поступки невозможно оправдать рассказом о тяжёлом прошлом. Но второго шанса на исповедь могло и не быть. Через несколько часов один из них мог погибнуть. Могла погибнуть она сама. И тогда от Офелии Добене останется только Миледи де Винтер. Женщина в маске. Правая рука барона. Убийца. Предательница. Никто уже не узнает, что до всего этого существовала другая Офелия.

За шесть лет тайного служения барону она выучила эти коридоры так же хорошо, как выучила его приказы, его привычки, слабости и ту хладнокровную логику, с которой он распоряжался человеческими судьбами. Каждый поворот, каждый обходной путь, каждая скрытая дверь и каждый выход впечатались в память, став частью неё самой. Но когда-то она не знала ни тайных проходов, ни того, как держать кинжал. Когда-то её руки умели совсем другое. И теперь, под мерный стук сапог, эхо шагов и потрескивание огня, Офелия начала вспоминать. И рассказывать.

Англия. Февраль 1889 года.

Музыка разносилась по огромному бальному залу.

Свет зимнего дня проникал сквозь высокие окна, отражался в зеркалах и ложился длинными бледными полосами на отполированный паркет. За стёклами лежал снег, голые ветви деревьев едва заметно покачивались от ветра, но внутри было тепло. Офелия кружилась посреди зала. Ей было всё равно, что вокруг не было ни декораций, ни зрителей, ни настоящей сцены. Она их видела. В своём воображении Офелия находилась далеко отсюда. Не в английском доме. В Париже. На сцене Оперы Гарнье.

Она исполняла Китри из первого акта «Дон Кихота», представляя перед собой огромный зал, заполненный тысячами людей. Видела ложи, золотые балконы, тяжёлый занавес, свет рампы. Слышала аплодисменты, которых на самом деле не существовало. Когда-нибудь она будет служить театру. До этого оставалось ещё четыре года. Четыре бесконечно долгих года. Но Офелия была уверена, что дождётся.

Она улыбалась. Сияла. Танцевала так, будто уже получила всё, о чём мечтала. Иногда перед глазами вспыхивало старое воспоминание. Париж. Она совсем маленькая. Родители впервые взяли её на «Дон Кихота», и весь спектакль Офелия почти не дышала, боясь пропустить хотя бы одно движение. Она тогда ещё не знала названий па, не понимала, сколько боли скрывается за лёгкостью балерины, не знала о разбитых пальцах, крови, бесконечных повторениях одного движения.

Она просто увидела сцену. И решила, что однажды будет там.

— Плохо. Плохо, Офелия. — громко и недовольно сказала женщина на французском, когда она крутила крутила фуэтэ.

Мечта исчезла. Остался зал. Паркет. Усталые ноги. И преподавательница, следившая за каждым движением с выражением человека, которого невозможно впечатлить.

Офелия продолжила. Ещё поворот. Ещё. Она чувствовала, как мышцы ног начинают гореть, как сбивается дыхание, но останавливаться без разрешения не смела.

И когда композиция подошла к концу, женщина подошла к ней и ударила тростью по спине. Удар не был достаточно сильным, чтобы сбить с ног. Но достаточно болезненным, чтобы Офелия мгновенно выпрямилась.

— Совсем не работаешь телом. Руки и ноги в разные стороны, тело должно их объединять.

Она ударила тростью о пол. Резкий звук разнёсся по залу.

— Стоп, хватит. Уильям, можешь нам сыграть партию Одилии из Лебединого озера?

За роялем сидел Уильям. Он посмотрел на часы, затем на Офелию. Пять часов. Она занималась уже пять часов почти без отдыха. Волосы выбились из причёски и липли к влажному лбу, грудь тяжело поднималась, а ноги дрожали от перенапряжения.

— Да, но занятия уже идет пять часов. Офелия выдохлась.

Преподавательница даже не посмотрела на девушку.

— Сделаешь?

Офелия знала, что вопрос обращён не к Уильяму. Она выпрямилась. Ноги болели. Спина после удара тростью горела. Ей хотелось воды. Хотелось хотя бы несколько минут посидеть. Но сильнее всего хотелось однажды оказаться в Париже.

Девушка кивнула и встала в пятую позицию.

Пятки были прижаты, ноги развёрнуты, одна стопа стояла перед другой, руки спокойно опустились в подготовительное положение. Офелия подняла подбородок.

— Я готова.

Она выбрала точку перед собой. Маленькую деталь на стене возле зеркала. Смотреть только туда. Не терять. Возвращать взгляд после каждого вращения. Уильям ещё несколько секунд смотрел на неё, будто давая последнюю возможность отказаться. Офелия не двинулась. Тогда его пальцы коснулись клавиш.

Музыка наполнила зал. Она начала вращаться, выполняя фуэтэ одно за другим, возвращая взгляд в выбранную точку после каждого оборота. Первое. Второе. Третье. Пока легко.

— Быстрее. Быстрее. — трость преподавательницы отбивала ритм, словно приказ Офелии выжимать из себя все.

Удар о паркет. Ещё. Ещё. Офелия ускорилась. Весь мир вокруг начал сливаться в золотые стены, зеркала и окна, но выбранная точка каждый раз возвращалась перед глазами. Она считала.

Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Дыхание становилось тяжелее. Ноги уже не просто болели. Они горели.

Семнадцать. Восемнадцать. Не останавливаться. Двадцать три. Она почувствовала, как начинает терять ось, но заставила корпус собраться.

— Хорошо. Ещё.

Двадцать семь. Двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать. Музыка остановилась. Офелия сделала ещё попытку удержаться на ногах, но тело больше не слушалось. Она упала на колени. Ладони коснулись паркета.

Несколько секунд девушка просто сидела так, склонив голову и стараясь выровнять дыхание. Сердце колотилось настолько сильно, что удары отдавались в висках. Перед глазами плыло. Но она улыбнулась. Тридцать. Преподавательница подошла к ней. Остановилась совсем рядом.

— Правильный конец и похвалила бы. — преподавательница подошла к ней. — Сможешь больше тридцати, я тебя порекомендую в Париж. — женщина выпрямилась. — Занятие закончено. Завтра продолжим.

И ушла, не дожидаясь их ответа. Стук трости постепенно стих в коридоре. Офелия всё ещё сидела на коленях посреди огромного зала. Уставшая. Взмокшая. С дрожащими ногами и болью в спине. Но она почти не чувствовала этого. В голове осталось только одно слово.

Париж.

Офелия медленно подняла лицо. Она улыбалась. Тогда ей казалось, что самое тяжёлое, что ей когда-либо придётся пережить ради своей мечты, — это ещё одно фуэтэ сверх тридцати. Она ещё не знала, насколько ошибалась.

Уильям ещё несколько секунд сидел за роялем, глядя на сестру, которая после окончания музыки так и не поднялась с пола. Затем быстро закрыл крышку инструмента, поднялся со стула и подбежал к Офелии. Та уже успела окончательно сдаться усталости.

Она раскинулась на холодном паркете, вытянув руки в стороны и прикрыв глаза, будто собиралась провести здесь остаток дня. Грудь всё ещё тяжело поднималась после вращений, выбившиеся из причёски волосы прилипли к вискам, а ноги мелко дрожали от перенапряжения. Уильям опустился рядом.

— Всё хорошо? Ты как?

Офелия приоткрыла глаза и посмотрела на него снизу вверх.

— Да. Пару секунд, мне нужно отдышаться.

Она ещё немного полежала, чувствуя приятный холод пола разгорячённой спиной, затем подняла руку наверх.

Уильям сразу ухватился за неё и помог подняться. Офелия едва успела встать на ноги, как он обнял её. Неосторожно крепко. Так, что она тихо рассмеялась ему в плечо.

— Ты большая молодец, что бы она не говорила. Я горжусь тобой. Ни одна из тех балерин, которых я видел с тобой не сравнятся.

Офелия крепче обняла его в ответ. От этих слов усталость будто сразу стала не такой страшной. Ей всегда было важно, что думает Уильям. Пожалуй, даже важнее, чем она готова была признать. Он видел почти каждое её падение. Слышал истерики после неудачных занятий. Терпел бесконечные просьбы снова сыграть одну и ту же композицию, потому что Офелии казалось, что на двадцать седьмом повороте она недостаточно красиво держала руку. И даже когда сам уже уставал, продолжал сидеть за роялем, потому что знал: если откажется, она найдёт кого-нибудь другого или вовсе станет заниматься без музыки.

Девушка отстранилась и, всё ещё посмеиваясь, направилась к столу с кувшином воды.

— Я помню, какой ты ценитель балета. Особенно прим.

Она подошла к небольшому столику у рояля и налила воды в стакан.

Уильям мгновенно понял намёк.

— Только кардебалета. — он закатил глаза.

Офелия сделала несколько жадных глотков.

— Для прим слишком банален?

Уильям резко повернулся к ней.

— Офелия! Тебе ещё рано о таком думать. В твои годы, я..

Она даже не позволила ему закончить.

— Когда тебе было шестнадцать, ты уже курил опиум у сынка Гастингса.

Уильям замолчал. На его лице появилось то самое выражение, которое всегда забавляло Офелию: смесь возмущения и отчаянной попытки придумать оправдание достаточно быстро, чтобы не потерять достоинство старшего брата.

— Я мужчина. И балерины.. это была инициатива Тиана.

Офелия допила стакан воды и поставила его обратно на поднос, скрестив руки на груди, одарив брата снисходительным взглядом. Конечно. Тиан.

— А ты стоял рядом, закрыв глаза и молясь, чтобы бог не наказал его за распутство.

Уильям хотел что-то возразить, но Офелия уже подошла к нему. На этот раз она обняла брата сама. Крепко. Совсем иначе, чем несколько мгновений назад. Без смеха. Она положила голову ему на плечо. Несколько секунд они молчали.

— Не верю, что ты скоро уезжаешь. — она тяжело вздохнула.

Вот оно. То, о чём оба старались сегодня не говорить. Уильям тоже перестал улыбаться. Его ладонь легла ей на спину.

— Знаешь ведь. Рано или поздно это должно было случиться.

Офелия знала. И именно поэтому ненавидела эту фразу. Она слышала разговоры родителей задолго до того, как Уильям сообщил ей сам. Знала о назначении, о службе, об обязанностях семьи. Знала даже примерную дату отъезда. Но знание не делало расставание легче.

— Я рада, что папа будет дома теперь, но не хочу, чтобы ты уезжал в Индию. Это колония..

— Офелия, это мой долг. Да и там все не так плохо.

Она немного отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Вспомни сколько наших людей погибло при восстании.

Уильям тяжело выдохнул.

Вот чего она боялась на самом деле. Не расстояния. Не того, что ей станет скучно без него. Смерти.

— Ты переживаешь, я понимаю, но там будет Баксли и Гастигс, я буду при них. С ними безопасно.

Баксли. Это имя тогда ничего страшного для неё не значило. Друг семьи. Человек, которому доверял Уильям. Человек, рядом с которым, по его собственным словам, было безопасно.

Офелия нахмурилась.

— Не уезжай. — она надула губы.

Парень девятнадцати лет засмеялся, приобнимая её за плечи.

— Словно малое дитя.

Офелия прижалась к нему сильнее.

— Не оставляй меня с Реджинальдом.

Уильям театрально ахнул.

— Ах ты маленькая эгоистка, Офелия. — начал шутливо ругать её он. — Боишься не за меня, а за то что тебе не с кем будет подшучивать над ним.

Она хотела рассмеяться. Но не получилось. Вместо этого Офелия опустила взгляд.

— Англия станет совсем другой без тебя. — вновь грустно выдохнула она.

И это уже было правдой.

Дом будет другим. Утро будет другим. Некому будет сидеть за роялем во время её занятий, жаловаться, что она заставляет его играть одно и то же двадцать раз подряд, а потом всё равно начинать сначала. Некому будет прикрывать её перед родителями. Некому будет тайком приносить сладости после особенно тяжёлых занятий и утверждать, что балеринам совершенно необходимо есть пирожные, иначе французский балет окончательно погибнет.

Уильям посмотрел на сестру и улыбнулся. На этот раз мягче.

— Обещаю, что буду приезжать на всё твои выступления, на окончание школы. А когда ты станешь главной примой Парижа, то я подарю тебе самый большой букет белых роз.

Офелия подняла голову. В глазах мгновенно появился прежний детский блеск.

— Обещаешь?

— Конечно. А если появится кто-то вроде Тиана в твоей гримерке, то я быстро решу эту проблему.

Она фыркнула. Грусть ненадолго отступила.

— Сам говорил, что талант. Поклонников будет много.

Уильям задумчиво приподнял брови.

— Значит, численность рождаемости Франции в ближайшие двадцать лет сильно преуменьшится.

Офелия рассмеялась. По-настоящему. Громко и легко, запрокинув голову. А потом сощурилась.

— Только не увеличь численность рождаемости в Индии маленький метисов.

Уильям уставился на неё.

— Невыносимая.

— Каков брат, такова и сестра.

Он покачал головой, но улыбку скрыть не смог. Она запрокинул руку ей на плечо. (кат-сцена 27)

Она стояла посреди залитого зимним светом зала, прижавшись к старшему брату, и совершенно искренне верила каждому его слову.

Он уедет. Она останется. Будет заниматься. Станет лучше. Поступит в Париж, если родители не выдадут замуж. А потом наступит вечер её первого большого выступления. Она выйдет на сцену. Увидит среди зрителей Уильяма. А после спектакля он войдёт в её гримёрную с самым большим букетом белых роз, какой только сможет найти во всём Париже.

Он обещал. Для пятнадцатилетней Офелии этого было достаточно, чтобы поверить, что именно так всё и случится. Она ещё не знала, что некоторые обещания люди нарушают не потому, что передумали их выполнять. Иногда им просто не дают возможности сдержать слово.

Уильям уехал. Офелия осталась одна. С ней остался только балет и его скрипка — та самая, на которой он играл вечерами, когда в доме становилось слишком тихо, а разговоры родителей слишком тяжёлыми. В особенно сложные дни Офелия выходила на балкон своей спальни, садилась у перил и играла на ней, стараясь повторить движения брата, вспоминая, как легко его пальцы находили нужные струны, как он едва заметно наклонял голову, когда особенно вслушивался в мелодию, и как иногда специально играл что-то нелепое, лишь бы заставить её рассмеяться.

Так прошли следующие три года. Жизнь шла вперёд, не спрашивая, готова ли она к этому.

Офелия поступила в Оксфорд на международные отношения, по убеждению отца, что образование ей необходимо, даже если однажды её всё равно выдадут замуж. Она училась хорошо, быстро привыкла к университетской жизни, к длинным лекциям, спорам о политике, международных конфликтах, колониях и власти, но всё это никогда не могло занять в ней то место, которое принадлежало балету. Днём она училась. Вечером тренировалась. Ночью иногда играла на скрипке. И всё же ей казалось, что с отъездом Уильяма из её жизни ушло всё хорошее.

Здоровье отца постепенно ухудшалось. Он всё чаще оставался в кабинете, реже спускался к ужину, больше не мог проводить столько времени верхом и быстро уставал даже после коротких прогулок. Дом менялся вместе с ним. Мать становилась тревожнее и строже, разговоры о будущем всё чаще звучали за закрытыми дверями, а Офелия прекрасно понимала, о каком именно будущем они говорят.

Приближался день, когда ей должны были подобрать мужа. И для неё это означало одно. Конец. Крест на мечте, которой она жила с пяти лет. Никакого Парижа. Никакой сцены. Никаких ведущих партий.

Вместо этого — дом мужа, приёмы, благотворительные вечера, дети, обязанности маркизы и танцы только на балах, где от неё будут ждать не искусства, а хороших манер.

Говорить с родителями она не осмеливалась. Иногда по ночам лежала в постели и представляла, как просто собирает вещи и уезжает к бабушке во Францию. Без разрешения. Без прощания.

Мысль казалась почти спасительной. А потом приходила другая. Дом для неё закроют. Отец больше никогда не позволит переступить его порог. Мать не простит. В обществе будут говорить. Позор. Слово, которого женщин её положения учили бояться почти сильнее смерти. Офелия не могла себе этого позволить. По крайней мере, тогда она так думала.

Когда день выбора жениха всё же настал, перед ней оставили два имени. Кристиан де Клер. Альберт Солсбери. Подходящие партии для маркизы Челмсфорд. У каждого было достаточно денег, происхождения и связей, чтобы брак выглядел достойно в глазах общества. Семья Офелии прекрасно знала о репутации Кристиана. Знал весь Лондон, если не вся страна и колонии. Испорченный мальчишка с погибшим отцом и сошедшей с ума матерью. Красивый. Богатый. Слишком свободный для того общества, частью которого был. Слишком часто появляющийся там, где приличному молодому человеку появляться не следовало. Отец Офелии не был категорически против него. Всё же Кристиан оставался сыном его покойного друга, ребёнком, которого он знал ещё мальчишкой.

Мать же была непреклонна. Нет. Только не де Клер. Решение практически приняли за Офелию. Она уже начала смиряться. Наверное, именно это и было взрослением женщины их круга — однажды понять, что мечты хороши только до тех пор, пока не мешают фамилии. Она была почти готова отказаться от Парижа. От сцены. От той жизни, которой грезила с пяти лет. А потом до неё дошли слухи. Кристиан и Алисия поспорили на её девственность. Офелия сначала не поверила. Потом разозлилась. А затем поняла, что судьба сама дала ей в руки оружие. И она пошла ва-банк. Согласилась на встречу. Она прекрасно понимала, что делает. Бокал за бокалом. Разговоры. Смех, который становился всё свободнее вместе с вином. Рассказ о болезни и смерти отца, о доме, о том, как скоро за неё всё решат. Кристиан слушал. И когда всё начало приближаться к тому моменту, которого, по слухам, он и добивался, когда расстояние между ними стало слишком маленьким, а пьяные поцелуи казались уже почти неизбежными, он вдруг осёкся. Остановился. Не тронул её. Хотя позже всё равно сказал, что выиграл спор. Офелия никогда не забыла последствия. Осуждающие взгляды. Ехидство Алисии. Шёпот за спиной. Крики родителей. Мать, смотревшая на неё так, будто перед ней стояла не дочь, а величайший семейный позор. Ссылку в Париж. Но, несмотря на всё это, Офелия никогда прежде не чувствовала себя настолько счастливой.

Почти смешно. Для окружающих её жизнь рушилась. Для неё — впервые открывалась. Среди огромных туч боли внутри постепенно прорастало счастье. Свобода. Настоящая. Та самая, о которой она боялась даже мечтать вслух.

Перед отъездом Офелия забрала рекомендательные письма из Оксфорда об учёбе, а также письмо из пансиона о её успехах в балете, надеясь с их помощью устроиться в Оперу Гарнье.

Из дома она взяла немного. Одежду. Несколько личных вещей. Семейный альбом. И скрипку Уильяма. Всё остальное можно было оставить. Даже стены, в которых она выросла. Офелия закрыла чемодан с одной единственной надеждой. Больше никогда не возвращаться в Англию. Она прекрасно понимала, что стала разочарованием для своего рода. Особенно для матери. Дочерью, которая предпочла собственную мечту фамилии. И всё же уже в Париже, в первый же день её приезда, бабушка передала ей письмо от Уильяма.

Офелия узнала почерк прежде, чем увидела подпись. Она села у окна и начала читать.

— «Моя прекрасная Офелия, знаю о том, что случилось. Знаю о твоих переживаниях. Мне жаль, что человек, которого я считал другом так с тобой поступил. Но я знаю правду. Говорил с Кристианом в Австрии. Офелия, что бы не говорила матушка, я надеюсь, что ты поступила правильно. Правильно — так как ты считаешь действительно нужным. Бабушка обещала мне, что поговорит с мадам де Тревуа, чтобы тебя устроили в Оперу Гранье. Не думаю, что что-то изменилось за три с половиной года. Ты самая талантливая и яркая звезда на всем небосклоне. Если они упустят тебя, то уже стоит задуматься о том, насколько они хорошо разбираются в балете. Я буду так же приезжать к тебе в Париж, Рэйчел обещала мне, что присмотрит за тобой первое время. Она учится сейчас в Сорбонне. Знаю, что тебе будет интересно как тут в Индии. Дым от восстания не угас, но огня нет. Многие законы и поправки воспринимаются в штыки, но я стараюсь сгладить углы. Надеюсь, что мы придем к мирному соглашению. Недавно барона Баксли пригласил к себе махарадж Радж Дубей. Я тебе рассказывал про иерархию здесь. На террасе с его младшим братом сидели дочери Махарани, ещё совсем юные пятнадцатилетние девочки, но они мне так напомнили тебя. Безмерно по тебе скучаю, моя милая Фелли. Прости, что не был с тобой рядом, когда это все произошло".

Офелия перечитала письмо несколько раз. Особенно последние строки.

Моя милая Фелли.

Только Уильям продолжал называть её так. Она скучала по нему до боли. По тому, как в детстве он играл с ней часами, хотя был старше и вполне мог проводить время с друзьями. По сказкам, которые читал перед сном, придумывая половину сюжета на ходу. По его бесконечным шуткам. По тому, как он умел сделать огромный английский дом не таким холодным. Ей его не хватало. Но всё же теперь он был с ней. В письмах. В скрипке. В каждой мелодии, которую она играла на балконе. В обещании приехать на её выступление. И постепенно Париж становился домом.

Офелия часто проводила время с Рэйчел. Они встречались в ресторане неподалёку от Эйфелевой башни, часами разговаривали, гуляли по городу, обсуждали учёбу, мужчин, семью и ту странную свободу, которую Париж будто позволял женщинам чувствовать немного сильнее, чем Англия.

А потом произошло то, ради чего Офелия, казалось, прожила всю предыдущую жизнь. Её приняли в Оперу Гарнье. Она помнила первый день почти по минутам. Запах сцены. Коридоры. Гримерные. Звук пуантов по полу. Голоса танцовщиц. Огромный зал, который она столько лет видела только в мечтах. Теперь он был настоящим. Она стояла на сцене и впервые чувствовала, что находится именно там, где всегда должна была быть. И Офелия не знала, чудо это было или благословение брата, но всё происходило удивительно быстро.

Ей начали давать заметные партии. Потом ведущие. С каждым выступлением становилось всё больше цветов у гримёрной, больше записок, больше людей, спрашивающих её имя.

Она танцевала Китри. Аврору. Никию. Жизель. И каждый раз перед выходом на сцену хотя бы на секунду смотрела в зал. Будто искала среди сотен лиц одно. Уильям обещал приехать. А когда она станет главной примой Парижа, принести самый большой букет белых роз.

Офелия верила ему. Пока ещё верила, что у них впереди достаточно времени для исполнения всех обещаний.

Наши дни. Тайные ходы под английским районом.

Они продолжали идти вперёд, всё глубже уходя под землю. Огонь факела дрожал от редких сквозняков, вытягивал их тени по влажным стенам и то приближал, то отбрасывал назад, будто сам коридор дышал вместе с ними.

Деви некоторое время молчала. Она слушала историю Офелии внимательнее, чем хотела показать, но пока не могла связать в одно целое ту шестнадцатилетнюю девушку, которая мечтала о Париже, танцевала до боли в ногах и боялась отъезда брата, с Миледи де Винтер, чьё имя месяцами произносили почти как предупреждение.

— И к чему это все? Такая талантливая и стала наемной убийцей. Как так? В чем талант то? — спросила Деви.

Офелия тихо усмехнулась, придаваясь воспоминаниям. Не обиженно.

Скорее с той странной грустью, которая приходит, когда тебя спрашивают о человеке, которым ты когда-то был, и ты уже почти не узнаёшь его в себе.

— В отличии от других балерин у меня был высокий и большой прыжок. Я была легкой, красивой. Мне легко давалось каждое движение. Я единственная во всем мире крутила больше двадцати пяти фуэтэ за раз. Я была... действительно талантлива. Когда балету потребовалось больше эффекта, то я была единственной, кого партнер мог легко поднять в воздух. Делать поддержку без страха падения партнерши.

Деви посмотрела на неё внимательнее. Офелия говорила об этом без ложной скромности. И без хвастовства. Просто как о факте. Когда-то её тело действительно существовало для сцены. Для света рампы, музыки, движения, прыжка, который казался настолько высоким, будто на несколько секунд она забывала о земле.

— Что дальше?

Офелия немного замедлила шаг. Пламя факела на мгновение осветило её лицо сбоку.

— Меня выбрал Мариус Петипá для нового прочтения Лебединого Озера.

И вместе с этими словами холодный подземный коридор будто исчез.

Российская империя. 1894 год.

Несколько месяцев назад Петипа приезжал во Францию, чтобы подобрать для своей новой хореографии лучших артисток балета. Он искал не просто хороших. Хороших было много. Ему нужны были те, кого невозможно забыть после закрытия занавеса. Он смотрел балерин в Российской империи, Италии, Франции, бесконечно изучал школы, манеру, линии, прыжок, музыкальность, способность не просто выполнить движение, а заставить зрителя поверить, что оно родилось одновременно с музыкой. Офелию он увидел в «Жизель».

Она играла хрупкую девушку, чьё счастье рушилось в одно мгновение, когда любовь оказывалась ложью. В тот вечер Офелия не просто танцевала. Она жила. Её руки дрожали не потому, что так требовала партия. Взгляд становился пустым не потому, что так поставил балетмейстер.

Когда Жизель понимала предательство любимого, зал будто переставал дышать вместе с ней. А когда героиня сходила с ума от боли, Офелия позволяла себе стать некрасивой. Не идеальной балериной. Не аристократкой. Не девушкой, которую учили держать лицо при любых обстоятельствах. Просто человеком, чьё сердце не выдержало.

Петипа увидел это. Технику. Эмоции. Чувства.

То, как движение переставало быть движением и превращалось в историю.

На следующий день после выступления он пригласил её на ужин. Офелия пришла почти уверенная, что речь пойдёт о комплиментах или предложении выступить в одной из гастрольных постановок.

Она ошиблась.

— Я хочу видеть вас в роли белого и черного лебедя, леди Добене. — сказал тогда он.

Офелия несколько секунд просто смотрела на него. Белый и чёрный лебедь. Одетта и Одиллия. Две противоположности. Чистота и искушение. Жертва и оружие. Любовь и обман. Одна балерина должна была заставить зрителя поверить в существование двух совершенно разных женщин.

Она согласилась. Разумеется. И поехала в Петербург.

Город встретил её холодом. Настоящим, русским холодом, к которому невозможно было подготовиться рассказами других людей. Мороз пробирался сквозь перчатки, щипал щёки, заставлял глаза слезиться, а снег лежал повсюду — на крышах, карнизах, мостах, площадях, деревьях, экипажах. Офелия никогда раньше не видела его столько. Петербург казался ей почти нереальным. Белым. Серебряным. Голубым в вечернем сумраке. А её жизнь там быстро подчинилась одному ритму. Репетиции каждый день. С утра до вечера. Снова. Сначала. Ещё раз. Выше. Мягче. Быстрее. Точнее. Тело постоянно болело. Пальцы ног были сбиты. Спина ныла после поддержек. Иногда утром Офелия просыпалась и несколько секунд просто лежала в постели, не понимая, как заставить себя встать. А потом вспоминала, зачем приехала. И вставала. Ей нравилось изнеможение. Нравилось ощущение, что каждый новый день делал её лучше. Нравилось приходить в зал одной из первых и уходить одной из последних. Иногда ночью, когда репетиции наконец заканчивались, Офелия отказывалась возвращаться сразу. Она гуляла по столице империи. Одна или в сопровождении кого-то из театра. Смотрела на освещённые улицы, на мосты, на замёрзшие каналы, на окна дворцов. И однажды после особенно долгой репетиции ей совершенно не хотелось возвращаться домой. Она вышла к дворцовой набережной. Всё вокруг было белым. Снег медленно падал крупными хлопьями, фонари окрашивали его золотом, а замёрзшая Нева лежала впереди огромным тёмным пространством, скрытым под снегом. Рядом ее сопровождал молодой скрипач из оркестра. Они разговорились. Потом Офелия услышала, как он начал играть. Знакомая музыка. Её музыка. Она остановилась. Посмотрела на него. Потом на реку. И вдруг спустилась вниз.

— Вы с ума сошли, леди Добене.

Она только рассмеялась. Сняла меховую накидку. Осталась в костюме Одетты, который всё ещё был на ней после репетиции, и белых сапожках. Холод мгновенно коснулся открытых плеч. Офелия даже не вздрогнула. Скрипач продолжал играть.

Она встала. Первое движение было осторожным. Почти пробным. Потом музыка подхватила её. Офелия начала танцевать только что выученную партию прямо на замёрзшем льду Невы.

Белая фигура среди снега. Белый лебедь. Она двигалась так, будто репетиция продолжалась, только теперь вокруг не было ни Петипа, ни зеркал, ни замечаний, ни необходимости сделать всё идеально.

Только музыка. Ночь. Снег. Холод. Она кружилась, забыв о морозе. Прыгала. Раскрывала руки. Улыбалась. Белые пуанты скользили по снегу, юбка едва заметно вздрагивала при каждом движении, а пар от дыхания исчезал в воздухе. Сначала остановились несколько прохожих. Потом ещё. Кто-то позвал знакомых. Через несколько минут вокруг уже стояли десятки людей. Потом сотни. Кучера останавливали экипажи. Женщины выходили посмотреть. Дети пробирались вперёд между взрослыми. Но Офелия ничего этого не замечала. Она видела только выбранную точку перед собой. Слышала только скрипку. И чувствовала, как тело делает именно то, для чего, как ей всегда казалось, оно было создано. В тот момент она была абсолютно счастлива. Не дочь маркиза. Не девушка, опозорившая семью. Не будущая жена кого-то. Не англичанка во Франции или иностранка в Российской империи. Просто Офелия. Балерина. Когда музыка закончилась, она остановилась, тяжело дыша. И только тогда услышала аплодисменты. Сначала несколько. Потом десятки. А затем весь берег будто взорвался ими. Офелия засмеялась. Её щёки горели от мороза, пальцы ног почти не чувствовали холода, волосы были покрыты мелкими снежинками. Она поклонилась. И подумала, что если существует момент, который человек имеет право назвать совершенным, то, наверное, он выглядит именно так. Снег. Музыка. Замёрзшая Нева. Сотни незнакомых людей. И она сама, танцующая белого лебедя под открытым небом. Это была сказка о её счастье. Одна из последних, в которых Офелия ещё не знала, чем закончится её история.

15 января 1895 года состоялась премьера новой постановки с Офелией в роли Одетты и Одилии. Весь день до начала спектакля она почти не чувствовала времени.

Утро прошло в репетициях, примерках, последних замечаниях, поправках к костюму, разговорах за кулисами, которые она слышала лишь наполовину, потому что внутри всё уже давно жило только предстоящим вечером. Гримерная была заполнена запахом пудры, ткани, духов, воска от свечей и цветов, которые начали приносить ещё до первого выхода на сцену. Офелия волновалась. По-настоящему. Так, как не волновалась даже в Париже. Это была не просто ещё одна партия. Не очередная Жизель. Не Китри. Сегодня она должна была стать одновременно Одеттой и Одилией — двумя женщинами, двумя совершенно разными историями, соединёнными одним лицом. Белый лебедь. Чёрный лебедь. Невинность и обман. Нежность и опасность. Она знала, насколько многое от неё ждут. Знала, сколько людей пришло посмотреть новую постановку. Знала, что где-то там, в огромном зале, среди сотен незнакомых лиц находится одно, которое для неё важнее всех остальных. Уильям. Он обещал приехать. И Офелия ни секунды не сомневалась, что приехал. Перед первым выходом она стояла за кулисами, сцепив пальцы перед собой, и пыталась дышать медленнее. Оркестр начал играть. Сердце тут же ускорилось. Ей дали знак. Офелия вышла на сцену. И всё исчезло. Не стало ни волнения, ни чужих ожиданий, ни страха ошибиться. Осталась только музыка. Она танцевала так, словно всю жизнь готовилась именно к этому вечеру.

Одетта была хрупкой, осторожной, почти невесомой. В каждом движении жила печаль, в каждом взгляде — надежда, которой нельзя было доверять до конца. Офелия будто становилась меньше, тише, нежнее, заставляя зал следить за каждым движением руки и каждым поворотом головы.

Одиллия была другой. Резкой. Уверенной. Опасной. Она улыбалась иначе. Смотрела иначе. Двигалась так, словно знала, что весь зал уже принадлежит ей. Совершенно не похожая на самы Офелию. Она чувствовала это. Чувствовала зрителей. И хотя почти не понимала русского языка, восторженные возгласы и аплодисменты не нуждались в переводе. Она понимала их без слов. А где-то там, в партере, сидел Уильям. Она представляла, как он смотрит на неё. Как улыбается. Как, возможно, даже наклоняется к соседу и с совершенно неуместной гордостью сообщает, что это его сестра. И от одной этой мысли ей хотелось танцевать ещё лучше.

Финал пришёл слишком быстро. После последней сцены, когда погибает Ротбард, зал взорвался аплодисментами. Офелия вышла на поклон вместе с остальными, потом ещё раз, потом снова. Цветы летели на сцену один за другим. Ей передавали букеты. Один. Второй. Пятый. Десятый. В какой-то момент она уже едва удерживала их в руках. Дюжина букетов прижималась к груди.

Офелия смотрела на огромный зал, на людей, поднявшихся со своих мест, и больше не могла сохранять то спокойствие, которого от неё требовали происхождение, воспитание, английский протокол и годы жизни среди людей, считавших публичное проявление чувств почти слабостью.

Губы задрожали. Глаза наполнились слезами. Она попыталась улыбнуться. Не получилось. Слеза всё равно скатилась по щеке. Потом вторая. Офелия засмеялась сквозь них. И что бы ни твердил протокол английского этикета, на финальном поклоне она заплакала. По-настоящему. От счастья. От облегчения. От ощущения, что наконец оказалась там, куда шла столько лет.

— Спасибо. — тихо шепнула на русском она.

И занавес упал. (кат-сцена 28)

За кулисами её окружили почти сразу. Кто-то поздравлял. Кто-то обнимал. Кто-то уже говорил о завтрашних газетах. Офелия благодарила, улыбалась, прижимала к себе букеты и пыталась одновременно посмотреть в сторону коридоров, потому что была уверена: сейчас среди всех этих людей обязательно появится Уильям. Но её позвали раньше. Попросив отнести букеты цветов в свою гримерную, Офелия побежала на встречу с царской семьей вместе с Мариусом. Она едва успела привести дыхание в порядок. Ей говорили на английском. Спрашивали о Париже, о её обучении, о том, нравится ли ей Петербург, о планах в Российской империи и о том, хотела бы она остаться здесь на следующие сезоны.

Офелия отвечала спокойно, насколько могла. Но внутри всё ещё жила одна мысль. Уильям видел. Уильям всё это видел. Для неё сама встреча с царской семьёй была высшей степенью признания. Тем, о чём шестнадцатилетняя девушка, падавшая на пол после тридцати фуэтэ в английском бальном зале, даже не осмелилась бы мечтать.

Полчаса спустя Офелия наконец вернулась в гримерную. Усталость накрыла почти мгновенно. Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и несколько секунд просто улыбалась в пустоту. Потом начала переодеваться. Сняла сценический костюм. Осторожно убрала украшения. Переоделась в обычное платье, в котором собиралась вернуться в отель, где жила последние несколько месяцев в Петербурге. Комната была почти полностью заставлена цветами. Розы. Лилии. Белые и красные букеты. Ленты. Записки. Офелия оглядела всё это и тихо засмеялась, понимая, что одна точно не унесёт даже половины.

Она уже хотела выйти в коридор и попросить кого-нибудь из работников театра помочь с букетами, когда в дверь постучали.

Офелия мгновенно обернулась. На лице появилась улыбка. Уильям. Она почти побежала открывать. Но за дверью стоял не он. Личный помощник Уильяма. Генри.

Офелия несколько секунд смотрела на мужчину, не понимая. Потом вдруг вспомнила, что в суматохе последних часов совсем забыла о брате. Он должен был прийти. Почему не пришёл? Неужели не смог приехать? Разочарование вспыхнуло почти сразу, за ним — детская обида. Он обещал. Офелия уже приготовилась злиться на него, когда заметила, что Генри держит в руках. Большую корзину с белыми розами в одной руке и небольшую коробочку в другой.

Она сразу пропустила мужчину внутрь.

— Генри, что случилось? Почему Уильям не приехал?

Мужчина средних лет поставил подарки на стол.

Офелия подошла к ним.

И почти сразу вся обида исчезла. Белые розы. Она провела пальцами по одному из лепестков и улыбнулась. Он всё-таки помнил. Конечно, помнил. Потом Офелия взяла коробочку. Кожа была прохладной на ощупь. Она открыла крышку. Внутри лежали два лебедя из хрусталя. Белый и чёрный. Офелия замерла. Улыбка стала шире. Как же это было в его духе. Она осторожно достала белого лебедя и поднесла ближе к свету. Хрусталь переливался в лучах лампы.

На несколько секунд Офелия снова стала той самой девочкой, которой брат обещал самый большой букет белых роз, когда она станет великой балериной.

Он сдержал обещание. Почти. Краем глаза она заметила движение. Генри снял шляпу.

♫69 Офелия медленно повернула к нему голову. Что-то в его лице заставило улыбку исчезнуть. Он не выглядел как человек, приехавший передать поздравления. Он вообще почти не смотрел на неё.

Сердце Офелии забилось быстрее. Первая мысль была о матери.

— Генри. Что-то с мамой? — спросила она обеспокоенно.

Мужчина поднял взгляд. И Офелия увидела в нём то выражение, которое человек никогда не хочет видеть на лице того, кто собирается сообщить новость.

— Леди Добене, мне жаль. Лорд Уильям Добене погиб в пожаре в Индии несколько недель назад.

Сердце, ещё мгновение назад бешено стучавшее, словно остановилось. Офелия не моргнула. Не вдохнула. Не сказала ни слова. Кончики пальцев мгновенно похолодели. Потом губы. Комната будто отдалилась от неё. Цветы. Зеркало. Лампы. Генри. Всё стало странно далёким и ненастоящим. Перед глазами забегали чёрные мошки. В теле появилась слабость. Желудок болезненно сжался, и на мгновение Офелии показалось, что её сейчас стошнит. Она попыталась вдохнуть. Не смогла. Мир остановился. Руки ослабли. Хрустальный лебедь выскользнул из пальцев. Упал. Тихий звон показался оглушительным.

Внутри Офелии что-то упало вместе с ним. Разбилось.

— Нет.. — шепнула она.

Это было единственное слово, которое смогло выйти. Потому что остальное не имело смысла. Уильям не мог погибнуть. Он должен был быть здесь. Должен был войти сейчас в эту дверь. Посмеяться над её слезами. Сказать, что она прекрасна. Пожаловаться, что цветы стоили целое состояние. Обнять её. Он обещал.

— Мне жаль, Ваше сиятельство. Через два месяца пройдет погребение в Великобритании..

Она больше не слышала. Генри продолжал что-то говорить. О пожаре. О документах. О том, что тело не смогли сразу отправить. О решениях семьи. Но слова перестали складываться в смысл.

В голове существовало только одно. Уильям погиб. Уильяма больше нет. Уильям погиб. Уильяма больше нет. Мысль повторялась снова и снова. Каждый раз причиняя одну и ту же боль, будто разум не мог принять её с первого раза и вынужден был повторять, пока она наконец не станет реальностью.

Офелия не знала, сколько времени прошло. Несколько секунд. Минута. Десять. Она стояла неподвижно. Смотрела куда-то перед собой, а потом шок исчез. Не постепенно. Мгновенно. Словно кто-то разбил последнюю стену, удерживавшую всё внутри.

Офелия упала на колени. Пальцы вцепились в волосы, разрушая аккуратную причёску, которую ещё совсем недавно готовили к встрече с царской семьёй. И закричала. Громко. Отчаянно. Так, что голос сорвался почти сразу. В этом крике не осталось ничего от английской леди. Ничего от балерины, которая час назад стояла перед огромным залом. Ничего от девушки, которую всю жизнь учили держать спину прямо, улыбаться и не показывать слабость.

Она просто потеряла брата.

Слёзы хлынули сразу. Офелия плакала, задыхалась, пыталась вдохнуть и снова начинала плакать. Генри стоял рядом. Не касался её. Наверное, понимал, что сейчас никакие слова не помогут.

Через какое-то время Офелия всё же поднялась. Медленно. Ноги не слушались. Она пошатывалась. Лицо было мокрым от слёз, волосы растрёпаны. Её взгляд упал на пол. Белый лебедь. Офелия дрожащей рукой подняла его. На удивление, фигурка не разбилась. Она держала её так осторожно, словно в руках находилось не стекло, а что-то живое. Потом подошла к столу. Поставила белого лебедя рядом с чёрным. Две фигурки снова оказались вместе. Так, как их положил Уильям. Офелия смотрела на них. Потом на белые розы. И сердце вновь кольнуло так сильно, что она прижала ладонь к груди. Это был его последний подарок. Самый большой букет белых роз. Как он и обещал. Только сам не пришёл.

Офелия закрыла глаза. Её брата больше нет. Уильяма больше нет. И именно в тот вечер, когда исполнилась её самая большая мечта, она впервые поняла, что счастье может закончиться раньше, чем успеешь его почувствовать. ♫

Следующий месяц Офелия продолжала выступать на сцене Мариинского театра.

«Жизель».

«Дон Кихот».

«Спящая красавица».

«Лебединое озеро».

Спектакль за спектаклем.

Вечер за вечером.

Она выходила на сцену так, будто ничего не произошло. Грим скрывал следы бессонных ночей, пудра — болезненную бледность лица, а улыбка появлялась именно тогда, когда должна была появиться по роли. Офелия по-прежнему делала высокий прыжок, легко входила во вращения, позволяла партнёру поднимать себя в поддержках и замирала в его руках так невесомо, будто тело действительно ничего не весило.

Зрители ничего не замечали. Наверное, в этом и заключался настоящий талант артиста — умирать внутри и всё равно заставлять сотни людей верить, что перед ними счастливая Китри. Она улыбалась. Кружилась. Кланялась. Принимала цветы. Слушала аплодисменты. А затем занавес опускался. И всё заканчивалось.

Офелия возвращалась в гримерную, закрывала за собой дверь, садилась перед зеркалом и некоторое время просто смотрела на собственное отражение. На столике рядом стояли два хрустальных лебедя. Белый и чёрный. Последний подарок Уильяма. Иногда она смотрела на них несколько минут, не двигаясь, а потом слёзы начинали течь сами. Тихо. Без истерик. Без того страшного крика, который вырвался из неё в вечер премьеры. Она просто плакала, медленно снимая украшения со сцены, вынимая шпильки из волос, стирая с лица грим, пока в зеркале постепенно не исчезала Одетта, Одиллия, Китри или Аврора и не оставалась одна Офелия. И вот её она видеть не хотела. Потому что у каждой из её героинь существовала история. Любовь. Страдание. Смерть. Проклятие. Спасение. А Офелия больше не понимала, какая история осталась у неё самой. Ей хотелось умереть. Не красиво. Не трагично. Она не представляла собственную смерть сценой из балета и не искала в этих мыслях романтики. Ей просто хотелось перестать чувствовать боль. Проснуться утром и больше не вспоминать, что Уильяма нет. Не ждать по привычке письма из Индии. Не думать, что где-то далеко существует человек, которому можно рассказать обо всём, что случилось за день. Не смотреть на белые розы и не вспоминать обещание. Не понимать каждый раз заново, что больше никогда не услышит его голос. Даже балет перестал спасать. То, что прежде было единственным местом, где Офелия чувствовала себя по-настоящему свободной, теперь стало ещё одной обязанностью. Она выходила на сцену, потому что должна была. Танцевала, потому что умела. Но больше не чувствовала того счастья, ради которого когда-то была готова потерять семью, имя и положение. За три недели до похорон Уильяма Офелия написала заявление об увольнении. Руководители театра не поняли её решения. Её просили подумать. Предлагали отпуск. Говорили, что она находится в начале огромного пути, что подобный успех выпадает единицам, что через несколько лет её имя сможет стать одним из самых известных в европейском балете. Она слушала молча. Просила прощения. Благодарила. И всё равно отказалась.

Когда Офелия в последний раз покидала театр, она не обернулась. Когда-то ей казалось, что если этот день наступит, если она по какой-либо причине будет вынуждена оставить сцену, то сердце разорвётся от боли. Но ничего не произошло. Наверное, потому что оно уже было разбито.

В Англию Офелия вернулась тенью. Дом встретил её таким же, каким она его помнила: знакомые стены, лестницы, портреты предков, тяжёлые двери, запах дерева и цветов в вазах, которые слуги продолжали менять каждое утро. Изменились только люди. И она сама. Мать с ней почти не разговаривала. Смерть Уильяма окончательно разрушила и без того хрупкие отношения между ними.

В её глазах смешалось слишком многое: горе по сыну, злость на дочь, воспоминание о скандале, из-за которого Офелию отправили во Францию, и то самое семейное бесчестие, о котором ей напоминали даже теперь, когда всё это казалось Офелии смешным и ничтожным рядом с настоящей потерей. Иногда они встречались за ужином. Мать сидела напротив. Офелия — по другую сторону длинного стола. И между ними не звучало почти ни слова.

Реджинальд был другим. Он не игнорировал её. Он смотрел. С отвращением. Словно одного присутствия Офелии в доме было достаточно, чтобы оскорбить память семьи. После смерти Уильяма он был уверен, что именно ему перейдёт титул маркиза.

В его представлении это было естественно. Уильяма больше нет. Офелия — женщина. Опозоренная, своевольная, отказавшаяся от предназначенного ей брака и выбравшая сцену. Реджинальд же был мужчиной. Ближайшим родственником по мужской линии. Но завещание отца Офелии говорило иначе.

Реджинальд оставался их двоюродным братом, осиротевшим после Дарбара Превозглашения и выросшим рядом с ними, однако наследницей отец назвал Офелию.

Именно к ней должно было перейти то, что прежде предназначалось Уильяму. Имя. Положение. Наследство. Всё то, что ей самой сейчас было совершенно не нужно.

Недостойная.

Офелии не требовалось слышать это слово от Реджинальда. Она видела его во взгляде. Недостойная фамилии. Недостойная титула. Недостойная того, чтобы занять место Уильяма. Возможно, несколько лет назад она бы спорила. Злилась. Доказывала. Сейчас ей было всё равно. Пусть забирает титул. Пусть забирает поместье. Деньги. Земли. Портреты предков. Пусть получает всё, если ему этого настолько хочется. Только пусть вернёт ей Уильяма. Но подобные сделки не заключались даже с Богом. Поэтому Офелия просто ждала похорон.

***

Дни тянулись медленно. Утро сменялось вечером. Вечер — ночью.

Она просыпалась, завтракала, иногда читала, отвечала на необходимые письма, часами сидела в комнате Уильяма, где слуги ничего не трогали после его отъезда, а затем снова ложилась спать. Пуанты оставались в чемодане. Скрипка — рядом с кроватью. Хрустальные лебеди теперь стояли на её столике. Белый и чёрный. Иногда Офелия брала скрипку Уильяма и выходила на балкон, как делала все годы его отсутствия. Поднимала смычок. Пыталась сыграть. Но после нескольких нот останавливалась. Раньше музыка помогала представить, что брат просто далеко. Теперь она только напоминала, что возвращаться ему больше некуда. Офелия ждала похорон, словно после них должно было что-то измениться. Будто до того момента смерть Уильяма оставалась незавершённой. Она увидит могилу. Простится. И тогда... Что? Этот вопрос впервые пришёл к ней ночью.

Офелия лежала в темноте и смотрела в потолок. Что будет после похорон? Через день. Через неделю. Через год. Что вообще у неё было дальше? Петербург она оставила. Сцену оставила. С семьёй почти не разговаривала. Брат погиб. Человек, который с самого детства был её защитой, другом, сообщником, тем, кто первым поверил в её мечту и продолжал верить даже тогда, когда от неё отвернулись родители, лежал где-то за тысячи миль от неё, ожидая погребения. Ничего. Офелия не видела впереди ничего. Будущее, которое когда-то казалось бесконечным и наполненным сценами, путешествиями, музыкой и цветами после спектаклей, оборвалось в одной точке. Уильям погиб. И вместе с ним будто умерла та Офелия, которая умела мечтать. Ей просто хотелось умереть.

Она стояла на похоронах бледная, почти бескровная, с лицом, скрытым под тёмной вуалью, и дрожала не столько от холода, сколько от того, что почти ничего не ела последние дни. Казалось, что вместе с Уильямом из её жизни ушло не только всё хорошее, но и сами краски мира, оставив после себя лишь серые оттенки, в которых теперь существовали люди, небо, стены поместья и даже белые цветы у алтаря. Она смотрела на его закрытый гроб, стоя в часовне святого Павла при их поместье. Закрытый. Это слово причиняло отдельную боль. Офелия не могла увидеть его лицо. Не могла убедиться, что внутри действительно лежит Уильям. Не могла прикоснуться к его руке, как делала в детстве, когда боялась грозы и приходила к нему ночью. Перед ней был только тёмный деревянный гроб, цветы, свечи и священник, чей голос доносился будто из другого мира. Она прикрыла глаза и сразу увидела Париж. Их последнюю встречу. Уильям сидел напротив неё, смеялся, рассказывал о Калькутте, жаловался на жару, на бесконечные бумаги, на споры с чиновниками, а потом снова смеялся, когда Офелия пыталась убедить его, что Франция была создана исключительно для того, чтобы он наконец научился нормально одеваться. Тогда ей казалось, что впереди у них ещё сотни встреч. Теперь всё, что осталось, помещалось в одно воспоминание.

После отпевания гроб вынесли из часовни. Офелия шла следом, почти не замечая людей вокруг. Кто-то выражал соболезнования. Кто-то касался её руки. Кто-то говорил о великой потере. Она отвечала автоматически. Кивала. Благодарила. Но внутри оставалась только одна мысль.

Это действительно конец.

Когда погребение закончилось и люди начали расходиться, к Офелии подошёл Джеймс Баторн. Она узнала его сразу. Полгода назад он приезжал вместе с Уильямом к ней в Париж. Они работали вместе в Калькутте, часто появлялись рядом, спорили о политике, о законах, о том, каким должно быть управление колонией. Джеймс тогда показался ей человеком сдержанным, осторожным и слишком серьёзным рядом с Уильямом.

Теперь серьёзность в его лице казалась иной. Тяжелее.

— Офелия, прими мои соболезнования.

— Благодарю, Джеймс.

Она уже хотела отойти, но он не позволил.

— Я думаю, что ты должна знать.. — он отвел её в сторону. Она непонимающе на него посмотрела, — Его убили. Он отправился в резиденцию Дюжины, местной власти в Геммалаях. Ему сообщили, что они планируют восстание. Он и другие несколько англичан возглавили наемников, чтобы его предотвратить, но его убили. Да, случился пожар, но.. это сделала Дюжина.

Офелия замерла. На несколько секунд она перестала слышать даже собственное дыхание. Убили. Не пожар. Не случайность. Не трагедия. Убили.

Она медленно повернула голову в сторону могилы. Совсем недавно священник говорил о воле Божьей. О том, что человек не властен над сроком собственной жизни. Офелия почти поверила. Теперь слова Джеймса превращали смерть Уильяма во что-то другое. В решение. Чей-то выбор.

— Тогда почему де Клер их не наказал или хотя бы барон?

— Это неподтвержденные слухи.

Офелия тяжело выдохнула. Именно это спасло её от мгновенной веры. Слухи.

Она слишком хорошо знала, как они рождаются, как один шёпот превращается в уверенность сотен людей, как ложь становится правдой только потому, что её повторили достаточно раз. Она не хотела ненавидеть людей из-за слуха. Не после всего. Поэтому в тот же вечер Офелия написала письмо барону Баксли с просьбой об аудиенции. Не обвинение. Не требование. Просьба. Она хотела знать правду. На следующий день пришёл ответ. Барон приглашал её в своё поместье.

Офелия выехала днём. Дорога заняла несколько часов, и всё это время она почти не разговаривала с сопровождающими. В голове снова и снова звучали слова Джеймса.

Это сделала Дюжина.

К вечеру экипаж остановился у поместья Баксли. Офелию встретили слуги. Почти сразу из дома вышел сам барон.

— Маркиза Добене, рад встречи. — он поклонился ей, а она ему. Хоть она была выше в статусе, но он был военным, чьи заслуги она уважала, а так же другом ее отца.

— Я тоже.

— Пройдемте в гостиную. Моя жена Мод, к сожалению, уехала в Лондон, но попросила слуг приготовить вам чай и сладости.

— Благодарю, не стоило. — она подняла подол платья и поднялась вверх по лестнице в здания.

Барон шёл рядом. Спокойный. Без той тяжести, с которой Джеймс говорил на кладбище. Будто предстоящий разговор был обычной встречей старых знакомых.

— Как продвигаются дела лорда де Клера на посту генерал-губернатора?

— Прошло только несколько месяцев. Он осваиваевается. Как обстоят ваши дела в Российской империи?

Офелия удивлённо посмотрела на него. Она действительно не ожидала этого вопроса. О её жизни в Петербурге знали немногие. В Великобритании подробности её сценической карьеры интересовали ещё меньше людей.

— Удивил вас? — он улыбнулся.

— Весьма.

— Уильям рассказывал. Он покидал Индию чаще остальных и мне нужно было знать причину.

Имя брата мгновенно кольнуло сердце. Офелия отвела взгляд.

♫70 Они прошли в гостевой зал. Офелия села в кресло. Барон расположился напротив.бСлуги почти сразу принесли чай и десерты, расставили всё между ними и бесшумно удалились. Несколько мгновений Офелия молчала. Взяла чашку. Сделала небольшой глоток, скорее чтобы занять руки, чем из желания пить. Потом поставила её на блюдце.

— Я буду с вами откровенна, барон. Мне сообщили, что смерть Уильяма была вызвана не пожаром.

Барон замолчал. Его лицо почти не изменилось.бНо ответ последовал не сразу.

— Что вы хотите знать?

Офелия посмотрела прямо на него.

— Правда ли, что его убил один из членов власти Калькутты?

Баксли вновь ответил не сразу.

Он будто взвешивал каждое слово ещё до того, как оно успевало появиться. Не потому, что не знал правду. Потому что решал, какую её часть можно дать Офелии.

— Барон, я прошу вас сказать правду в честь памяти о моем отце, что был вашим другом и о брате, что верно работал под вашим крылом.

Он опустил взгляд.

— Леди Офелия..

Она наклонилась немного вперёд.

— Прошу, барон. От этого зависит многое в моей жизни.

И это действительно было так. Если Уильям погиб случайно, ей оставалось только научиться жить с потерей. Если его убили... Тогда скорбь получала лицо. Имя. Виновника.

— Это так. — ответил он.

Мир не рухнул так, как в гримерной. На этот раз всё произошло тише. Офелия просто застыла. Будто последняя надежда, что Джеймс ошибался, исчезла.

— Почему их нельзя наказать?

— Все не так просто. Дюжина готовилась к новому восстанию в горной резиденции, Уильям и несколько других англичан об этом узнали. Наняли наемников, чтобы предотвратить это, к сожалению, о его плане я узнал слишком поздно, чтобы помешать. Если бы мы привлекли их к ответственности, то народ, что их любит, пришел бы к восстанию, чего допустить было бы нельзя, поэтому я предпринял решение сделать основную версию - пожар.

С каждым словом Офелия чувствовала, как внутри появляется нечто новое. Не просто боль. Гнев. Уильям погиб, пытаясь предотвратить восстание.бА люди, которые его убили, продолжали жить. Продолжали занимать свои места. Их защищала власть. Их защищала любовь народа.бИ ради спокойствия колонии смерть её брата превратили в пожар.

— А Кристиан? Уильям был его другом. Он же мог как генерал-губернатор..

— Я сообщил Кристиану, что Уильям уехал в африканскую колонию. Он знает лишь, что некоторые наемники напали на дюжину.

Офелия стиснула пальцы на ткани платья. Кристиан. Тот самый человек, которого Уильям всё равно продолжал считать другом даже после их скандала. Он даже не знал. Никто не знал.

— Но они должны получить наказание, даже не за убийство английских аристократов и политиков, а за попытку восстания. — гневно говорила она.

Барон смотрел на неё внимательно. Слишком внимательно. Будто именно этой фразы и ждал.

— Я полностью с вами согласен, Офелия. Я могу вам помочь отомстить за смерть брата и даже назвать имя того, кто лишил его жизни, только ответьте мне на один вопрос: каково ваше желание мести?

Она не ответила сразу. Тишина стала почти физической. Офелия опустила взгляд на собственные руки.

Офелия понимала, что Уильям не одобрил бы. Он бы сказал, что она сошла с ума. Попытался бы остановить. Возможно, даже увёз обратно во Францию и запер там до тех пор, пока она не перестала бы думать о подобном. Но если бы всё произошло наоборот? Если бы убили её? Офелия знала ответ. Уильям тоже не остановился бы.

— Что мне нужно будет делать? Я готова на всё.

Уголок губ барона едва заметно приподнялся. Ухмылка была настолько короткой, что Офелия почти не придала ей значения. Только спустя пять лет она поймёт, что именно означала эта улыбка. Не сочувствие. Не удовлетворение от того, что справедливость наконец станет возможной. Победу.

Он получил то, ради чего вёл весь разговор. Баксли посвятил её в свой план. Не сразу. Постепенно. Говорил об опасности Дюжины. О бесконечном цикле восстаний. О том, сколько людей погибнет, если двенадцать семей продолжат сохранять прежнюю власть. Об Уильяме. Особенно часто — об Уильяме. Каждый раз, когда в глазах Офелии появлялось сомнение, он возвращал разговор к брату.

А затем впервые произнёс вслух то, что называл своим конечным решением. Избавить мир от Дюжины. Не сразу. Не бессмысленной бойней. Методично. Так, чтобы каждая фигура исчезла в нужный момент. Офелии отводилась собственная роль. Она должна была отправиться в Индию. Наблюдать. Собирать сведения. Выполнять поручения. При необходимости становиться тем человеком, которого никто не свяжет с бароном. А главное — ждать. Ждать момента, когда Баксли позволит ей добраться до человека, убившего Уильяма. Он знал, что она будет предана ему до тех пор, пока в её сердце живёт скорбь. Пока боль сильнее сомнений. Пока желание мести остаётся единственным смыслом жизни. Но существовали условия. С Офелией должен был поехать Реджинальд. Не как союзник в её тайных делах. Он должен был заниматься политической стороной, вести бумаги, появляться там, где присутствие маркизы Добене могло вызвать вопросы, и прикрывать её в отчётности. И было ещё одно условие. Главное. Офелия должна была доверять барону. Полностью. Без вопросов. Без колебаний. Без попыток самостоятельно решать, когда пришло время действовать. Беспрекословно исполнять его приказы. Он говорил, что только так сможет привести её к мести в самый подходящий момент. Офелия согласилась.бТогда ей казалось, что она заключает сделку с человеком, который помогает наказать убийц её брата. Она ещё не понимала, что в тот вечер не выбрала путь мести.бОна просто позволила Артуру Баксли выбрать за неё следующие шесть лет жизни.♫

1901 год. Подземные ходы под английским кварталом.

♫71 Они продолжали идти по узкому каменному проходу, и каждый новый поворот будто уводил их не только ближе к поместью Баксли, но и глубже в ту часть прошлого, которую Офелия столько лет держала запертой внутри себя. Факел в её руке потрескивал, тени скользили по стенам, иногда растягивая их силуэты до неузнаваемости, а голос самой Офелии звучал удивительно ровно для человека, который шаг за шагом признавался в вещах, способных навсегда изменить то, как на неё будут смотреть.

— Матушка отправилась в лечебницу, а мы с Реджинальдом в Калькутту. Следующие три года он меня тренировал, пока я вела обычный светский образ жизни... Я быстро перестала ждать мести здесь и сейчас, сосредоточилась на занятиях с бароном. Чем больше я с ним общалась, тем больше понимала цель его войны и почему нельзя убить дюжину сразу. Нельзя было допустить восстания. Он делал все медленно, умно и вдумчиво. Сначала рассорить дюжину. Он изучал каждый ваш страх, каждое слабое место, чтобы воспользоваться этим. Так его пешками стали Радж Дубей, Мохан Прасад, Банерджи и Камал Рай. Прасад он пообещал власть, Банерджи отомщение за дочь, ведь рассказал, что Радж нанял наемников, чтобы убить её.

Деви шла чуть позади и слушала молча. С каждым новым именем картина, которую они годами собирали по отдельным кускам, становилась всё отвратительнее. Баксли не создавал ненависть. Он находил уже существующую. Раздувал. Направлял. Давал человеку именно то объяснение, которое тот больше всего хотел услышать, и позволял дальше всё сделать собственными руками.

— Радж боялся, что связь Кайраса и Парвати без брака повергнет смуту в народе и они усомнятся в величии Дюжины. — дополнил Доран своими размышлениями.

— Именно. Камалу он пообещал найти того, кто желает рассорить дюжину. Камал доверился, не зная его лица. Посланником выступал Уильям. — на имени Уильяма голос Офелии стал чуть тише, но лишь на мгновение. Даже после стольких лет оно всё ещё причиняло боль. Особенно теперь, когда она знала правду. Её брат не просто оказался частью чужого плана. Его добросовестность, вера в закон, желание действительно предотвратить очередную катастрофу были превращены Баксли в ещё один инструмент. — Камал не знал, что тот, кто ему помогал в это мгновение дергал за ниточки Дубей, Прасад и Банерджи.

— А с Раджем?

Офелия подняла факел чуть выше, освещая следующий поворот.

— С Раджем он начал работать в открытую. Он отправил Раджу как-то письмо о том, что Банерджи продолжают желать союза с Шарма. Они хотят рассказать народу о том, как они с Видией им отказали в браке и сказали убить ребенка внутри Парвати. Написал: правда ли это? Он запереживал и поступил так, как предполагал барон. Это было до пожара в горной резиденции. После он просто ждал нужного момента. Дурга-Пуджа стала таковой. Когда дюжина рассорилась в конечном итоге и напали на тебя. Он начал действовать через Банерджи на народ, аккуратно и незаметно подчеркивать ваши ошибки.

Деви нахмурилась. Почти всё, что она считала цепочкой человеческих ошибок, теперь приобретало другую форму. Не случайность. Не хаос. Не просто многолетняя ненависть. Рука одного человека, который прекрасно понимал, где именно нужно нажать.

— И все же. Ты не сказала кто убил твоего брата. — сказала Деви.

Офелия остановилась. Доран тоже замедлил шаг. Она ещё несколько секунд стояла к ним спиной, словно собиралась с силами не для ответа, а для того, чтобы вновь произнести вслух имя собственной боли.

Потом повернулась к Деви боком.

— Удивлена, как ты еще не догадалась, ведь была свидетелем его смерти.

Шарма нахмурилась. Воспоминания одна за другой вспыхнули в голове. Горная резиденция. Пожар. Крики. Дым. Двое мужчин, напавших на неё. И Рам.

Осознание пришло внезапно.Деви широко распахнула глаза.,Офелия произнесла слова через боль.

— Защищая тебя, Рам убил моего брата.

Тишина между ними изменилась.Теперь даже эхо шагов будто исчезло. Деви вновь увидела тот момент. Силу Кали. Рама. Тела англичан. Тогда она не знала их имён. Не знала, что один из них был Уильямом Добене. Человеком, о котором Офелия говорила всё это время. Причиной всего.

— А когда ваша богиня завладела твоим телом в поместье де Клера.. я поняла, настолько была мучительна его смерть, ведь ощутила холод и ужас в груди. Если бы не Доран, то я погибла так же как и он..

Доран перевёл взгляд на неё. Он прекрасно помнил тот день. То, как Офелия почти перестала быть привычной холодной аристократкой и впервые выглядела по-настоящему испуганной.

— Тогда Темная Мать сказала, что и тебя будет ждать наказание.. Она знала, что кем ты была.

— Видимо. Я часто была близка к тому, чтобы узнали мою личность. Даже Дорану давала намеки.. Было интересно играть в эту игру..

Слабая усмешка появилась на её лице, но быстро исчезла.

Теперь даже воспоминание об этой игре казалось почти нелепым.

— И все же. Разве смерть брата стоила того, чтобы ты помогала тому, кто пожелал устроить геноцид? — возмутилась Деви.

Офелия резко остановилась. В глазах вспыхнул гнев. Она подошла к Деви почти вплотную. (кат-сцена 29)

— Мы с тобой обе потеряли братьев. Тех, кого любили больше всего из-за игры барона. Мы обе пожелали мести. Какое между нами отличие Деви? — она вскинула брови. — Только я узнала правду слишком поздно, ведь доверяла барону.

Деви смолкла. Хотела возразить.Не смогла сразу. Потому что в этих словах было слишком много неприятной правды. После смерти Кайраса она тоже хотела крови. После Камала — ещё больше. Она тоже была готова делать то, чего прежде в себе не представляла. Разница заключалась лишь в том, кого рядом с ними поставили в момент самой сильной боли. Деви получила людей, которые иногда останавливали её. Офелия получила Баксли. И ведь правда, их цели были схожи, как и причины, только находились они с ней по разные стороны одной и той же истории. Офелия первой отвернулась и снова пошла вперёд.

— Когда Доран защитил меня от тебя, во мне что-то треснуло.. — продолжила она рассказ, идя дальше. — Мне говорили, что индииец никогда не будет защищать англичанина. Говорили, что мы враги. Доран был Палачом, что ненавидел англичан, но он.. защитил меня от тебя.

Доран ничего не сказал. Только взгляд его стал тяжелее. Они повернули направо, туда, где ход постепенно начинал подниматься в сторону поместья барона.

— Когда состоялся прием в твоей резиденции, я незадолго до этого предложила барону на согласование план. Мне хотелось сделать так, чтобы Рам влюбился в меня. Хотела сделать его смерть мучительной, чтобы в ней была вся моя боль. Именно поэтому я играла влюбленность в Рама. Это была идея Иллиаса.

Деви резко посмотрела на неё.

— Иллиаса?

Офелия тихо усмехнулась.

— Он давно знал обо мне, моем плане. Можно было сказать, что мы были друзьями. Он желал краха Дюжине, я Дубею. Когда он меня раскрыл, я думала убить его, но поскольку наши цели были схожи, я отказалась от этой идеи. Он долгое время желал присоединиться, но когда влюбился в Амриту.. Я поняла, что он может все рассказать и сказала, что убью её, если он что-то скажет. Я это осознала, когда принесла ему письмо от Баксли и он сказал, что должен будет подумать, хотя раньше без раздумий бы согласилась.

Деви медленно выдохнула. Теперь многое вставало на свои места. Его страх. Молчание. То, как он отводил подозрения.

— Он боялся настолько, что когда мы говорили в мастерской несколько месяцев назад перед свадьбой Амриты и Раджа, он отводил подозрения от тебя и Баксли.

— Почти.. К тому времени, Иллиас стал догадываться, что и моя цель изменилась..

— Как?

— Как я и сказала все началось с Дорана. Он меня спас, поэтому я помогла ему, когда тебя похитила Алисия, хотя хочу признаться, что это я ей сказала, что ты связана с темной магией. Она подумала, что Кристиану грозит опасность и решила его защитить, убив тебя. Барону нужна была твоя смерть, чтобы Кристиан не вернулся в Калькутту. Зачем ему сражаться, если тебя нет? Хотя барон давно начал делать все, чтобы Кристиан остался в Англии или уехал из Калькутты. Показывал парламенту его недостатки в правлении, чтобы его отстранили с поста генерал-губернатора, но успех приема Эдуарда Vll подпортил его план. Поездка принца была идеальной, поэтому барон начал действовать, когда он уехал в Англию, а вы, как делегация поехали за ним.

Деви чувствовала, как с каждым словом внутри поднимается новое раздражение. Они действительно были фигурами. Даже Кристиан. Даже его решения, которые она принимала за собственный выбор мужчины, частично были результатом чужого давления.

— И все же, почему ты решила помочь найти меня, когда меня похитила Алисия?

Офелия тихо усмехнулась.

— Помогла, потому что не люблю быть в долгу. Я помогла с Алисией, не только поэтому, но и потому, что она испортила мою жизнь отчасти..

Деви вспомнила ту ночь. Свою ярость. Собственную тьму.

— Ты видела мою тьму и думала, что я так же мучительно убью Алисию..

— Верно. Она испортила жизнь слишком большому количеству людей.

Доран, всё это время молчавший, наконец заговорил.

— Офелия, а приказ о моей казни? — спросил Доран.

Она даже не замедлила шаг.

— Конечно Кристиан не оставлял мне его на хранение. Барон приказал его найти, когда они с Тианом уехали на похороны королевы. Я нашла, спрятала. Барону сказала, что не нашла. Он мне доверял, поэтому поверил. Я отдала его по той же причине, не люблю быть в долгу.

Доран молча слушал её, но чем дальше Офелия говорила, тем яснее понимал, что она всё-таки не договорила. Не в первый раз. Сначала приказ о казни, который она могла без труда отдать барону, но спрятала. Потом крыша, где несколько недель назад она пыталась убедить его уйти с пути войны, говорила с ним не как Миледи де Винтер, не как человек Баксли, а почти как женщина, которая действительно боялась, что он не доживёт до следующего утра. Теперь всё это начинало складываться в странную, почти нелепую последовательность. Как тогда с приказом, так и с той встречей на крыше. Она могла позволить ему умереть. Не позволила. Могла промолчать. Не промолчала. Могла выполнить приказ Баксли и избавиться от него, когда тот в темнице. Вместо этого спасла. Доран посмотрел на её профиль. Офелия шла впереди, держа факел чуть выше плеча, и золотистый свет то касался её лица, то вновь оставлял половину черт в тени. Неужели она испытывала к нему симпатию? Такую же, какую он сам всё чаще и с возрастающим раздражением замечал в себе? Мысль была настолько неуместной, что Доран почти усмехнулся. Сейчас не время. И всё же именно теперь, когда многое становилось яснее, он впервые позволил себе признать хотя бы самому себе: возможно, дело никогда не ограничивалось только долгом.

Они продолжили идти. Коридор постепенно сужался. Потолок опускался ниже, стены становились влажнее, а воздух — холоднее. Где-то впереди едва слышно гулял сквозняк, означавший, что выход уже не так далеко.

Деви молчала. История Уильяма всё ещё сидела внутри неё тяжёлым комом, который невозможно было ни проглотить, ни вытолкнуть наружу. Она пыталась смотреть вперёд, на спину Офелии, но воспоминание о пожаре не отпускало. Тогда она ничего не знала, но незнание не делало произошедшее менее настоящим. Рам защищал её. Уильям пытался её убить. И всё же теперь, зная, кем тот был для Офелии, Деви впервые увидела ту ночь не только собственными глазами. Для неё погиб один из нападавших. Для Офелии в тот миг закончился весь мир. И, возможно, именно поэтому она так долго позволяла Баксли вести себя за руку. Потому что человек, которому нечего терять, почти всегда становится самым удобным оружием. Они повернули ещё раз. Теперь факел освещал уходящую вверх лестницу. Доран поднял голову. Где-то там, за камнем, землёй и несколькими этажами чужих построек находилось поместье Баксли. Человек, который связал их истории задолго до того, как они сами познакомились.

Офелия наконец нарушила молчание.

— Кристиан - любимый крестник барона. Он его воспитал, считал сыном. Он не хотел его смерти, поэтому пожелал отстранить всеми силами.

Деви, ещё несколько мгновений назад пытавшаяся справиться с признанием об Уильяме, медленно подняла взгляд. Кристиан? Ещё одно имя, которое слишком долго присутствовало в этой истории, даже когда самого человека рядом уже не было.

— Офелия.. Кристиан не поехал за нами в Калькутту из-за барона?

Офелия замедлила шаг.

— Да, — её голос стал тише. В нем была скорбь. — У барона очень много знакомых и он использует каждого для чего-то. Начальником Скотланд-Ярда был его давний друг по службе сэр Бэкхем. Сообщил ему, что Кристиан пытался скрыть убийство короля, которое устроила Видия, хотя как я позже узнала, она пыталась отравить Кристиана табаком, не зная, что он заказывал сигары на свое имя, но для короля.

Деви нахмурилась, пытаясь соединить услышанное с теми событиями, которые прежде казались ей никак не связанными между собой.

— При чем тут это?

— Кристиан обвинили в покушении на короля и отправили в Тауэр. Поэтому он не поехал за вами.. Позже он пытался через суд доказать невиновность, но Баксли послал ему своего знакомого адвоката, чтобы держать Кристиана в заточении столько, сколько нужно для того, чтобы убить дюжину и устроить восстание.

Шаг Деви стал медленнее. Так вот почему. Почему он не приехал. Почему не последовал за ней, несмотря на всё, что говорил прежде, несмотря на обещания, несмотря на ту почти болезненную необходимость находиться рядом, которая столько времени связывала их сильнее любых признаний. Она считала, что он выбрал остаться. Что после их последнего разговора просто позволил ей уйтиъ Она убеждала себя, что именно так и должно было закончиться то, что никогда не могло закончиться хорошо. А он всё это время не мог приехать. Не потому что не захотел. Потому что его не выпустили.

— А сейчас?

Вопрос прозвучал почти сразу. Офелия опустила голову. И этого движения оказалось достаточно, чтобы внутри Деви что-то неприятно сжалось.

Несколько секунд она ещё ждала ответа, хотя уже чувствовала его прежде, чем услышала.

— До вашего отъезда, когда тебя похитили.. Он сражался с бароном и получил глубокие раны, которые не заживали из-за отсутствия медицины для заключенных и..

Офелия не закончила. Деви остановилась. Холод подземных ходов вдруг стал ощутимее. Он прошёлся по спине, забрался под одежду, заставил пальцы онеметь.

— Офелия? — Деви тяжело сглотнула.

Офелия наконец посмотрела на неё.

В её взгляде больше не было ни привычной холодности Миледи, ни той отстранённости, с которой она ещё недавно рассказывала о людях, погибших из-за её собственных действий. Она знала, что сейчас сделает. Знала эту секунду. Сама когда-то стояла по другую сторону таких слов. В гримерной Мариинского театра.

С белым хрустальным лебедем в руках.

— Мне жаль.. Кристиан скончался в Тауэре четыре месяца назад.

Деви остановилась. Мир смолк. Остановился. Не осталось ни подземного коридора, ни факела в руках Офелии, ни влажных стен, ни поместья барона, к которому они должны были спешить. Четыре месяца.

Она только смотрела на Офелию, словно ждала, что та сейчас исправит сказанное. Что добавит ещё что-нибудь. Что она ошиблась. Что ей сообщили ложные сведения. Что Кристиан болен. Ранен. Заперт. Что угодно. Только не мёртв. Доран не веря сказанному смотрел на Офелию.

Деви почувствовала, как глаза медленно застилает слёзная оболочка. Она не плакала. Пока нет. Шок не позволял.

Четыре месяца. Все эти месяцы, когда она злилась на него, он уже лежал в земле. Все дни, когда она заставляла себя не думать о нём. Все ночи, когда вспоминала его объятия и тут же напоминала самой себе, что он не приехал. Не захотел. Оставил. Предал.

Она ненавидела себя. Не за то, что не знала правды. За то, насколько легко позволила боли убедить себя в худшем о человеке, которого любила. Ненавидела себя за то, что бросила и оставила. Если бы она осталась...

Мысль пришла мгновенно. Если бы она не уехала. Если бы не оттолкнула. Если бы Кристиану не пришлось искать способ вернуться к ней. Если бы Баксли не увидел в нём последнюю преграду. Может быть, тогда он не оказался бы в Тауэре. Не получил бы эти раны. Не умер бы один, вдали от неё, среди холодных стен тюрьмы, пока она находилась за тысячи миль и убеждала себя, что он больше не имеет значения. Стоила ли её война его жизни? Ответ был страшен даже самой постановкой вопроса. Кристиан пал жертвой не своей войны. Он не принадлежал Дюжине. Не носил их фамилий. Не обязан был защищать их мир. Но в конце концов именно он заплатил за него жизнью. Доран сделал несколько шагов к Деви. Не спросил разрешения. Не пытался подобрать слова. Просто обнял её. Она не сопротивлялась. Её лоб ударился о его грудь, пальцы сами сжали ткань его одежды, будто тело раньше разума поняло, что сейчас необходимо за что-то держаться.

Доран прижал её крепче. Уткнулся носом ей в волосы и посмотрел вперёд, куда-то поверх головы Деви. Его собственное сердце наполнилось скорбью. Кристиан. После смерти Камала и Кайраса он почти никого не позволял себе называть другом.тСлишком многое разрушилось.тСлишком многие отношения превратились в подозрения, обиды и взаимные обвинения. Но Кристиан был его другом. Да. Несмотря на всё. Несмотря на то, что когда-то приказал его арестовать. Несмотря на ссоры. Несмотря на Камала. Несмотря на то, что принадлежал к тем самым англичанам, которых Доран привык ненавидеть ещё прежде, чем узнавал их имена. Он был его другом. И теперь его тоже не было.

Офелия молча смотрела на них. Разум требовал двигаться дальше. Каждая минута, которую они проводили здесь, могла позволить Баксли сделать следующий ход. Но она не торопила. Слишком хорошо понимала то, что происходило сейчас с Деви.

Когда барон сообщил ей о смерти Кристиана, окончательно умерла и последняя причина продолжать делать вид, будто она ещё может оставаться рядом с ним. К тому моменту Офелия уже сомневалась. Уже собирала факты. Уже позволила себе впервые подумать, что человек, которому она посвятила шесть лет собственной жизни, мог лгать ей с самого начала. Но Кристиан оставался надеждой.

До его смерти Офелия успела отправить ему письмо. В одном призналась во всём. В Миледи. В Баксли. В убийствах. В том, кем была все эти годы. В другом находились доказательства его невиновности — то, что должно было помочь выбраться из Тауэра и вернуться в Индию.

Офелия верила, что Кристиан приедет. Что именно он, обладающий английским титулом, связями, властью и одновременно любовью к этой земле, сможет остановить то, что они уже не были способны остановить сами. Он должен был вернуть мирное небо Индии. Стать той фигурой, которой Баксли не сможет управлять. Но Кристиан умер. И вместе с ним рухнула эта надежда.

Поэтому теперь оставался другой план. Схватить Баксли. Заключить его в темницу. Представить перед судом. А Офелия выступит главным свидетелем. Расскажет обо всём. О каждом приказе. Каждом человеке. Каждом письме. Каждом имени. Если понадобится, она сама отправится вслед за ним на эшафот. Но сначала он ответит за всё.

Деви наконец отстранилась от Дорана.

Слёзы уже успели пройти по щекам, и она вытерла их быстрым движением руки, будто сейчас даже на горе у неё не оставалось времени.

Тихо произнесла:

— Родители, дюжина, Камал, Кайрас, Савитри, теперь и Кристиан.. Надо остановить поток этих жертв.

Офелия кивнула и они направились вперед. Несколько минут вновь существовали только шаги. Деви шла, чувствуя внутри огромную пустоту, которую пока не могла позволить себе прожить до конца. Позже. Если будет позже. Сейчас нужно было идти.

— Офелия, ты так и не рассказала, когда перешла на нашу сторону.

Офелия слегка повернула голову.

— Скажу честно, Деви. Я не на вашей стороне, просто теперь наши цели схожи.. В ночь перед свадьбой Амриты я подслушала ваш с Дораном разговор. Это странно, но.. если он был готов избавиться от Савитри, то.. я начала сомневаться в его словах. До этого я никогда не подвергала его слова о том, что Уильям собрал людей тайно сомнению, но тогда.. Я поняла, что он знал о неповиновении Савитри и так наказал её. Он всегда и все знает.. Я отправилась в Бомбей по приказу барону, чтобы найти наемников через Норингтона. Это один из старых знакомых барона с помощью которых он продавал детей в Англию. Но у меня к тому времени была уже и другая цель, я поехала туда, чтобы удостовериться в своих догадках, что и семья Катавади имеет отношение к пожару в горной резиденции. Так и было.. — слова давались его с тяжестью, — Они рассказали, что через них барон покупал наемников. Она говорила всё тяжелее. Потому что следующая часть истории уничтожала последнее оправдание, за которое Офелия могла бы держаться. До поездки в Бомбей она ещё могла говорить себе, что была обманута. Что ошиблась. Что Баксли действительно боролся с опасностью, пусть и чудовищными методами. После — уже нет.

— И как они на тебя отреагировали?

— Ненавидели, винили в смерти дочери, но.. я пообещала им отомстить за неё. Когда я отправилась к Норингтону, то аккуратно узнала о том, использовал ли Баксли англичан в своих целях.. Тот сказал, что он не расточителен на наш народ, но имеет черту избавляться от тех, кто мешает ему. Перед тем, как убить его, он мне рассказал о том, что Уильям стал таковым, ведь стал понимать к чему ведет Баксли. Он всегда считал, что ему нужно найти доказательства и лишить дюжину власти, он стал догадываться о том, что это шло к частичному геноциду народа, его порабощению и тому, чтобы лишить его индивидуальности. Мой брат перестал быть ему угоден, поэтому отправил его на верную смерть.. Не сделай это Дубей, то сделали бы наемники по его приказу. После я вернулась, написала Кристиану письмо и стала собирать информацию для парламента в будущем. Несколько дней назад Баксли сказал мне убить Дорана и сбросить его тело в реку, но.. я его спасла. Теперь моя цель - убить Баксли.

Доран поднял на неё взгляд. Теперь он услышал это прямо. Не предположение. Не догадку. Она действительно получила приказ убить его. И сознательно отказалась. Офелия склонила голову, продолжая подниматься по лестнице. Ступень за ступенью. Будто каждый шаг приближал её не только к барону, но и к моменту, когда придётся окончательно ответить за всё, чем была Миледи де Винтер. Она не желала себе сожаления. Не ждала прощения. Не хотела жалости. Офелия была такой, какой была. И больше всего ненавидела попытки людей объяснить собственные преступления одним только тяжёлым прошлым, словно боль автоматически превращала любое зло в нечто допустимое. Да. Ей солгали о смерти брата. Да. Баксли намеренно подхватил её в самый страшный момент жизни, когда смерть Уильяма оставила после себя пустоту, и наполнил эту пустоту местью. Да. Она не знала истины. Но выбор всё равно был. Она могла не убивать. Могла отказаться. Могла однажды остановиться и спросить себя, почему для мести одному человеку требуется кровь десятков других. Стоит ли это того? Но не спрашивала. Не хотела. Желание мести оказалось настолько сильным, что все сомнения воспринимались как слабость. Теперь её руки были по локоть в крови. И никакая правда о Баксли не могла сделать их чистыми. Поэтому каждое воскресенье Офелия ходила в церковь. Не ради показного благочестия. Не потому что считала себя верующий до глубины души. Она садилась на дальнюю скамью, там, где на неё меньше смотрели, складывала руки и молилась Богу о прощении своих грехов. Иногда — о понимании. Не оправдании. Ей хотелось верить, что Господь хотя бы знает, почему она стала такой. Исповедь была недоступна. Слишком опасна. Одного настоящего признания священнику хватило бы, чтобы разрушить всё, выдать Баксли, Реджинальда, её саму, а вместе с ними и десятки других имён. Поэтому оставалась только молчаливая молитва. Без ответа. Без отпущения. Только она и Бог, которому Офелия рассказывала то, чего не могла рассказать ни одному живому человеку.

Одну из последних молитв она помнила особенно хорошо. Свадьба семьи Дубей. Праздник. Музыка. Цветы. Счастливые лица людей, ещё не знавших, насколько близко подошёл к ним конец. Это было прямо перед отплытием Офелии в Бомбей. Тогда она впервые молилась не о мести. Она просила о правде. Какой бы та ни оказалась. И ещё об одном. Если всё, чему она верила последние годы, действительно было ложью, пусть Господь даст ей достаточно сил выбрать правильную дорогу.

Теперь, поднимаясь по старым ступеням к поместью Баксли, Офелия понимала, что молитва была услышана. Только ответ оказался жестоким. Чтобы увидеть правильный путь, ей пришлось сначала понять, насколько далеко она успела уйти по неправильному.Она провела пальцами по холодной каменной стене. И вдруг вспомнила другой вечер. Разговор с бароном. Тот самый, который произошёл после того, как он отправил Дорана в темницу. Тогда Офелия ещё не знала всей правды. Но именно в тот день впервые почувствовала: человек, которому она доверяла почти шесть лет, начал пугать её сильнее всех тех, кого когда-то приказал ненавидеть. ♫

Когда дверь за ними закрылась, в кабинете стало тихо. Не той привычной тишиной, которая всегда окружала барона во время работы и которую никто из его людей не осмеливался нарушить без позволения, а тяжёлой, неприятной, словно вместе с ушедшими из помещения людьми исчезло всё, что ещё позволяло не задумываться о произошедшем. Миледи выдохнула — глубже, чем позволяла себе при других. Она медленно стянула капюшон, сняла маску, позволяя волосам свободно упасть на плечи, и на несколько мгновений перестала быть той женщиной, чьё лицо в Калькутте знали лишь единицы. Маску она повесила на пояс, не глядя, продолжая смотреть на закрытую дверь, за которой несколько минут назад увели Дорана. В памяти всё ещё стояло его измученное лицо, усталый взгляд, в котором почти не осталось привычной дерзости, и почему-то именно это не давало ей просто развернуться и уйти, как она делала десятки раз прежде после исполнения приказов барона. Некоторое время она молчала.

— Один вопрос... — наконец произнесла она, не оборачиваясь. — Что вы собираетесь с ним сделать?

Он с легким удивлением посмотрел на неё.

— С каких пор ты задаешь вопросы?

Офелия почувствовала, как внутри что-то неприятно дрогнуло, но не позволила этому отразиться ни в голосе, ни в лице. Шесть лет рядом с Баксли научили её главному: если хочешь что-то скрыть от него, сначала необходимо скрыть это от самой себя.

— Интересно. — она постаралась сохранить холод.

— Ещё не решил.

Ответ должен был её удовлетворить. Когда-то удовлетворил бы. Приказ ещё не отдан, значит, размышлять не о чем, но сейчас Офелия почему-то продолжала стоять на месте, хотя разум настойчиво напоминал, что ей следовало надеть маску и отправиться дальше.

— А каков дальнейший план?

Баксли не ответил сразу. Он медленно прошёл к столу, будто вопрос касался чего-то совершенно обыденного, поправил лежавшие бумаги, а затем заговорил с тем спокойствием, которое Офелия прежде принимала за уверенность человека, всегда знающего на несколько шагов вперёд.

— Скажу лишь одно: мы на пороге новой эры. Сотни привнесут себя в жертву, чтобы выжил лишь один. Я хочу ускорить этот процесс.

Офелия смотрела на него, пытаясь понять смысл сказанного.

Ещё несколько месяцев назад она, возможно, услышала бы в этих словах привычную философию Баксли о неизбежности жертв, о том, что любой великий перелом требует крови и что история никогда не меняется руками людей, боящихся запачкать их. Она слышала подобное десятки раз и привыкла не задавать вопросов, потому что где-то в конце каждого объяснения неизменно существовал образ Уильяма, его смерть и обещание, что однажды всё будет отомщено. Но теперь слова прозвучали иначе.

— Значит, вы хотите, чтобы погибли тысячи на войне.

— Миллионы.

Ответ прозвучал без промедления. Без сожаления. Даже без той секундной паузы, которую сделал бы любой человек, осознающий значение произнесённого числа.

Миллионы.

Офелия смотрела на барона, и впервые за долгие годы ей потребовалось усилие, чтобы не выдать собственную реакцию.

— «Какой размах», — произнесла она в мыслях, но кивнула под пристальный взгляд барона.

Когда-то речь шла о Дюжине. О двенадцати семьях. О людях, которые, по словам Баксли, снова и снова толкали страну к восстаниям, прикрываясь древними традициями и властью, которую никто не осмеливался у них отнять. Потом появились их союзники. Те, кто мог помешать. Те, кто знал слишком много. Теперь — миллионы.

И впервые Офелия не смогла понять, в какой именно момент их война перестала быть местью, перестала быть даже борьбой за уничтожение Дюжины и превратилась в нечто, для чего уже невозможно было подобрать оправдание. Она надела маску, скрывая лицо быстрее, чем требовалось, и направилась к балкону. Сейчас ей хотелось только уйти, оказаться подальше от этого кабинета, от Баксли и от собственного вопроса, который уже начал рождаться где-то глубоко внутри, но который она пока не позволяла себе сформулировать.

Офелия уже поставила ногу на край балкона, собираясь спрыгнуть вниз, когда голос барона остановил её.

— Знаю, что ты ходишь в церковь. — тон барона изменился. Он будто бы стал менее властным. — Кристиан погиб в Тауэре. Помолись за него за меня..

Она замерла. Всего на секунду. Но этой секунды оказалось достаточно, чтобы мир вокруг стал совершенно неподвижным.

Кристиан умер. Слова дошли до сознания не сразу. Сначала Офелия просто смотрела перед собой, на ночную темноту за балконом, на едва различимые крыши английского квартала, а потом внутри будто что-то медленно опустилось вниз. Кристиан. Тиан. Человек, которого она знала большую часть своей жизни, пусть их отношения и были испорчены задолго до того, как всё это началось. Человек, который однажды мог воспользоваться ею и не воспользовался. Человек, которого она ненавидела за тот спор и одновременно знала достаточно хорошо, чтобы понимать: каким бы испорченным, высокомерным и порой невыносимым он ни был, он не заслуживал умереть в камере Тауэра. И почему-то страшнее самой новости оказалось то, как Баксли её произнёс. Спокойно. Почти буднично. Словно речь шла не о смерти человека, которого он воспитал и называл своим крестником, почти сыном, а о ещё одной фигуре, которую пришлось убрать с доски. Офелия медленно повернула голову, но ничего не сказала. Лишь безмолвно кивнула и спрыгнула с балкона. Она должна была направиться к семье Банерджи. Был приказ. Оставались дела.

Впереди была ночь, расписанная почти по минутам, и Миледи де Винтер не позволяла себе нарушать планы из-за эмоций. Поэтому она шла по крышам, перепрыгивала узкие промежутки между зданиями, привычно выбирала короткий путь, пока на одной из крыш ноги вдруг сами не остановились.

Калькутта лежала перед ней непривычно тихая. Офелия выпрямилась и посмотрела на город. На редкие огни в окнах. На тёмные крыши. На далёкие силуэты храмов. На город, в котором последние шесть лет она выполняла приказы человека, обещавшего ей справедливость.

Миллионы.

Слово вернулось. За ним другое.

Кристиан погиб.

А потом — Доран. Его лицо перед тем, как его увели.

В сердце что-то кольнуло. Один раз. Она нахмурилась и прижала ладонь к груди. Второй оказался сильнее. Офелия сжала ткань на груди, попыталась вдохнуть глубже, но воздух будто остановился где-то в горле, не доходя до лёгких. Она сделала ещё один вдох, потом другой, уже быстрее, чувствуя, как сердце начинает колотиться с такой силой, словно пытается вырваться из грудной клетки. Она упала на колени. Ладонь коснулась холодной черепицы. Офелия тяжело дышала, не понимая, что с ней происходит. Она переживала ранения. Убийства. Погони. Стояла перед людьми, которые могли раскрыть её личность. Смотрела в лицо Кали, чувствуя приближение собственной смерти. Но сейчас боялась сильнее. По щекам потекли слёзы. Впервые не от боли. Не от воспоминаний об Уильяме. Не от привычной скорби, которая давно стала частью неё самой. От страха. Настоящего, животного, лишающего способности мыслить. Офелия начала задыхаться, срывая маску с лица и отбрасывая её рядом, словно даже она мешала получить хоть немного воздуха. Пальцы дрожали, перед глазами темнело, а мысли, обычно такие холодные и последовательные, впервые не подчинялись ей. Она не знала, что делать дальше. Шесть лет она всегда знала. Был Баксли. Был план. Была цель. Был следующий приказ. Даже когда Офелия сомневалась, она могла убедить себя, что барон знает больше, видит дальше, понимает то, чего пока не понимает она.

Но сейчас впервые пришла мысль, от которой стало страшнее, чем от любого врага.

А что, если он никогда не собирался останавливаться?

Не после смерти Рама. Не после падения Дюжины. Никогда. Что, если все эти годы она не приближала конец войны, а помогала её начать? Перед глазами снова возник Кристиан.

Если даже его барон не смог сохранить... Собственного крестника. Человека, которого считал сыном. Кого тогда он вообще собирался сохранить?

В эту секунду Офелии казалось, что война уже закончена. Они проиграли. Потому что Баксли находился впереди каждого из них, и пока они ненавидели друг друга, мстили, спорили о власти, любви, старых обидах и фамилиях, он спокойно строил мир, в котором ни для кого из них не оставалось места.

Офелия закрыла глаза.

Несколько минут она просто стояла на коленях посреди крыши, заставляя себя дышать. Медленнее. Глубже. Пока сердце наконец не перестало биться где-то в горле. Когда она поднялась, ноги всё ещё дрожали. Но Миледи подняла маску. Надела её. И отправилась дальше. Потому что другого она пока не умела.

В ту ночь Офелия не получила ответа на вопрос, что ей делать. Не получила его и следующим утром.

Она продолжала выполнять привычные действия, говорить привычным голосом и оставаться рядом с Баксли, но впервые за шесть лет каждое его слово теперь проходило через сомнение, а за каждым приказом ей чудилось то единственное число, произнесённое им без тени сожаления.

Ответ пришёл через несколько дней. Не в церкви. Не во время молитвы. Не в разговоре с Иллиасом. И даже не тогда, когда Офелия оставалась одна и часами пыталась понять, где именно закончилась её месть и началось чужое безумие.

Он пришёл, когда она увидела измученного Дорана. Человека, которого должна была считать врагом. Человека, которого барон уже почти приговорил. И, глядя на него, Офелия наконец поняла, что должна сделать.

Три дня назад.

В темнице пахло сыростью, холодным камнем и кровью. Единственная лампа, оставленная у дальней стены, горела слабо, едва вырывая из темноты очертания помещения, поэтому большая его часть оставалась погружённой во мрак, в котором терялись стены, железные прутья и цепи, будто сама темница не имела ни начала, ни конца.

Доран сидел у стены, запрокинув голову на холодный камень. За последние дни он почти потерял счёт времени. Здесь не существовало ни утра, ни вечера, ни сменяющих друг друга часов — только редкие шаги охраны, скрип двери, принесённая вода и боль, которая то затихала, позволяя ему провалиться в короткий тревожный сон, то возвращалась вновь, напоминая о каждом ударе, полученном за время заточения. Руки были скованы кандалами, запястья под железом стёрлись до крови, одежда покрылась грязью, а на лице проступили следы усталости, которую уже невозможно было скрыть привычной насмешкой. Поэтому, услышав знакомые шаги, он даже не сразу поднял голову. Каблуки сапог для верховой езды размеренно ударялись о каменный пол. Он узнал их. Миледи появилась из темноты почти бесшумно, если не считать этого мерного стука. Чёрная мантия следовала за ней по камню, лицо скрывала привычная венецианская маска, и только глаза оставались видны в слабом свете лампы. Несколько секунд она стояла перед решёткой, молча глядя на него, и Дорану показалось странным уже одно то, что она не спешила говорить. Раньше она всегда знала, зачем приходила. Всегда знала, что сказать. Сегодня будто нет. Офелия открыла дверь и вошла внутрь. За её спиной никого не было. Охрана больше не стояла в коридоре. Доран заметил это сразу, но ничего не спросил.

— Пришла меня убить? — он слабо ухмыльнулся, и эта улыбка больше напоминала тень прежней насмешки, чем её саму.

Офелия смотрела на него сверху вниз. Ещё несколько дней назад ответ не потребовал бы от неё даже размышлений. Приказ есть приказ. Именно этому Баксли учил её годами: если решение принято, сомнение становится слабостью, а слабость однажды обязательно приведёт к смерти. Но сейчас перед ней сидел человек, который однажды уже мог позволить ей умереть. И не позволил.

— Таков приказ, — ответила она ровно, но в её голосе, едва уловимо, скользнуло нечто чуждое холодной уверенности — неуверенность, сомнение... или то, что она не позволяла себе назвать. Он смотрел на неё снизу вверх, долго, пристально, словно пытался запомнить каждую деталь, скрытую за маской.

Она выдержала его взгляд. Доран всегда смотрел на неё слишком долго. Будто с первой встречи пытался увидеть под фарфором маски не лицо, а человека, которого она столько лет старательно прятала даже от самой себя.

— Тогда позволь увидеть твой лик, моя незнакомка...

Она медленно покачала головой, и это движение было почти мягким, почти человеческим. Затем она опустилась перед ним на колени, так близко, что он мог услышать её дыхание — ровное, но чуть глубже обычного.

Между ними осталось совсем немного пространства. Доран мог различить её глаза за прорезями маски, тёмные ресницы, выбившуюся из-под капюшона прядь волос. Странно, но сейчас ему уже почти не хотелось знать, какое лицо скрывалось за фарфором. За месяцы их встреч эта маска стала для него её лицом, а незнакомка — почти именем. Офелия же смотрела на следы побоев, на разбитую губу, на запёкшуюся кровь около виска, на кандалы, врезавшиеся в кожу его запястий, и впервые позволила себе подумать о том, что ещё несколько дней — и от человека, который сейчас сидел перед ней, могло ничего не остаться. А потом барон приказал его убить. Просто убить.

— Так и должно всё было закончиться, верно? — тихо произнесла она, и в этих словах не было насмешки, только усталость, накопленная за годы.

— Верно, — он прикрыл глаза на мгновение, будто принимая эту мысль. — Красивая бы получилась история... о Палаче и той, кто его одолела.

Офелия едва заметно опустила взгляд. Палач и Миледи. Индеец, ненавидевший англичан, и англичанка, приехавшая в его страну ради мести. Они должны были ненавидеть друг друга. Возможно, когда-то действительно ненавидели. Их история должна была закончиться именно здесь: один на коленях, другая с оружием в руке, и кто-то один выходит из темницы живым. Всё было бы удивительно просто, если бы за последние месяцы между ненавистью не появилось что-то ещё.

— С нашей самой первой встречи ты знал, что останется кто-то из нас.

— Я надеялся на обоих, — ответил он почти шёпотом. Она тихо усмехнулась, но в этом звуке не было прежней игривости — лишь тень того, кем она когда-то была.

Доран смотрел на неё спокойно и Офелия вдруг поняла, что он действительно не боялся. Он, кажется, уже простился с жизнью и теперь просто ждал, кому именно выпадет честь поставить в ней последнюю точку. Ей. Барону. Кому-то из охраны. Для человека, который столько лет жил рядом со смертью и сам приносил её другим, разницы почти не осталось.

— Я предлагала уйти.

Она помнила ту крышу. Помнила ветер, трепавший её мантию, его взгляд и собственное раздражение, когда он отказался услышать скрытое предупреждение. Тогда Офелия ещё пыталась убедить себя, что просто возвращает долг, что не хочет однажды узнать о смерти человека, который спас её в поместье де Клера, но теперь это объяснение казалось слишком удобным.

— Никто из нас не мог это сделать, моя незнакомка, — он открыл глаза и посмотрел прямо на неё. — Мы оба преданы своим убеждениям... и своим цепям. На секунду — короткую, почти несуществующую — между ними повисло молчание, тяжёлое, как сама эта темница, наполненное всем тем, что не было сказано.

Цепям. Офелия невольно посмотрела на железо вокруг его запястий. Его цепи хотя бы можно было увидеть. Её собственные были куда страшнее. Шесть лет верности. Шесть лет мести. Шесть лет приказов человека, которому она доверяла больше, чем самой себе. Шесть лет крови, которую невозможно было смыть одним признанием в том, что она ошиблась. Она вспомнила спокойное лицо Баксли. Вспомнила Кристиана. Вспомнила Уильяма и то, что узнала.

Если сейчас она выполнит приказ, Доран станет ещё одним именем в бесконечном списке людей, смерть которых барон назовёт необходимостью.

Нет. Хватит. Решение пришло удивительно спокойно. Без торжественного осознания. Без внезапной смелости. Просто в какой-то момент Офелия поняла, что не достанет оружие.

— Закрой глаза..

Доран посмотрел на неё с уставшей нежностью и мягко улыбнулся. Он выполнил её просьбу и закрыл глаза. Несколько секунд Офелия просто смотрела на него. Он действительно доверился ей. Человеку, который только что признался, что пришёл его убить. Она могла достать кинжал. Одного движения было бы достаточно. Барон получил бы тело, приказ был бы исполнен, а её жизнь вернулась бы в привычное русло, где существовали правильные и неправильные стороны, приказы, цели и ответы на каждый вопрос. Офелия медленно подняла руку. Но вместо кинжала достала из рукава ключ от убитой ею охраны. Металл тихо звякнул. Доран едва заметно нахмурился, но глаз не открыл. Ключ вошёл в замок первого кандала. Щелчок прозвучал в темнице неожиданно громко. Железо разомкнулось и упало с его запястья. Доран распахнул глаза. Офелия уже открывала второй. На коже остались глубокие красные следы, местами выступила кровь, но он будто не чувствовал боли, продолжая смотреть только на неё, пытаясь понять, что именно сейчас происходило. Второй замок поддался. Кандалы с глухим звоном упали на каменный пол. Когда кандалы были сняты, она произнесла тихо, шепотом.

— Пора идти.. Твое заточение закончено, но скоро будет нужно вернуться вновь на войну.

Доран непонимающе на неё посмотрел. Наверное, впервые с момента их знакомства он действительно не понимал её. Не искал скрытого смысла. Не усмехался. Не пытался превратить происходящее в очередную игру между Палачом и незнакомкой.

— Почему?

Офелия разомкнула губы, но ответила не сразу. Потому что он спас её? Потому что она не хотела быть в долгу? Потому что Баксли перестал быть человеком, которому она верила и теперь Доран ей был нужен для мести? Или потому что мысль о том, что Доран умрёт здесь по её приказу, оказалась для неё неожиданно невыносимой? Она не знала. А может, знала, но ещё не была готова произнести это вслух.

— Все мы совершаем ошибки, но их нужно исправлять.

Она протянула ему руку, чтобы помочь подняться. Доран посмотрел на неё. Потом на протянутую ладонь в чёрной перчатке. Несколько секунд он не двигался. Этот жест был слишком простым для того значения, которое внезапно приобрёл. Перед ним стояла женщина, охотившаяся за ним, лгавшая ему, скрывавшая своё лицо и только несколько мгновений назад признавшаяся, что получила приказ его убить. Он не знал её имени. Не знал, что скрывалось за маской. Не знал, куда она собиралась его вывести и не окажется ли свобода очередной ловушкой. Ему оставалось сделать единственное — решить, доверится ли он ей. Доран поднял руку. Его пальцы сомкнулись вокруг её ладони. Офелия крепче сжала его руку и потянула на себя, помогая подняться. Измученное тело не сразу послушалось, ноги едва удержали вес, и на мгновение он оказался настолько близко, что ей пришлось придержать его второй рукой за предплечье.

Он встал. И в тот самый момент, когда Доран принял её руку, Офелия окончательно поняла то, чего ещё несколько дней назад боялась даже допустить. Назад пути больше не было. Она только что нарушила прямой приказ Артура Баксли. Не солгала ему. Не скрыла найденную бумагу. Не оставила недосказанность, которую потом можно было бы объяснить ошибкой. Она убила его людей и освободила человека, которого должна была казнить. Впервые за шесть лет Миледи де Винтер не выполнила приказ своего господина. И страннее всего было то, что, глядя на освобождённого Дорана, Офелия не чувствовала сожаления.

Дальше Доран шел сам, хотя назвать это полноценной ходьбой было сложно. Первые несколько десятков шагов Офелия держалась рядом, готовая подхватить его, если ноги окончательно перестанут слушаться, но он упрямо отказывался от помощи, опираясь ладонью о холодные каменные стены и медленно переставляя ноги, словно заставлял собственное тело вспомнить, как нужно двигаться. После нескольких дней заточения даже это оказалось испытанием. Временами он останавливался, прикрывал глаза, тяжело дышал, пережидая внезапное головокружение, а затем вновь продолжал путь, будто одно только желание выбраться отсюда заставляло тело подчиняться.бОфелия не торопила. Она шла на несколько шагов впереди с факелом, освещая дорогу, иногда оборачивалась, проверяя, следует ли он за ней, но ничего не говорила. Доран замечал это. Как замечал и то, что незнакомка, ещё недавно пришедшая исполнить приказ о его убийстве, теперь выбирала самый ровный путь, замедлялась перед ступенями и останавливалась там, где ему требовалось перевести дыхание.

Вопросов становилось всё больше. Ответов — ни одного.

Она вывела Дорана через потайной вход парламента, которым почти никто не пользовался уже много лет. Старая деревянная дверь открывалась в узкий переулок, скрытый от главной дороги стеной и густой растительностью, а там уже ждало багги, заранее оставленное Офелией неподалёку. Доран остановился, опираясь плечом о стену.

— Ещё немного, — тихо произнесла она.

Она помогла ему подняться в багги, усадила так, чтобы с улицы невозможно было разглядеть лицо, а затем накрыла плотной тканью. Не самое достойное возвращение Палача из мёртвых, но сейчас достоинство было последним, что должно было их волновать.

До своего поместья Офелия добралась незамеченной. Слуг не было.бОна предусмотрительно отпустила их ещё раньше, объяснив это тем, что собирается отсутствовать несколько дней. Впервые пустота огромного английского дома оказалась ей полезна. Никто не задаст вопросов. Никто не увидит окровавленного индийца, которого маркиза Добене среди ночи приводит в собственную спальню. Офелия провела Дорана наверх. К тому времени он почти перестал понимать, куда идёт. Последние силы, на которых держался после освобождения, иссякали, поэтому, оказавшись около кровати, он даже не стал возражать, когда Офелия помогла ему лечь. Несколько секунд она стояла рядом, наблюдая, как его глаза закрываются. Он уснул почти мгновенно. Офелия покинула спальню и заперла дверь снаружи.ьНе потому, что боялась его. Пока он едва мог пройти несколько десятков шагов, опасности не представлял даже для слуги. Она боялась другого. Если кто-нибудь всё же войдёт в дом, Доран не должен был выйти навстречу. Сама Офелия спустилась вниз, на кухню. Там она и провела почти всю ночь. Не спала.

Несколько раз пыталась устроиться на деревянном стуле, затем вставала, проходилась по помещению, наливала себе воду, к которой почти не притрагивалась, смотрела на часы и вновь поднималась наверх.

Раз в несколько часов она заходила к Дорану. Он спал.бИногда беспокойно, хмурясь и едва слышно что-то произнося, иногда настолько неподвижно, что Офелия невольно задерживалась у кровати дольше необходимого, наблюдая за движением его груди и убеждаясь, что он продолжает дышать. Она обрабатывала его раны. Меняла повязки. Смывала засохшую кровь. Давала воду, когда он ненадолго приходил в себя, не открывая глаз. Не из нежности, убеждала себя она. Не из сожаления. Доран был ей нужен живым. Он должен был пройти свою последнюю войну.

Баксли пытал его с особой жестокостью, но, как и во всём остальном, сделал это искусно. Не настолько, чтобы тот умер сразу, и достаточно, чтобы каждый следующий час жизни причинял боль. На теле почти не осталось места, которое не напоминало бы о последних днях: разбитые костяшки пальцев, следы железа на запястьях, рассечённая кожа, синяки, тёмные пятна на рёбрах, воспалившиеся раны. Почти жив. Но всего один шаг до могилы. Искусно. Очень в духе Артура Баксли.

Доран окончательно очнулся только следующей ночью, перед съёмкой, запланированной бароном. До этого Офелия несколько раз покидала поместье. Приходилось продолжать выполнять некоторые приказы Баксли, появляться там, где Миледи должна была появляться, отвечать на сообщения и делать всё возможное, чтобы он не заметил перемен. Она старалась заканчивать каждое поручение настолько быстро, насколько позволяли обстоятельства, а затем возвращалась обратно. Ей нужно было контролировать состояние Дорана.

Когда он открыл глаза, спальня была погружена в полумрак. Офелия сидела в кресле около высокого окна, почти полностью скрытая тенью. Маска снова закрывала её лицо, капюшон был накинут на голову, а взгляд устремлён куда-то за стекло, на ночной город за рекой. Издали она снова выглядела той самой Миледи, которую Доран знал: неподвижной, холодной, почти неотличимой от окружающей темноты. Он очнулся медленно. Сначала почувствовал боль. Потом мягкость под собой. Не камень. Не темница.

Доран нахмурился и несколько секунд просто смотрел в потолок, пытаясь понять, где находится. Взгляд постепенно становился яснее, и перед ним проступил разрисованный потолок, светлая лепнина, тяжёлые английские портьеры, мебель, совершенно не похожая на ту, что могла находиться в индийском доме. Он повернул голову. И заметил её. Офелия взглянула на него и тихо выдохнула. В сознании.

— Ты долго спал.. Как себя чувствуешь?

Доран посмотрел на неё с подозрением.

— Уже лучше.

Голос всё ещё звучал хрипло. Он медленно приподнялся, опираясь спиной о изголовье, и вновь осмотрел помещение. Теперь, когда глаза окончательно привыкли к темноте, сомнений не осталось: он находился в спальне богатого английского дома.

— Где я?

— В моем поместье.

Офелия поднялась с кресла и подошла к небольшому столику около кровати. Налила воду из графина в стакан и протянула ему.

— Выпей..

Доран посмотрел сначала на воду. Затем на неё. В следующую секунду его рука резко сомкнулась вокруг её запястья. Офелия даже не успела отреагировать. Он рванул её на себя и одновременно поднялся с кровати, несмотря на боль, которая тут же пронзила тело. Стакан выпал из её руки, ударился о ковёр и покатился в сторону, расплескав воду.

Доран прижал её к стене. Движение далось ему слишком дорого. Дыхание сразу стало тяжёлым, мышцы дрожали от напряжения, но рука на её запястье оставалась крепкой.

— Почему ты меня спасла?

Она смотрела на него через прорези маски и тихо усмехнулась.

— А ты все такой же..

— А ты другая? Или вновь играешь?

Офелия замолчала. Наверное, она могла снова солгать. Могла придумать очередную красивую историю. Сказать, что так приказал Баксли. Что это часть плана, но впервые за долгие годы ей надоело прятаться.

Она медленно выдохнула и завела руки за голову под капюшон. Доран нахмурился. Пальцы нащупали ленты. Офелия развязала их. Маска соскользнула с лица и упала на мягкий ковёр. Тихо. Почти неслышно.

Но для Дорана этот звук оказался громче выстрела.

Его глаза распахнулись. Перед ним стояла Офелия Добене. Маркиза. Та самая нежная английская аристократка, которая всегда казалась ему слишком хрупкой для этого города, почти фарфоровой, будто Калькутта однажды обязательно разобьёт её своей жестокостью. Женщина, которую он видел на приёмах в дорогих платьях, с безупречной осанкой и спокойным выражением лица.

Офелия. Его незнакомка. Всё это время.юДоран смотрел на неё, не в силах произнести ни слова. А потом воспоминания начали складываться одно за другим. Её рост. Голос. Манера держать голову. Исчезновения. Случайные фразы. Взгляды. Слишком знакомые движения рук. Намёки, которые Миледи бросала ему будто специально, словно ей нравилось испытывать его и смотреть, насколько близко он сможет подобраться к правде. Всё лежало перед ним. Он просто не захотел увидеть. Потому что Офелия Добене не могла быть Миледи де Винтер. Слишком нежная. Слишком светская. Слишком хрупкая.И именно поэтому её маскировка оказалась идеальной. Столько подсказок. Столько намёков. Но он не мог подумать, что такая, как она, будет равной ему. Не жертвой этой войны. Не случайной англичанкой, попавшей между чужих интересов. Равной. Она смотрела на него без привычной усмешки.Без кокетства. Без игры. Лицо было пустым и уставшим, словно вместе с маской Офелия сняла последние силы продолжать притворяться.

— Как ты думаешь? — её взгляд был пустым, уставшим.

Доран долго смотрел ей в глаза.Теперь настоящие.Без фарфора между ними.

— Используешь. — ответил он тихо.

Офелия не стала отрицать.

— Верно, но теперь наши цели схожи.

Слова были честны.И оттого тяжелее любой лжи.Доран всё ещё держал её за запястье, но хватка постепенно ослабла.

— Офелия.. — прошептал он её имя, чувствуя как внутри все рушится и строится заново.

Имя вдруг казалось непривычным. Слишком настоящим для женщины, которую он месяцами называл незнакомкой. Офелия. Он произнёс его ещё раз мысленно, будто соединяя двух женщин в одну. Ту, что стояла на приёмах среди английской знати. И ту, что появлялась перед ним ночью в маске. Они всегда были одним человеком.

— Сегодня вечером Баксли планирует убить дюжину.

Палач вернулся.

— Как его остановить?

— Один из моих помощников узнает и сообщит о месте проведения.

— Почему мы не можем сейчас убить его?

— Я не знаю где сейчас он и его войско.

Доран сжал челюсть.

— Предлагаешь ждать?

— Иного выхода нет. Он умел и у него есть запасной вариант. Если он узнает, что ты жив, то перейдет ко второму плану и тогда я не знаю что будет и как мы сможем спасти других. Нам нужно восстановиться до вечера. Прошу, не делай опрометчивых поступков.

Доран молчал. Ждать противоречило всему, что сейчас требовал от него разум. Пока Баксли находился на свободе, пока Дюжина ничего не знала, каждая минута могла стоить кому-то жизни. Но Офелия была права. Барон слишком долго готовил эту войну, чтобы позволить одному сорванному плану её остановить. Если они обнаружат себя сейчас, он просто изменит ход. А нового они уже не будут знать.

Доран сжал челюсть и кивнул. Офелия подняла маску с пола. Несколько секунд смотрела на неё, прежде чем вновь завязать ленты на затылке. Фарфор снова скрыл лицо. И Доран неожиданно почувствовал раздражение. Теперь он знал, кто находился под ним. Знал имя. Знал лицо. И маска больше не могла превратить её обратно в незнакомку.

Офелия молча покинула комнату. Через некоторое время вернулась с завтраком. Поставила поднос рядом с кроватью, ничего не объясняя и не начиная нового разговора. Доран посмотрел на еду, затем на неё.

Она уже направлялась к двери. Ему хотелось остановить. Задать десятки вопросов. Спросить о бароне. О том, сколько людей она убила. Почему спасла его. Почему несколько минут назад закрыла глаза, когда он приблизился. Но сейчас ни один из этих вопросов не был важнее того, что должно было произойти вечером.

Офелия вышла. Дверь закрылась. Она спустилась в главный зал и остановилась посреди огромного пустого помещения. Дом казался непривычно безжизненным без слуг. Офелия медленно сняла маску и положила её на стол. Впервые за шесть лет её настоящее лицо увидел человек, которому она этого не позволяла. Странно. Но именно это пугало её сейчас меньше всего. Гораздо страшнее было другое. До вечера оставалось несколько часов. Несколько часов до момента, когда станет ясно, действительно ли она успела исправить хотя бы одну из своих ошибок — или предала Баксли слишком поздно.

Около трёх часов дня в поместье наконец пришёл её помощник. Офелия ждала его в главном зале уже больше часа, сидя на краю дивана и время от времени бросая взгляд на большие напольные часы. До вечера оставалось всё меньше времени, а вместе с ним исчезала и возможность действовать осторожно. Ей необходимо было знать место. Всё остальное уже зависело от того, насколько быстро они с Дораном смогут добраться туда и не позволит ли Баксли себе изменить план в последний момент. Когда за дверью послышались условленные три коротких удара, Офелия поднялась. Помощник вошёл быстро, запыхавшийся после дороги, закрыл за собой дверь и сразу направился к ней.

— Сегодня. В парламенте. Всех членов Дюжины собирают там под предлогом съёмки.

Офелия едва заметно нахмурилась. Парламент. Разумеется. Место, куда индийцев почти никогда не приглашали, где Баксли контролировал каждый коридор, каждый вход и большую часть людей, находящихся внутри. Идеальная клетка. Она получила всё, что было необходимо.

— Кто ещё знает, что ты здесь?

— Никто.

— Точно?

— Я сделал всё, как вы приказали.

Офелия несколько секунд смотрела на него. Молодой человек даже не успел заметить, как изменился её взгляд. Она подошла ближе, словно собиралась сказать что-то ещё, одной рукой коснулась его плеча, а второй достала спрятанный в рукаве небольшой кинжал. Одно движение. Лезвие прошло по горлу быстро и точно. Он издал лишь короткий, захлебнувшийся звук и инстинктивно схватился за её руку, но Офелия удержала его, пока ноги не подкосились. Кровь хлынула на воротник, затем на рубашку и белоснежный ковёр главного зала, растекаясь по нему тёмным пятном.

Она смотрела спокойно. Без единой эмоции. Его смерть была необходима. Он знал слишком много. Знал о её связях с Баксли, знал о сегодняшнем плане, видел её без той осторожности, с которой Офелия обычно относилась к своим людям, а главное — мог однажды оказаться перед бароном и сказать что-нибудь лишнее. Сейчас, когда она впервые открыто действовала против своего господина, оставлять за собой подобные следы было слишком опасно. Когда тело окончательно обмякло, Офелия медленно отпустила его. За эти годы она разучилась чувствовать муки совести сразу после убийства. Когда-то смерть человека заставляла её руки дрожать. Потом дрожь исчезла. Позже перестала приходить тошнота. Ещё позже она научилась спокойно засыпать после того, как отнимала жизнь. Теперь не осталось почти ничего. Только молчание.

Её внутренний голос, когда-то задававший вопросы после каждого убийства, совсем стих, и Офелия уже не знала, означало ли это, что она окончательно привыкла к смерти, или просто слишком устала спорить сама с собой.

Она посмотрела на белоснежный ковёр. Кровь быстро впитывалась в светлый ворс. Когда-то подобное раздражило бы её куда сильнее самого убийства. Теперь было всё равно.

Офелия вытерла лезвие о его одежду, убрала кинжал и, схватив тело под руки, потащила его к заднему выходу. Слуг всё ещё не было. Никто не увидел, как маркиза Добене проволокла мёртвого человека через собственный дом, спустила по ступеням и спрятала на заднем дворе за небольшим домиком прислуги, где тело невозможно было заметить из окон поместья. Разберётся позже. Если это «позже» вообще наступит.

Офелия выпрямилась, поправила одежду и направилась обратно к дому. Проходя мимо конюшен, она машинально посмотрела в сторону загонов. И остановилась. Один был пуст. Несколько секунд Офелия просто смотрела на него, будто надеялась, что отсутствующая лошадь каким-то образом появится обратно, если дать происходящему достаточно времени. Потом медленно закрыла глаза.

Доран.

— Ну конечно.. — подтвердила она своим мысли. Раздражение поднялось мгновенно. Она ведь просила. Не приказывала даже. Просила его не делать опрометчивых поступков, дождаться её возвращения и позволить человеку, который шесть лет изучал привычки Баксли, хотя бы один раз решить, как лучше поступить с Баксли. Но Палач, очевидно, решил, что несколько часов сна, обработанные раны и завтрак каким-то чудом вернули ему способность в одиночку вести войну против всей британской армии.

Доран слышал их разговор. И решил действовать сам.

— Идиот, — процедила Офелия себе под нос.

Она спешно вошла в конюшню и вывела первую подготовленную лошадь из загона. Животное беспокойно переступило копытами, почувствовав резкость её движений, но Офелия быстро перехватила поводья и вывела его наружу.

Времени переодеваться не было. Она только накинула капюшон и достала маску.

Несколько секунд смотрела на фарфоровое лицо Миледи в своих руках. Сегодня скрываться уже почти не имело смысла. Но привычка оказалась сильнее. Она надела маску, затянула ленты, вставила ногу в стремя и одним движением поднялась в седло. Лошадь сорвалась с места.

Офелия направилась прямо через английский квартал в сторону парламента, выбрав самый короткий путь и впервые почти не заботясь о том, кто увидит Миледи де Винтер средь бела дня. Копыта с грохотом ударялись о мостовую. Люди оборачивались. Кто-то поспешно отходил с дороги. Несколько экипажей пришлось объехать настолько близко, что кучера выкрикивали ей вслед ругательства, но Офелия даже не поворачивала головы. Что-то происходило. Она заметила это почти сразу. Английский квартал, обычно спокойный даже в самые оживлённые часы, сейчас казался странно опустевшим. Людей на улицах было мало, а те, кто оставался, куда-то торопились. Закрывались двери лавок, слуги спешно возвращались в дома, несколько экипажей двигались в сторону выезда из квартала.

Офелия видела испуганные лица, но не останавливалась. Сейчас её интересовала только одна лошадь. И один наездник, который едва мог стоять несколько часов назад, но каким-то непостижимым образом решил, что способен самостоятельно добраться до парламента и, вероятно, броситься на Баксли с первым попавшимся оружием. Она всматривалась в каждую улицу, каждый перекрёсток, искала знакомую фигуру среди редких прохожих и экипажей. Ничего. Раздражение становилось всё сильнее.

— "Как же Кристиан справлялся с этим зверинцем". — недовольствовала она.

Офелия сильнее натянула поводья, заставляя лошадь свернуть на следующую улицу. Она даже успела пожалеть, что решила им помочь. Убить Баксли самой было бы значительно легче. Никаких союзов. Никаких объяснений. Никакого Палача, который после нескольких дней пыток сбегает из её спальни, едва научившись снова держаться на ногах. Добраться до барона. Вонзить кинжал. Закончить всё. Так поступила бы Миледи. Но Офелия Добене впервые за много лет хотела поступить правильно. Не удобно. Не быстро. Не так, как требовала месть. Правильно. Одной смерти Баксли было недостаточно. Если он погибнет сейчас, доказательства могут исчезнуть вместе с ним, а Англия увидит только очередное убийство британского военного индийскими мятежниками и предавшей корону аристократкой. Его необходимо было остановить так, чтобы вместе с ним рухнуло всё, что он строил годами. Поэтому Доран был нужен живым. Дюжина была нужна живой. Она сама должна была остаться живой хотя бы достаточно долго, чтобы рассказать правду. Офелия пригнулась ближе к шее лошади и сильнее ударила пятками по её бокам.Парламент уже виднелся впереди. А Дорана всё ещё нигде не было.

— Только попробуй умереть раньше, чем я тебя найду, Палач, — тихо процедила она.

И впервые Офелия не смогла понять, было ли это угрозой или просьбой.

***

— Я прибыла в парламент через несколько десятков минут после Дорана, но он уже успел навести шума и убить десяток охранников. Началось сражение, поэтому вас отправили в музей. — продолжила Офелия, выходя из часовни у поместья барона.

Она первой ступила на дорожку, ведущую через сад к главному зданию, и на мгновение остановилась, позволяя глазам привыкнуть к яркому дневному свету после долгих часов подземной темноты. Воздух здесь казался другим — сухим, свежим, почти спокойным, и оттого происходящее ощущалось ещё более неправильным. Поместье Баксли возвышалось впереди таким же, каким Офелия видела его сотни раз: строгим, величественным, безмолвным, окружённым аккуратно подстриженными деревьями и дорожками, где ни одна ветка не позволяла себе расти не в ту сторону. Только сегодня здесь было слишком тихо. Не было слуг. Не было охраны у главного входа. Не слышалось лошадей со стороны конюшен. Будто дом покинули заранее. Доран, шедший немного позади, внимательно осматривался, но другой вопрос, очевидно, занимал его сейчас сильнее.

— Ты так и не рассказала кто Рошфор. — заметил строго Доран.

Офелия остановилась и повернула голову, смотря на них краем глаза.

— Думала, что уже догадались. Это Реджинальд.

Доран нахмурился. Деви перевела взгляд с него на Офелию, и в памяти почти сразу всплыл один из прежних разговоров, смысл которого теперь становился совершенно другим.

— Офелия, а та история, которую ты рассказывала перед свадьбой Амриты.. она..

— Она о Уильяме.

— Но ты же говорила про Реджинальда.

На губах Офелии появилась едва заметная усмешка.

— Нет, я сказала «брат». Так что.. это была единственная моя правда до сегодняшнего дня.

Странно было признавать это вслух. За шесть лет она рассказывала столько историй, смешивала правду с ложью настолько искусно, что временами сама переставала помнить, какие слова принадлежали Офелии Добене, а какие — Миледи де Винтер. Но тогда, рассказывая о брате, она действительно не солгала ни в одном слове. Просто позволила им ошибиться самостоятельно.

Сейчас объяснять больше не было времени. Офелия достала из ножен два кинжала и привычно перехватила их в ладонях, разворачивая лезвия так, чтобы быть готовой отразить нападение с любой стороны. Доран и Деви достали кханды. Втроём они направились к поместью. Чем ближе подходили, тем сильнее Офелии не нравилась эта тишина. Она слишком хорошо знала дом Баксли. Они не воспользовались главным входом. Офелия повела их в обход, через сад, к служебной двери, которой пользовалась сама много лет, когда должна была появляться в поместье незамеченной. Дверь оказалась открыта. Это насторожило ещё сильнее. Офелия первой вошла внутрь. Тишина. Только их собственные шаги по полу. Они двигались медленно, проверяя каждый поворот, каждую приоткрытую дверь, но никого не встретили. Ни одного слуги. Ни одного солдата. Даже картины, мебель и оставленные на столиках вещи казались частью декорации, которую кто-то подготовил специально к их приходу.

Кабинет находился впереди. Офелия подняла руку, заставляя остальных остановиться. Подошла к двери одна. Тихо приоткрыла её. Никого. Несколько секунд она не двигалась, внимательно осматривая знакомое помещение, в котором получила столько приказов, определивших последние шесть лет её жизни. Пусто. Офелия вошла. Кинжалы всё ещё оставались поднятыми. Доран и Деви последовали за ней.

И почти сразу её внимание привлёк стол. Шахматная доска. Она видела её раньше. Баксли любил шахматы, хотя редко играл с людьми. Гораздо чаще фигуры оставались расставленными неделями, и только он один знал значение каждого хода.

Офелия медленно приблизилась. И остановилась. Чёрный конь был расколот надвое.

Прямо через фигуру проходило лезвие кинжала, глубоко вошедшего в дерево доски. Под ним лежало письмо. Несколько секунд Офелия просто смотрела. В груди появилось нехорошее предчувствие. Она убрала один кинжал, второй перехватила в левую руку и осторожно вытащила бумагу из-под лезвия. Почерк узнала сразу. Собственный. Пальцы похолодели. Нет.

Офелия развернула письмо. Первая строка окончательно уничтожила надежду на ошибку. Это было то самое письмо Кристиану. Её признание. Письмо, в котором она рассказала всё. Офелия быстро перевернула лист, будто могла обнаружить какое-то объяснение на обратной стороне, и только тогда заметила второй.

Чужой почерк. Баксли.Она развернула его.

— Неужели ты думала, что я ничего не знаю? Не узнаю о связи с Палачом, о твоих действиях в Бомбее? О письме Кристиану? Уильям был так же опрометчив.

Офелия перестала дышать. Не образно. На несколько секунд воздух действительно перестал проходить в лёгкие. Она сделала короткий вдох. Потом ещё один. Пальцы, державшие письмо, задрожали. Уильям. Последнее слово оказалось страшнее всего остального. Баксли знал. Не сегодня. Не вчера. Не после того, как она освободила Дорана. Он знал давно. О Бомбее. О Норингтоне. О письме. О Доранe. Значит, видел её сомнения ещё тогда, когда сама Офелия не решалась назвать их предательством.И ничего не сделал. Позволил ей продолжать. Позволил освободить Дорана. Позволил привести его в собственное поместье. Позволил им добраться сюда.

— Ловушка.. Он все знал.. Он знал, что я освобожу Дорана, знал, что спасу вас..

Собственный голос показался ей чужим.Испуг.Чистый и неподдельный.

Доран впервые видел её такой. Не Миледи, способную улыбаться с кинжалом у чужого горла. Не Офелию, спокойно признающуюся в убийствах. Перед ним стояла женщина, которая действительно боялась. Офелия думала, что сможет обхитрить Баксли. Шесть лет рядом с ним позволили ей поверить, что она изучила его достаточно хорошо. Знала привычки. Методы. Логику. Знала, как он строит планы, как выбирает людей, как заставляет их делать именно то, что ему необходимо.

Но сейчас пришло страшное осознание. Она знала только то, что он позволял ей знать. Баксли был стратегом. А она всё это время считала себя игроком, не замечая, что всё ещё оставалась одной из фигур.

— Что нам делать? — спросила Деви.

Офелия стояла как вкопанная. Она смотрела на разбитого чёрного коня. На собственное письмо. Он ждал её. Нет. Хуже. Он знал, что она придёт.

— В город..

Доран резко повернул голову. Но не успел договорить. Где-то за дверью послышался звук. Один шаг. Затем второй. Ещё несколько. Через секунду коридор наполнился тяжёлым топотом. Десятки шагов. Они приближались одновременно с двух сторон. Доран крепче сжал рукоять кханды.

— Наемники.. — разьяренно произнес Басу.

Офелия обернулась.бСтрах исчез с её лица почти мгновенно, уступив место привычной собранности, хотя сердце продолжало колотиться.

Доран посмотрел на неё.

— Офелия, предупреди других. Мы с ними справимся и узнаем где Баксли.

Она не двигалась. Оставить их здесь? Дорана, который несколько часов назад едва стоял на ногах? Деви? Шаги становились громче.

— Беги!

♫ 72 Приказ сработал. Письма выскользнули из пальцев Офелии и упали на пол. Она развернулась. Несколько быстрых шагов до балкона.бРуки легли на перила. И через мгновение Офелия уже перелетела через них. Приземление отдалось болью в ногах, но она не остановилась. Побежала через сад к конюшне, слыша за спиной первые удары металла и крики. Только бы они продержались. Только бы Доран снова не решил умереть именно сегодня. Она ворвалась в конюшню. Большая часть стойл была пуста. Баксли действительно подготовился. Но одна лошадь оставалась. Офелия узнала её сразу. Д'Артаньян. Любимая лошадь барона. Даже сейчас от абсурдности происходящего ей почти захотелось усмехнуться.

— Прости, Артур.

Она быстро отвязала поводья, вывела жеребца из стойла и вскочила в седло. Если Баксли решил оставить ей послание, она заберёт хотя бы его любимую лошадь. Д'Артаньян сорвался с места. Сначала Офелия направилась к собственному поместью. Там она не задержалась дольше нескольких минут. Оружие. Патроны. Несколько кинжалов. Всё, что могло пригодиться тем, кто сейчас находился в городе. Она быстро закинула всё в мешок, закрепила его у седла и вновь вскочила на лошадь. Теперь — Калькутта. Офелия выехала на улицу. И почти сразу поняла ещё одну часть плана. В английском квартале не горел свет. Ни в одном доме. Не было экипажей. Не было слуг около ворот. Не было женщин, возвращающихся с визитов, мужчин из клубов, детей, гувернанток, торговцев. Никого. Офелия медленно повернула голову, проезжая между совершенно тёмными домами. Баксли вывез англичан. Заранее. Значит, он знал, что произойдёт сегодня. Знал настолько точно, что успел очистить целый квартал. Она пришпорила Д'Артаньяна. Лошадь понеслась быстрее. Когда Офелия поднялась на холм, с которого открывался вид на город, она натянула поводья. И замерла. (кат-сцена 30)

Калькутта горела. Не один дом. Не квартал. Город. Огонь поднимался над крышами, окрашивая небо в багровый цвет, чёрный дым огромными столбами уходил вверх, а где-то вдали вспыхивали новые очаги, будто пламя распространялось быстрее, чем люди успевали от него бежать. Даже через реку доносились крики. Душераздирающие. Тысячи голосов смешивались в один страшный гул. Офелия смотрела вперед. На город, в котором прожила шесть лет. На результат работы человека, которому служила. Вот она. Новая эра Баксли. Не философия. Не шахматная партия. Не разговоры о великой цели. Огонь. Крики. Смерть. Офелия впервые лицезрела весь ужас, который Артур Баксли готовил несколько десятилетий. И где-то среди этого огня находились люди, которых она ещё могла успеть спасти.Она крепче сжала поводья. Страха больше не было. Только ярость. На Баксли. На себя. На все шесть лет, в течение которых она помогала ему двигать фигуры по доске, не понимая, каким должен был стать последний ход. Офелия дёрнула поводья. Д'Артаньян поднялся на дыбы, а затем сорвался вниз с холма. Навстречу Калькутте. Навстречу огню. Навстречу крикам. Навстречу смерти. И впервые за шесть лет Миледи де Винтер ехала на войну не по приказу Артура Баксли. ♫