Кали: И вспыхнет пламя

И, закрыв глаза, она вновь и вновь возвращалась туда — в тот год, где всё началось и закончилось одновременно, словно время само решило свернуться в узел, затянуться на её горле и не отпускать, сколько бы она ни пыталась вырваться. Год, в котором она умерла... и родилась заново, но это рождение было не светом, а медленным, мучительным восхождением из пепла, где каждая новая черта её сущности давалась болью, как будто сама душа сопротивлялась тому, кем ей предстояло стать.

Она помнила, как заново училась говорить — не словами, а дыханием, вырывающимся сквозь сжатое горло, как училась стоять, держать равновесие среди руин горной резиденции, где стены всё ещё дышали пережитым ужасом, хранили запах крови, въевшийся в камень, и гарь, что оседала на коже, будто напоминание. Там, где каждый коридор помнил крик, каждый пролом — чью-то смерть, а в самом сердце этого мёртвого величия навсегда застыла тень её брата.

Каждый её шаг был как молитва — не произнесённая вслух, глухая, упрямая, почти отчаянная, обращённая не к богам, в которых она уже не верила, а к той версии себя, которую она пыталась выковать из обломков.

Она помнила, как в зале, залитом слишком ярким, почти жестоким солнечным светом, под высоким потолком раскачивалось тело Камала — не просто подвешенное, а выставленное напоказ, словно извращённое украшение, заменившее собой люстру. Оно двигалось медленно, подчиняясь сквозняку, и каждый его поворот был как немой укор, как напоминание о том, что она должна была остановиться раньше... или не возвращаться вовсе, оставив всё похороненным под завалами прошлого.

Она помнила тёплые объятия Кристиана — осторожные до боли, почти нерешительные, будто он держал в руках не её, а хрупкую реликвию, способную рассыпаться от одного неверного движения.

Он боялся — не её, а того, что скрывалось за её глазами, того, что дышало в ней, ожидало своего часа. Боялся, что если прижмёт её чуть сильнее, если позволит себе забыться, тьма внутри неё проснётся, и Тёмная Мать вновь протянет свои холодные пальцы, чтобы забрать то, что он любил больше всего — её, или то, что от неё ещё оставалось.

А она, в свою очередь, боялась не меньше — но иначе. Боялась, что если он останется, если не уйдёт, не спасёт себя от неё, то однажды именно она станет причиной его гибели, и тогда уже ничто не сможет её удержать от окончательного падения.

И всё же они пытались. Пытались быть рядом, говорить, касаться друг друга, будто покой можно было собрать из осколков, склеить его наспех, не замечая трещин, которые расползались всё глубже.

Она вспомнила казнь Анила — приказ, отданный её голосом, но словно чужими губами, холодный и окончательный.

Вспомнила Радху, уехавшую прочь, оставив за собой пустоту, и ту встречу с последним носителем крови её рода, маленьким Калидасом, сыном Анила. Ребёнком, в чьих глазах ещё не было тьмы, и потому он казался ей одновременно спасением и приговором. Тем, кому она могла передать главенство дома... и тем, кого должна была защитить, даже если сама уже была обречена.

Она помнила тот вечер — почти сказочный в своей лживой красоте — когда Кристиан закружил её в танце на приёме Эдуарда VII. Музыка, взятая из «Спящей красавицы», звучала мягко, ускользающе, будто существовала только для них двоих, будто весь остальной мир растворился в золоте залов, в мерцании свечей, в шелесте платьев. Он вёл её уверенно, но бережно, и в этом движении было что-то большее, чем танец — обещание, попытка удержать мгновение, которое не принадлежало им. Их первый поцелуй был тихим, почти осторожным — как будто они оба знали, что это не начало, а отсрочка неизбежного. А затем — его отъезд. Смерть королевы, как чужая трагедия, разрушившая их хрупкое равновесие, вырвала его из её жизни так же резко, как всё в том году происходило — без предупреждения, без права на подготовку.

И вскоре после — кровавый дождь. Тяжёлые, густые капли, падающие с неба, словно сама небесная плоть разорвалась, не выдержав боли, и теперь оплакивала вместе с ней всё, что было потеряно. Тогда Тёмная Мать впервые заговорила в ней так громко, так нестерпимо, что стены дрожали, словно слышали этот голос, а она, стоя на грани, почти позволила себе исчезнуть, раствориться, закончить всё одним движением.

Приглашение в Англию оказалось ложным — таким же, как и обещания, которыми был вымощен её путь. Но были дни — короткие, обманчиво спокойные, почти нежные, — когда она позволила себе ослабить хватку, позволила себе быть не оружием, не наследницей, не чудовищем, а просто женщиной, уставшей от борьбы. Там, среди шелка, мягкого света свечей и тихих разговоров, она позволила Кристиану стать её спасением, забыв, что спасения для неё не существует. И когда на одном из приёмов всё вокруг сияло золотом, отражаясь в бокалах и глазах гостей, он отвёл её в сад — туда, где тень укрывала от чужих взглядов — и опустился на одно колено. Перед своей госпожой. Перед своей проклятой невестой. И снова попросил её руки. Она согласилась — не потому что поверила спектаклю, который он разыграл, чтобы удержать её рядом, а потому что хотела поверить в другое: в ту невозможную, хрупкую иллюзию, что они действительно могут быть вместе... и что этого будет достаточно.

Но иллюзии умирают быстро. Яд, подмешанный в сигареты короля Видией, предназначавшийся Кристиану, стал лишь началом. Ритуал — её собственная безумная попытка убить его и Офелию Добене — разорвал последние границы между тем, кем она была, и тем, кем стала.

Похищение. Смерть Алисии — от рук Тёмной Матери, чьё дыхание она чувствовала у себя за спиной, горячее, как проклятие, от которого невозможно укрыться.

Кристиан нарушил её доверие — то самое, что она берегла, как последнюю, обугленную свечу во тьме, не давая ей погаснуть даже тогда, когда всё остальное уже исчезло.

И она ушла. Не оглянувшись. Не позволив себе ни слёз, ни прощания, ни слабости, которая могла бы её остановить. А он... не пошёл за ней. Просто отпустил. Она не знала тогда, что усилиями того самого врага, которого Кристиан считал своим ближайшим союзником, он оказался в тюрьме, лишённый возможности сделать хоть что-то.

Пока настоящий предатель оставался на свободе, а его правая рука — та, что скрывалась под венецианской маской и называла себя Незнакомкой, — инсценировала собственную смерть, стирая следы и уводя истину всё дальше от неё, ей пришлось впервые действовать одной. Без него. Без его голоса, без его советов, без его присутствия, которое когда-то удерживало её на грани.

И — самое страшное — правда. О том, что почти все, кому она когда-либо доверяла, уже сделали свой выбор. Не в её пользу. Новость пришла от того, кого она когда-то считала врагом — главным, непримиримым, почти символом всего, с чем она должна была бороться. Именно Иллиас принёс ей истину, которую другие скрыли. Предательство стало последней каплей — не громким ударом, а тихим, окончательным треском, с которым ломается сердце.

Судьбу вновь решили за неё.

Она передала бразды правления маленькому Калидасу, став его регентом, потому что Дюжина — та самая, за которую она когда-то была готова умереть в горной резиденции, — теперь решила избавиться от неё, как от ошибки, как от угрозы, которую больше нельзя было контролировать.

Прекрасное вновь стало казаться далёким, почти недостижимым, как воспоминание о чём-то, чего, возможно, никогда и не было.

Но она продолжала сражаться. Не потому что верила в победу — а потому что не могла остановиться, потому что этот бой стал её единственным способом существования. Она шла вперёд, делая каждый следующий шаг, зная, что в конце её ждёт не спасение, не прощение, а только завершение — и что ценой за него станет её жизнь. И всё же она шла.

000

♫56 Ночь. Резиденция семьи Шарма тонула во тьме, густой и почти осязаемой, словно сама темнота медленно заполняла коридоры, ложилась на полы и стены, пряталась в углах, где днём ещё оставался свет. И всё же в этой ночи не было ни страха, ни тревоги — только обманчивое, хрупкое спокойствие, которое держалось на грани, как затишье перед тем, чего уже нельзя избежать.

Дивия сидела в своём кабинете, склонившись над бумагами, принесёнными Дианой, и лениво перебирала их, будто не читала, а пыталась просто дойти до конца, перелистать, пережить. Дни давно слились в одно ровное, бесцветное полотно: шахты, встречи с заказчиками, бесконечные разговоры, где каждое слово приходилось взвешивать; создание украшений у однорукого мастера, где металл поддавался легче, чем люди.

И только редкие вылазки с Дораном — резкие, напряжённые, пропитанные усталой яростью — хоть как-то выбивались из этого однообразия, становясь попыткой найти хоть малейшую зацепку, хоть след, ведущий к предателю. Они допрашивали людей — долго, методично, иногда жестоко. Доран не колебался, когда требовалось применить силу, и его методы были просты и прямолинейны, но даже это не приносило результата. Ответы либо оказывались пустыми, либо, как по замкнутому кругу, возвращали их к одному и тому же образу — незнакомке в венецианской маске, лишённой лица, имени, прошлого. Не больше. Ни одного настоящего следа. Ни одной ошибки. Предатель действовал слишком осторожно, слишком чисто, словно знал каждый их шаг заранее.

Допрашивать членов Дюжины было бессмысленно — никто из них не посмел бы сказать правду, даже если бы она у них была. Но и сама Дивия прекрасно понимала: дело не только в страхе или верности. Их положение было слишком шатким.

Компания Деви оставалась в меньшинстве — не только численно, но и по весу, по значимости. Эрит не имел власти из-за родителей, чьи решения всегда перекрывали его собственные. Рам — из-за брата, чьё слово было законом. Сарасвати — из-за матери, чьё влияние ощущалось даже тогда, когда её не было рядом. И только она, Иллиас и Доран обладали хоть какой-то силой — но даже эта сила ощущалась недостаточной, словно песок, ускользающий сквозь пальцы в тот момент, когда ты пытаешься за него ухватиться.

Деви устало перевела взгляд на очередной лист, но буквы расплывались, теряли смысл, превращаясь в бессмысленные линии. Работы было слишком много — всегда слишком много — и всё, чего ей сейчас хотелось, было закончить это как можно быстрее, позволить себе хотя бы несколько часов сна, забыться, исчезнуть в тишине.

Манаш лежал на ковре, растянувшись под лунным светом, который проникал в комнату сквозь приоткрытое окно, и лениво перебирал хвостом, наслаждаясь ночной прохладой. Его дыхание было ровным, спокойным, почти убаюкивающим.

И каждый раз, когда взгляд девушки невольно падал на него, её губы едва заметно трогала улыбка — короткая, почти незаметная, исчезающая так же быстро, как и появлялась. Но тигр был не только утешением. Он был напоминанием о Кристиане.

— Красивая ложь... — шепнула она почти неслышно, едва шевельнув губами, будто боялась, что даже эти слова могут нарушить хрупкое равновесие ночи.

Госпожа тяжело выдохнула, медленно откинулась на спинку кресла, но взгляд её зацепился за сундук, стоявший в тени — тот самый, привезённый из поместья Кристиана. Он стоял там уже несколько месяцев, нетронутый, забытый только внешне, но никогда — по-настоящему.

Она поднялась, не спеша, словно каждое движение требовало усилия, и подошла к нему. Опустилась на пол, не заботясь о холоде камня, провела пальцами по крышке, прежде чем открыть — впервые за всё это время.

Крышка поддалась тихо, почти беззвучно. Свет лампы, оставшейся на столе, мягко лег внутрь, выхватывая из темноты содержимое — сотни бумаг, аккуратно сложенные дневники, письма, записи, каждая из которых несла в себе часть его мыслей, его голоса, его присутствия, которого больше не было рядом. Она замерла. Коснулась их кончиками пальцев — осторожно, почти боязливо, словно прикосновение могло разрушить что-то невидимое, но ещё живое. Его вещи.

Девушка вновь тяжело выдохнула, чувствуя, как внутри поднимается что-то глухое, тянущее, и аккуратно, почти с благоговением, взяла один из листов бумаги, будто держала не просто текст — а остаток того, что не смогла забыть.

— Я на тебя взирал, когда наш враг шел мимо,
Готов его сразить иль пасть с тобой в крови,
И если б пробил час — делить с тобой, любимой,
Все, верность сохранив свободе и любви.

Я на тебя взирал в морях, когда о скалы
Ударился корабль в хаосе бурных волн,
И я молил тебя, чтоб ты мне доверяла;
Гробница — грудь моя, рука — спасенья челн.

Я взор мой устремлял в больной и мутный взор твой,
И ложе уступил и, бденьем истомлен,
Прильнул к ногам, готов земле отдаться мертвой,
Когда б ты перешла так рано в смертный сон.

Землетрясенье шло и стены сотрясало,
И все, как от вина, качалось предо мной.
Кого я так искал среди пустого зала?
Тебя. Кому спасал я жизнь? Тебе одной.

И судорожный вздох спирало мне страданье,
Уж погасала мысль, уже язык немел,
Тебе, тебе даря последнее дыханье,
Ах, чаще, чем должно, мой дух к тебе летел.

О, многое прошло; но ты не полюбила,
Ты не полюбишь, нет! Всегда вольна любовь.
Я не виню тебя, но мне судьба судила —
Преступно, без надежд, — любить все вновь и вновь.

Шарма почти сразу узнала строки — знакомые, впитавшиеся в память ещё тогда, когда он, с едва заметной улыбкой, читал их вслух, будто не просто декламировал Джордж Байрон, а проживал каждое слово. Тиан любил их — слишком сильно, слишком искренне, и потому теперь эти строки отзывались в ней не просто воспоминанием, а чем-то более болезненным, почти живым.

Её пальцы, будто подчиняясь чужой воле, потянулись к одному из его дневников. Она взяла его — тяжёлый, в тёмной кожаной обложке, потёртой на сгибах, как будто он часто держал его в руках. Края страниц были неровными — в нём было вырвано множество листов, и это ощущалось почти как рана, как зияющие пустоты там, где когда-то были мысли, признания, возможно — то, что он не решился оставить.

Она открыла его.

— Я прибываю в деловой поездке в Гонконге, барон сообщил, что Дивия вернулась. Я могу поклясться, что на секунду моё сердце остановилось. В момент, когда во мне совсем не осталось веры и надежды, она вернулась. Живая, словно и не было восстания. Ритуал подействовал. Господь, спасибо. Моя драгоценная Дивия... я скоро вернусь. Сделаю всё, чтобы история не повторилась.

Буквы были чёткими, уверенными — но между строк читалось больше: напряжение, сдержанная паника, почти детская, не свойственная ему вера в чудо, которое всё-таки произошло.

Деви перевернула страницу и замерла. Посреди пустого листа, одиноко, почти неловко, как будто написанное в спешке или в момент, когда мысль оказалась сильнее контроля, стояло всего несколько слов:

— Люблю. Кажется, я люблю.

Её губы едва заметно дрогнули; она медленно провела по ним языком, словно пытаясь вернуть себе способность дышать. Сердце сжалось — но впервые за долгое время это была не та острая, привычная боль, к которой она уже успела привыкнуть. Это была тоска. Глухая, тягучая, заполняющая изнутри, словно туман.

И всё же — как бы она ни пыталась ненавидеть Кристиана все эти месяцы, как бы ни убеждала себя, что должна вычеркнуть его, стереть, забыть — это было ложью.

Она знала: любовь никуда не исчезла. Она лишь спрятала её — глубоко, под сотнями замков, за холодом, за решениями, за ролью, которую была вынуждена играть. И даже если бы не предназначение, навязанное Тёмной Матерью, даже если бы её судьба вдруг дала ей право выбора — она всё равно поступила бы так же. Приняла бы пост регента. Осталась бы одна.

Не ради долга. Ради того, чтобы сохранить это чувство — нетронутым, не искажённым, не преданным новой жизнью.

Она медленно перелистывала страницы, утопая в его почерке, в обрывках мыслей, в стихах — его стихах, неровных, иногда резких, иногда неожиданно мягких. Каждое слово будто возвращало его ближе, стирая расстояние, заставляя её забыть хотя бы на мгновение, что его здесь нет.

Тепло медленно разливалось по телу, непривычное, почти пугающее своей мягкостью.

Он был самым светлым, что случалось с ней за долгие годы — в мире, где всё остальное требовало силы, жертв, крови.

Девушка поднялась на ноги, всё ещё держа дневник в руках, когда Манаш тихо подошёл к ней, мягко ступая по ковру. Она слабо улыбнулась — на этот раз чуть дольше — и, опустившись на корточки, провела ладонью по его тёплой шерсти, чувствуя под пальцами спокойное, уверенное дыхание.

— Я тоже по нему скучаю, милый... — тихо произнесла она, почти шёпотом. — Уверена, что он так же скучает по тебе.

Слова повисли в воздухе, не находя ответа.

Дивия поднялась и вышла на балкон кабинета. Ночной воздух коснулся кожи прохладой, отрезвляя, возвращая её в реальность. Перед ней раскинулась Калькутта, залитая лунным светом — город дышал, жил своей жизнью, и в этом дыхании было что-то чужое, отдалённое.

Она подняла взгляд к небу.

Луна светила ярко, почти холодно, а звёзды рассыпались по тёмному полотну, как будто их можно было пересчитать — если бы хватило времени и сил.

И где-то там... он мог смотреть на ту же самую луну. Эта мысль была одновременно утешением и пыткой. Думал ли он о ней после отъезда? Хотел ли вернуться — до того, как границы закрылись, до того, как всё стало невозможным? Жалел ли о своём решении — или же, напротив, считал его единственно верным?

Мысли рвались, сталкивались, не давая покоя, пока одна не прорезала всё остальное, холодная, почти бесчеловечная в своей простоте:

Жив ли он?

Её пальцы резко сжали ткань чоли на груди, словно она пыталась удержать сердце, не дать ему вырваться или остановиться. Грудь заполонило чувство тревоги, она не знала, что в данную секунду в Лондоне Кристина изнемогал от боли, что через долгие часы пыток его покинут силы сражаться.

Как он там?..(кат-сцена 17)♫

Три месяца спустя.

За последние месяцы Доран изменился так, что это уже невозможно было списать ни на усталость, ни на горе, ни на время. Он перестал быть тем, кто наблюдает за игрой со стороны, вмешиваясь лишь тогда, когда это было выгодно — точно, хладнокровно, без лишних движений, проявляя себя лишь как Палач, как тот, чьё вмешательство всегда означало конец.

Теперь же в нём что-то сместилось, сломалось, ушло вглубь и исказилось.

Он не стал одержим победой — нет, это было бы слишком просто. Он стал одержим необходимостью сделать все, чтобы защитить живых и отомстить за мертвых.

Камал. Савитри. Кайрас.

Имена больше не были просто именами — они стали чем-то тяжёлым, неотступным, вросшим в него, как осколки, которые нельзя извлечь, не разрушив всё остальное. Он потерял всех, кого любил. Доран стал жёстче — не в действиях, нет. Его движения по-прежнему оставались точными, выверенными, лишёнными лишней жестокости. Но изменилось его видение мира. То, как он смотрел. То, как он делал выводы.

Басу сидел на обломках кирпичной стены — там, где крепость прощания когда-то стояла целой, неприступной, а теперь напоминала лишь о том, что даже камень можно сломать. Он смотрел на восходящее солнце, но взгляд его был пустым, словно он видел не рассвет, а что-то совсем другое.

Алкоголь и сигареты он всегда считал уделом слабых — презирал их, как и любую форму бегства. Но теперь бутылка скотча была зажата в его руке, и он пил прямо из горла, не чувствуя вкуса, не пытаясь остановиться. Потому что внутри он ощущал себя именно таким — слабым. Он не смог защитить её. Хотя бы её. Ту, которая всегда стояла перед ним, закрывая его собой от всего, что могло его сломать.

Палач сидел рядом, поджав одну ногу, молчаливый, как тень, и не вмешивался — возможно, потому что понимал: есть вещи, которые нельзя разделить, даже если находишься рядом. Траур уже закончился. По всем правилам, по всем обычаям. Но Доран продолжал нести его — не как обязанность, а как состояние, из которого он не собирался выходить.

Внизу, на площадке, звенели клинки.

Дивия, Иллиас, Рам, Эрит и Сарасвати сражались — их движения были быстрыми, чёткими, отточенными до автоматизма. Это было не просто тренировкой — это было попыткой удержать себя в форме, в контроле, в реальности, где всё ещё можно что-то изменить. Но Доран не участвовал. Он лишь наблюдал. Хотя на самом деле — не видел ничего из происходящего. Его мысли были далеко. Он снова и снова возвращался к Бомбею. К той поездке, которую нельзя было отложить, избежать, забыть. К разговору с родителями Савитри.

Он помнил, как стоял перед ними — не как Басу, не как Палач, не как тот, кого боятся. А как человек, пришедший с известием, которое нельзя было смягчить. Он не обвинял их тогда. Даже когда увидел в их глазах не горе — ярость. Когда мать Савитри подняла руку и ударила его — резко, не сдерживаясь, вкладывая в этот жест всё, что не могла выразить словами. Он не ответил. Даже не отшатнулся. Лишь чуть повернул голову в сторону удара и опустил взгляд, будто принимая это как должное.

— Савитри погибла жертвой предателя. Его люди грозились её убить — и сделали это. Я не смог этому помешать. Простите.

Каждое слово давалось с трудом, будто горло сжималось изнутри, не позволяя говорить.

Но он говорил — потому что должен был. Он надеялся... глупо, наивно надеялся, что они услышат правду. Поймут. Хотя бы не обвинят его. Но это было ошибкой.

Его выгнали.

Не просто попросили уйти — выгнали, как чужого, как того, кто не имеет права стоять под их крышей. Сказали, что будут молиться о его мучительной смерти. И он запомнил это. Так же, как запомнил всё остальное.

...и разговор с Видией.

Резиденция семьи Басу. Три месяца назад.

Он застал лишь конец — звук хлопнувшей двери, быстрые шаги Сарасвати, уходящей прочь, не оборачиваясь. В воздухе ещё висело напряжение, густое, почти ощутимое. Доран вошёл в зал.

— Видия?

Она даже не повернулась сразу.

— Может, ты мне скажешь, где Радха?

— Нет... — он покачал головой медленно, устало.

— Я имею право знать, где скрывается моя дочь.

— Видия, — его голос стал тише, но жёстче, — скажи, для чего вам было смещать Деви с поста главы? Вынуждать её стать регентом?

— Не понимаю, о чём ты.

— Видия... — он сделал шаг вперёд, — где моя сестра? Где та мудрая львица, которую я знал с рождения? Для чего ты присоединилась к предателю? Где проходит грань между той, кого я знал, и той, кем ты стала? Когда это произошло?

Она выдохнула, чуть устало, но в этом выдохе не было сомнения.

— Доран, времена меняются.

— Как и люди, — отозвался он почти сразу. — Где моя сестра? Я долго молчал... слишком долго. Но только сейчас прозрел. Война с Раджем, попытка отравления де Клера — и ты травила не его, а короля. Деви, ту, которую ты называла своей дочерью решила убрать, как когда-то Каттассери и Рай. Поставила всех нас под удар. Почему ты присоединилась к тому, кто убил твоего мужа? Отца твоих дочерей?

— Когда ты так проникся графом?

— Когда понял, что он с нами. — Его голос впервые дрогнул. — Савитри мертва, Видия. Он убил её. Он убивает всех. Очнись.

— На войне не бывает отсутствия жертв.

— Савитри — лишь жертва?

— Это мне говорит тот, кто никогда не выполнял супружеский долг и ненавидел её с момента знакомства?

Он замер на секунду.

— Я хотел её защитить. Дать шанс на жизнь... без меня. — Он сжал зубы. — А тогда... ненавидел, потому что был ребёнком. Очнись, Видия. Прошу тебя. Он убьёт и тебя. Скажи, кто это.

— Нет, Доран. Скоро мы закончим с Дубеями, и—

— Кем ты стала, Видия? — перебил он, резко, почти жёстко. — Если Дюжина потеряет семью Дубей — она лишится головы. А если Басу...

— Такова война, Доран.

Он усмехнулся — коротко, без радости.

— Такова война, Видия. — его голос стал тише. — Не знаю, писала ли Радха, говорила ли Сара... но ты стала бабушкой. У тебя есть внучка.

Вспомни, кто ты. Я прошу тебя... как брат. Как тот, кто всегда был с тобой.

Она молчала.

— Но присоединился к стороне Шарма, — сказала она наконец.

— Я на своей стороне, — ответил он спокойно. — Как и каждый из нас.

Но теперь... я буду её защищать.

Он сделал паузу, прежде чем добавить:

— Скоро никого не останется, Видия. Золотой дуэт уже дал трещину.

Пока вы осуждали наш успех в Англии, мы делали всё, чтобы новый король не решил прирезать нас ночью, пока мы спим.

Из вязкой, тягучей памяти его вырвал голос Иллиаса — резкий, живой, слишком громкий для того состояния, в котором он находился, словно кто-то грубо распахнул дверь в комнату, где он пытался спрятаться от самого себя.

— Басу, ты сам-то будешь нас тренировать? — крикнул он снизу, отрываясь от боя и отбрасывая меч в сторону с раздражённой небрежностью. — У нас тут умеют сражаться только полторы калеки. Без обид, Тхакур.

Эрит тихо усмехнулся, но в его усмешке не было злости — скорее шуточная угроза. Он чуть повернул голову, лениво поднял руку в сторону Иллиаса, и в следующее мгновение открыл глаза — они вспыхнули белым, холодным светом, будто в глубине зрачков зажглось что-то чуждое, не принадлежащее человеку.

— Соскучился по моей силе?

В воздухе едва ощутимо дрогнуло напряжение.

— Молчу, — мгновенно отозвался Иллиас, поднимая руки в жесте показной капитуляции, но в голосе всё ещё сквозила привычная дерзость, которую он не умел до конца скрывать.

Эрит позволил себе короткую улыбку — лишь уголками губ, почти незаметную — и, прикрыв глаза, медленно погасил свет, возвращая себе прежний вид, словно ничего и не произошло.

Доран тем временем уже спрыгнул с обломков крепости. Его приземление было мягким, почти бесшумным, несмотря на высоту, и в этом движении всё ещё чувствовалась та выверенная точность, которую у него невозможно было отнять.

Он направился к Иллиасу, не спеша, но с тем спокойствием, которое всегда предшествовало чему-то неприятному.

— А чего ты хочешь, Каттассери? — его голос прозвучал ровно, без лишних эмоций, но в этой ровности ощущалась холодная оценка. — Ты не готов к сражению даже с самым неопытным солдатом.

— Я сильнейший, — бросил Иллиас почти сразу, упрямо, не задумываясь, будто это было не утверждение, а щит, за которым он привык прятаться.

Доран тихо усмехнулся — коротко, без тени веселья.

— Тогда мне противно видеть такое от сильнейших. — Он чуть наклонил голову, рассматривая его так, словно перед ним стояло нечто разочаровывающее, почти недостойное внимания. — Плохо тебя тренировал Камал.

Имя прозвучало, как удар. Иллиас не выдержал. (кат-сцена 18)

Он сорвался с места резко, почти бездумно, подбирая меч с каменной кладки и сжимая его, бросаясь вперёд с той яростью, которая чаще мешает, чем помогает. Удар был быстрым — но слишком прямолинейным, слишком очевидным.

Доран даже не напрягся.

Он легко ушёл в сторону, чуть сместив корпус, позволив атаке пройти мимо, как будто это было не нападение, а неуклюжая попытка дотянуться. В следующий момент Иллиас потерял равновесие — собственная сила, вложенная в удар, повела его вперёд, и он с глухим звуком рухнул на землю, не успев среагировать.

Пыль поднялась вокруг него, оседая на одежде, на лице, в волосах.

На мгновение повисла тишина.

Доран посмотрел на него сверху вниз — спокойно, почти равнодушно.

— Прекрасно.

Эрит наблюдал за ними со стороны — молча, не вмешиваясь, с тем внешним спокойствием, за которым всегда скрывалось куда больше, чем он позволял увидеть. Но взгляд его был расфокусирован, словно происходящее перед ним не удерживало его внимания, словно он смотрел сквозь них — туда, где всё уже давно произошло. Мысли ускользнули назад. В те дни, несколько месяцев назад, когда он впервые по-настоящему подумал, что может умереть — не как угроза, не как наказание, а как неизбежный исход.

Всё началось с пощёчины. Резкой, тяжёлой, отцовской — после собрания, где он, по их мнению, снова оказался недостаточным. Недостаточно сильным. Недостаточно точным. Недостаточно тем, кого они хотели видеть.

А закончилось... как всегда.

Тем, что он сидел на холодном каменном полу той самой комнаты в подземных помещениях резиденции — своей личной темницы, знакомой до мельчайших деталей. Там, где не было света, кроме редких отблесков от факелов за дверью. Там, где время переставало существовать, превращаясь в череду боли и ожидания.

Он проводил там часы. Иногда дни.

Каждый раз — за малейшую провинность. За ошибку. За результат занятий у наставника, который оказывался хуже, чем у отпрыска Дубейской крови.

Он сидел, прислонившись к стене, чувствуя, как холод камня медленно проникает в тело, и слышал голоса. Детские.

— Папа, не надо...

— Мама, пожалуйста...

— Я не хочу...

— Я правда не хотел...

Они накладывались друг на друга, смешивались, превращались в гул — неразличимый, но невыносимый.

Он не знал, слышал ли их на самом деле... или это были его собственные воспоминания, отголоски прошлого, в котором он сам когда-то произносил те же слова.

Лицо было в крови. Сломанный нос всё ещё кровоточил — густо, тяжело, и каждый вдох отдавался болью. Тело ныло от побоев, каждая мышца отзывалась тупой, пульсирующей болью. Голова раскалывалась, будто внутри неё что-то ломалось снова и снова.

Во рту стоял горький, металлический привкус, вызывающий тошноту, но даже это было не самым страшным — страшнее было то, что он уже не чувствовал ни голода, ни жажды, хотя его лишили и того, и другого.

Он вытер кровь краем дхоти — дрожащей рукой, неуклюже, размазывая её по ткани, не пытаясь остановить. Сил на это не было.

Перед глазами мелькали образы. Родители. Дивия. Лондон. Он заплакал. Тихо, почти беззвучно — не потому что сдерживался, а потому что не осталось сил даже на это. И всё же он знал: он поступил правильно.

Вспоминал Лондон — не как место, а как состояние. Как впервые за долгое время смог дышать свободно, не оглядываясь, не ожидая удара. Как был рядом с теми, кто не требовал от него быть кем-то другим. Как они — вопреки всему — приняли его. Его, вечно отстранённого, молчаливого, стоящего в стороне. Они увидели в нём нечто большее. Увидели его. И именно поэтому он не хотел умирать. Не сейчас.

Скрипнула дверь. Звук был тихим — но в той тишине он прозвучал оглушительно. Он поднял голову. В проёме стоял Адитья. Маленький, слишком маленький для того, чтобы видеть всё это, понимать всё это — но уже видевший, уже понимающий. Испуганный. Он смотрел на брата широко раскрытыми глазами, в которых не было ни силы, ни защиты — только страх и отчаянная решимость. А Эрит... Эрит посмотрел на него так, будто перед ним стояла надежда. Единственное светлое, что ещё оставалось в этой семье. Адитья подошёл ближе — осторожно, будто боялся, что кто-то услышит, что их поймают.

— Эрит... Эрит, вставай, — прошептал он, торопливо, сбивчиво. — Родителей нет. Тебе нужно уходить.

Эрит закрыл глаза, и по щекам снова потекли слёзы.

Адитья знал. Видел. Слышал. Не всегда — чаще его запирали в комнате до начала наказания, но крики... крики он слышал всегда. И Эрит боялся только одного. Если он уйдёт — они переключатся на него. Адитья попытался поднять его, подхватил под руку, слишком слабо, но упрямо.

— Уходи, пока они не вернулись... пожалуйста.

Эрит медленно, с усилием поднялся, пошатнулся, закашлялся — и на губах снова появилась кровь.

— Со мной всё будет хорошо, братик... — выдохнул он, едва слышно, но заставляя себя звучать увереннее, чем чувствовал. — Уходи.

Он поднял руку — дрожащую, слабую — и коснулся его щеки, почти ласково, запоминая это прикосновение. А затем развернулся. И пошёл. Он не помнил, как выбрался. Не помнил дороги, не помнил, как шёл, куда сворачивал, сколько раз падал. В памяти осталось только одно. Как он оказался в Калигхате. Как дошёл — или дополз — до храма. Как силы окончательно покинули его. И как он рухнул перед алтарём Тёмной Матери без сознания.

Он вернулся в реальность резко — словно кто-то выдернул его из глубины, не дав времени ни собраться, ни скрыть следы того, где он только что был.

— Как ты? — голос Сарасвати прозвучал мягче, чем обычно, но в этой мягкости чувствовалась осторожность, почти страх задать вопрос, на который не будет честного ответа.

— Всё хорошо, — отозвался он, и губы его тронула слабая, вымученная улыбка, больше похожая на привычку, чем на настоящее чувство.

Дивия смотрела на него — внимательно, слишком внимательно. В её взгляде не было ни упрёка, ни жалости, но была тихая, сдержанная печаль, которую невозможно было не заметить. Эрит на мгновение поджал губы, отводя взгляд, словно не желая, чтобы она видела больше, чем он готов был показать.

Он помнил. Как его родители пришли к ней — не с просьбой, не с переговорами, а с требованием. Как хотели забрать его, вернуть, словно он был не человеком, а собственностью, ошибкой, которую нужно исправить. И как она не позволила. Просто встала между ними и сказала «нет» — спокойно, без колебаний, будто знала, чем это обернётся, и всё равно выбрала его. Он был благодарен. Не словами — они здесь были бы лишними. Тем, что остался.

У него появился план — хрупкий, осторожный, но всё же реальный — видеть Адитью. Калидас часто проводил с ним время, и под этим предлогом Эрит приезжал, незаметно, аккуратно, словно сам становился тенью. А потом... всё изменилось. Родители будто забыли о нём. Словно кто-то щёлкнул пальцами — и их настойчивость, их ярость, их желание вернуть его исчезли. Они перестали искать, перестали давить, перестали существовать в его жизни резко. Это было странно. Неправильно. Но... так было лучше. По крайней мере, он мог в это поверить.

Сарасвати рядом с ним слабо улыбнулась — той самой улыбкой, которая не доходила до глаз. Её мысли тоже были далеко.

Радха. Спрятанная, скрытая от лишних взглядов вместе с Индирой, в резиденции господина Вайша — месте, где даже слухи двигались осторожно. Сара не могла приезжать к ней так часто, как хотела — слишком опасно, слишком много глаз, слишком много чужих ушей. Кто-то уже донёс Дюжине, что Радха больше не у Савитри. И этого было достаточно, чтобы всё усложнилось. Сара помнила разговор с матерью — отчётливо, до мелочей, как будто он всё ещё продолжался. Перед свадьбой Дубеев. Она тогда впервые по-настоящему не узнала в Видии Басу свою мать — ту женщину, на которую когда-то хотела быть похожей, чью силу и ясность всегда считала эталоном. Перед ней стояла другая. Холодная. Жёсткая. Чужая. Видия требовала — не спрашивала — выдать местонахождение Радхи и Эрита, опираясь на то, что его родители последнего уверены: он скрывается именно у Басу. Голос её был ровным, но в нём не осталось ни тепла, ни сомнения. А затем — почти буднично — добавила, что с этого момента Саре лучше не видеться с Деви. Как будто это можно было решить приказом. Сара возразила. Сразу. Не повышая голоса — но так, что спор стал невозможен. Сказала, что отныне она на её стороне. Когда Видия попыталась напомнить ей о фамилии — о том, кем она является, кем обязана быть — Сара ответила резко, почти холодно: что Басу никогда не были пешками. В отличие от тех, кем сейчас стала она сама.

Эти слова остались между ними — острыми, как лезвие, которое уже нельзя убрать обратно.

Похожая трещина прошла и в жизни Рама. С братом они почти перестали говорить — не из-за одной ссоры, а из-за всего сразу, из-за накопленного, несказанного, неизбежного. Их молчание было тяжёлым, плотным, как стена, которую никто не пытался разрушить. Единственной, кто удерживал его, оставалась жена Раджа.

О Деви Амрита могла узнавать только через него — обрывками, осторожно, не задавая лишних вопросов. Но сама она не оставалась в стороне: она играла свою роль — терпеливо, выверенно, делая всё, чтобы Радж доверял ей, чтобы не сомневался. Любая информация могла стать решающей. Любая ошибка — последней.

Дивия подошла к ним со спины — тихо, почти незаметно, но её присутствие ощущалось сразу. Она остановилась рядом, окинула их взглядом и подарила ту самую улыбку — ободряющую, спокойную, почти уверенную.

— Всё будет хорошо.

Слова прозвучали просто. Слишком просто.

Эрит и Сарасвати посмотрели на неё — не споря, не возражая, но с тем самым сомнением, которое невозможно скрыть, когда ты уже слишком много видел. Они тяжело выдохнули — почти одновременно. Они не верили. Но всё равно должны были действовать так, будто верят. Потому что у них не было другого выбора. Они должны были сделать всё, чтобы этот мир — их мир — стал хотя бы немного тише. Хотя бы ненадолго. А пока они смотрели на сражение Иллиаса с Дораном.

000

♫57 Поздняя ночь. Улица Калькутта, в том редком состоянии, когда шум и многоголосие дневной толпы уже растворились, но сама жизнь ещё не успела окончательно уйти в сон, оставив после себя лишь отголоски — запахи, тени, едва различимые шорохи. Доран шел из Калигхат. Прилавки были пусты, опустошены до состояния почти театральной декорации: лишь редкие, забытые кем-то фрукты и овощи, потемневшие и мягкие, лежали в перекошенных корзинах, а в воздухе висел густой, сладковато-гнилой запах, свидетельствующий о бурной, почти лихорадочной торговой жизни днём, которая теперь казалась чем-то далеким, как сон, не имеющий отношения к этой тишине.

Доран возвращался со службы, на которой он молился за Савитри и её перерождение — молился долго, упрямо, почти с ожесточением, словно пытаясь вырвать у судьбы хоть какую-то уступку, чтобы в следующей жизни у неё было то счастье, которого она была лишена в этой. Он делал это всё чаще в последние месяцы, почти ритуально, и, возможно, таким образом пытался унять глухое, разъедающее чувство вины, искупить его хотя бы перед самим собой. Ему хотелось бы сказать, что это помогает — что молитвы облегчают, что становится тише внутри, — но это было бы ложью. Ничего не менялось. И не изменится до тех пор, пока он не найдет и не заставит умереть в мучениях того, кто лишил её жизни, того, чьё имя он уже носил в себе, как раскалённый осколок.

Вдали Доран заметил силуэт, застывший посреди дороги, там, где свет фонарей уже не дотягивался, оставляя пространство в зыбкой, почти вязкой темноте. Он остановился, не сразу, но достаточно резко, и пригляделся. Силуэт медленно, без всякой спешки, достал сигарету и зажёг спичку. Секундное, резкое пламя, слишком яркое для этой ночи, озарило маску — и в этом коротком всплеске света проявились черты, скрытые, но всё же угадываемые. Девушка. Незнакомка. Она зажгла сигарету, втянула дым под маской, словно это было чем-то естественным, и выдохнула его медленно, позволяя ему рассеяться в холодном воздухе, а спичку бросила на землю и растоптала сапогом с ленивой, почти демонстративной точностью. Доран чувствовал — не видел, а именно чувствовал, — что в этой показной уверенности, в этой почти вызывающей безразличности к опасности, она всё же следит за ним, отмечает каждое его движение. Это длилось секунду, может быть меньше, но в следующее мгновение он заметил, как она резким, почти неуловимым движением ринулась в сторону, исчезая, словно тень, растворившаяся в складках собственной мантии.

Мужчина побежал за ней, на ходу доставая кханду, чувствуя, как знакомый вес оружия возвращает его в состояние ясности. Стоило ему на мгновение выпустить её из вида, как он тут же находил её снова — слишком легко, слишком быстро, будто она и не пыталась по-настоящему скрыться. Или, напротив, хотела этого. Она вела его, двигалась запутанно, ломая траекторию, уводя в стороны, возвращая назад, превращая улицы в лабиринт, в котором он был одновременно охотником и тем, кого ведут. В какой-то момент она выбежала на узкую улочку между зданиями и начала подниматься на крышу, используя поставленные лесенкой деревянные ящики. Он бросился за ней, почти не замедляясь, но стоило ему выбраться наверх, как он потерял её из вида — лунный свет размывал границы, делал всё одинаково серебристым и чужим.

Она подкралась со спины настолько бесшумно, что он не услышал ни шага, и на вытянутой руке направила на него револьвер.

— Стой на месте, Доран Басу.

Доран тихо усмехнулся, будто это было ожидаемо, бросил кханду на поверхность крыши и поднял руки в спокойном, почти насмешливом жесте «сдаюсь». Медленно, без резких движений, он повернулся к ней лицом. Снова маска — другая, и одежда другая, словно она каждый раз была новой версией самой себя.

— Так ты встречаешь после своей смерти?

Резким, отточенным движением он выбил револьвер из её рук, сократив дистанцию в одно мгновение. Увернувшись от ответного удара кинжалом, он прижал её к себе, почти вплотную, и подставил к её шее свой клинок, скрытый до этого в длинном воротнике. (кат-сцена 19)

— На будущее, для ближнего боя всегда лучше использовать кинжал.

— Недурно, стильный приёмчик.

Она повернулась к нему лицом. На столь близком расстоянии он уловил аромат её духов — тягучий, почти гипнотический, словно дурман, который преследовал его и раньше, в самых неожиданных местах, заставляя сомневаться в реальности происходящего. Этой доли секунды оказалось достаточно: она резко надавила ему на плечи и ударила коленом в солнечное сплетение.

Доран согнулся пополам, выдыхая воздух.

— На будущее, не стоит отвлекаться, когда рядом твой враг.

— Милое приветствие...

— Скучал?

— Безмерно.

— Приятно.

Доран выпрямился, возвращая кханду на место у бедра, уже без прежней спешки.

— На самом деле, я только приплыла и пришла поговорить.

— Правда? В этот раз без убийств и угроз?

Она закатила глаза, едва заметно.

— Когда я кого-то убивала?

— Камал?

Она склонила голову, будто взвешивая, стоит ли отвечать.

— Я его не убивала, Доран.

— Савитри?

— Рошфор.

— Ага... А ты, полагаю, миледи.

Она тихо засмеялась и подошла к краю крыши, оглядывая ночную Калькутту, раскинувшуюся внизу как тёмное, мерцающее полотно.

— Не знаю, чему больше удивлена: тому, что ты угадал, или тому, что ты читал любимое произведение моего господина — Три мушкетёра.

Он посмотрел на неё с прищуром. Она не говорила просто так — каждое слово у неё было либо ловушкой, либо подсказкой. Он рассматривал её со спины, пытаясь уловить в её силуэте что-то знакомое, окончательное. Она была реальна — не призрак, не игра воображения, не плод его истощённого сознания. Она была жива. И именно это делало всё происходящее ещё более непонятным: зачем тогда была нужна иллюзия её смерти?

— Для чего было заставлять нас думать, что леди Спенсер — это ты?

— Мой господин счёл это необходимым. Видимо, он хотел, чтобы вы думали, что я мертва до финальной битвы.

— Но ты появилась раньше.

Она ухмыльнулась и посмотрела на него через плечо.

— Люблю играть по своим правилам. Как и в Англии.

Он подошёл ближе, почти вплотную к ее спине, но уже без резких движений.

— Мне жаль, что умерла Савитри, — сказала она, и в её голосе на этот раз не было насмешки.

Её слова пронзили его резкой, почти физической болью, возвращая воспоминания, от которых он безуспешно пытался отгородиться. Эти слова звучали неправильно — из её уст, в этой ситуации, — но он чувствовал, что она говорит искренне.

— Ты угрожала ей, что убьёшь её.

— Угроза — не действие, Доран. Она не заслужила такой кончины. Я знаю историю и жизненный путь каждого из вас... Жертвенный агнец. Я желаю смерти многим — но только тем, кто действительно её заслужил, по моему мнению. Другое... нет. Так нельзя.

— Благородно.

— Может быть.

— Скажешь, для чего им нужна была смерть Савитри?

— Нет... Ты и сам догадываешься.

— И всё же... зачем ты мне помогаешь? Помогла, когда Алисия похитила Деви, сейчас...

— Ты сам сказал о моём благородстве, Доран.

— О себе дашь подсказку?

— Нет. Так неинтересно. Их и так уже слишком много.

— Тогда почему я ещё не догадался о твоей истинной личности?

— По той же причине, по которой ты не хочешь признавать, что давно догадался о личности моего господина, что уже давно знаешь, почему убили Савитри. Ты не хочешь в это верить. Потому что всё слишком просто. А чаще всего... всё и лежит на поверхности.

Он замолчал, не находя, что ответить, и это молчание тянулось дольше, чем любая реплика.

— Зачем ты сейчас пришла ко мне?

— Не поверишь. Скучала.

— Ты права, не поверю.

Она тихо усмехнулась.

— Хотела предложить тебе отступить. У тебя уже была одна война, Доран. К чему вторая? Может, доживёшь до следующей встречи — и она будет такой, какой ты захочешь.

— Думаешь, я так просто отступлю?

— Ну да. — она сделала паузу. — Идёшь?

Она снова посмотрела на него через плечо, и в этом взгляде не было ни давления, ни ожидания — только спокойная уверенность. Он усмехнулся, хотя её слова задели его сильнее, чем он хотел показать.

— Думаю, мы оба знаем, что здесь наши пути расходятся.

Она слегка склонила голову.

— Ясно.

И, не добавив больше ни слова, она спокойно спрыгнула с крыши. Доран услышал короткий, резкий звук рвущейся ткани и подошёл к краю. Внизу, на одном из балконов, свисал разорванный кусок материи — она зацепила его кинжалом, чтобы смягчить спуск. Ещё мгновение — и он увидел, как она ловко запрыгивает на лошадь, почти не замедляясь, и исчезает в глубине улиц, растворяясь в ночи так же бесследно, как и появилась. ♫

000

Архив семьи Дубей. Само это название звучало как нечто полузабытое, почти легендарное, словно место существовало одновременно и в реальности, и в чужих рассказах, обросших домыслами. О нём ходило множество историй — одни шёпотом передавались между своими, другие нарочито громко, чтобы запутать тех, кто слушает. Говорили о старинной библиотеке, о пергаментах, хранящих свидетельства событий, затерянных в глубине тысячелетий, о мантрах, записанных рукой тех, чьи имена уже не произносились вслух. Кто-то уверял, будто в глубине архива скрыт тайный зал, доступ к которому имеют лишь избранные, и именно там хранится книга, способная предсказывать будущее, — книга, якобы дарованная Дубеям самой Махакали, как благословение или, возможно, как испытание. Но, как и во всякой легенде, истина терялась среди слухов, и никто не мог с уверенностью сказать, где заканчивается правда и начинается вымысел.

В это место допускались единицы. Не по праву крови даже, а по праву доверия — редкому, почти невосполнимому. И сегодня, за ответами, сюда пришли и были допущены Рамом Дубеем Дивия Шарма, Доран Басу и Иллиас Каттассери. Сарасвати и Эрит в это время отправились к Радхе — помочь ей с Индирой, привезти еды, заняться тем, что казалось простым и земным на фоне всего остального, происходящего вокруг.

Они ходили по библиотеке медленно, почти бесшумно, словно боялись нарушить тишину, которая здесь была не просто отсутствием звука, а чем-то более плотным, осязаемым, как если бы сами стены хранили память о прочитанном и услышанном. Полки уходили вверх, теряясь в полумраке, и были заполнены свитками, книгами, переписанными хрониками. Запах старой бумаги, пыли и благовоний создавал ощущение времени, застывшего в одном месте.

Они искали ответы. Знали лишь одно: история предателя и его план по уничтожению дюжины начались более шестнадцати лет назад. Значит, следы должны были остаться — пусть не прямые, пусть зашифрованные, но достаточно явные для того, кто знает, что ищет. Они искали любые упоминания — событий, союзов, исчезновений, странных совпадений, — всего, что могло перекликаться с его нынешними действиями.

Иллиас, как всегда, держался в стороне от общего напряжения: он развалился на софе с ленивой, почти театральной небрежностью, напоминая чеширского кота, наблюдающего за происходящим с едва заметной насмешкой. Доран стоял у одного из стеллажей, перебирая хроники, иногда задерживаясь на строках дольше, чем требовалось, и усмехаясь, когда в сухих, почти безжизненных записях находил собственное имя и перечень своих заслуг, изложенных так, будто речь шла о ком-то другом. Дивия же стояла в стороне, в углу, разговаривая с Рамом — тихо, но сосредоточенно, словно каждый их обмен словами был частью более крупной, невидимой картины. О том, что происходило в их семье. Семье... слово, которое в последнее время звучало всё более условно.

— Никто не приходит к нам. Радж... — Рам говорил спокойно, но в его голосе слышалась усталость, — слишком озабочен тем, чтобы произвести на свет наследника Дубеев.

— Боится, что его убьют? — Дивия склонила голову, внимательно наблюдая за ним.

— Нет. — Рам усмехнулся, но без веселья. — Мой брат стал слишком наивен для такого. Он искренне думает, что бессмертен. Но Банерджи... они хороши в другом. В слухах. В том, как их распространять, как заставить людей поверить. Он боится не смерти — он боится потерять значение. Боится, что Махарадж перестанет быть нужен народу.

Он сделал паузу, затем добавил тише.

— Он трясётся при виде меня. Боится, что люди узнают, что я больше не любимец Темной Матери. Спрашивает, кто знает. Я вру. Говорю, что никто.

— А на самом деле? — голос Дивии был ровным, но внимательным.

— Наши. Почти все. Кроме Каттассери... если этот хитрец, конечно, уже всё не понял, как обычно. Де Клер, Радха, Радж, Амрита, Рэйтан.

— Неплохой список, — она чуть кивнула. — Но все — доверенные лица. Это хотя бы что-то.

— Банерджи ищут что-то на моего брата. — Рам провёл рукой по полке, не глядя на книги. — Хотят отомстить ему за Рати.

— Знаю. И мне тоже. — голос Дивии стал жёстче. — Они и Кайраса не простили. Хотя знают, что он умер, спасая Рати. Но для них всё иначе: их дочь умерла из-за него, а он — из-за неё. И в этом, по их мнению, есть справедливость.

— А остальные? Есть что-то? — Рам перевёл взгляд на неё.

— Если Банерджи — мастера сплетен, то с Чакрабатти всё иначе. — Дивия чуть нахмурилась, вспоминая. — У Дорана есть подозрение, что они поставляют оружие. Как и Дессай. Хотя Дессай... мне кажется, они чисты.

— Тхакуры?

Она усмехнулась, но в этом не было лёгкости.

— Притихли. После последнего визита ко мне. Когда я сказала, что покажу их просьбу сыну — чтобы Эрит убил тебя.

— Так он выбросил это письмо.

— Но они об этом не знают. — Дивия позволила себе короткую улыбку. — Видимо, побаиваются Раджа. Хотя, если верить Эриту, они уверены, что крах Дубеев уже близок.

Она на мгновение замолчала, затем добавила.

— Видия... ослепла от власти. Сосредоточена только на том, чтобы избавиться от Раджа. Будто всё остальное для неё перестало существовать. А предатель... он словно исчез. Затаился.

— Затишье перед бурей? — тихо спросил Рам.

— Или он ждёт. Нашего шага. Неверного, поспешного. — она слегка покачала головой. — Но и мы молчим.

— После твоего регентства... — Рам усмехнулся, — любой шаг будет звучать тише шёпота.

Дивия закатила глаза, но улыбнулась.

— Благодарю.

— Думаю, ты стала для него преградой. — продолжил Рам уже серьёзно. — Хотя, возможно, сама не до конца понимаешь, почему.

— Думаю, понимаю. — она посмотрела на него внимательнее.

— Он подмял под себя почти всю дюжину. Кроме нас. Пока у тебя есть титул главы третьей семьи, ты остаёшься фигурой, с которой считаются. Народ тебя уважает. Ты можешь ему противостоять. Радж говорил... — Рам чуть помедлил, — что они с Видией хотели выдать тебя замуж, когда узнали, что Кристиан не едет с нами.

— Интересно. — в её голосе мелькнула холодная ирония. — И кого же мне собирались предложить?

— Чакрабатти.

Она тихо рассмеялась, но смех был коротким.

— Архат из его дома... и замуж за его дядю? Это даже не смешно.

— Но это правда. — Рам пожал плечами. — И я уверен, что дальше было бы ещё хуже. Предатель дал бы Банерджи сигнал. Новые слухи. О безумии. О нестабильности. Всё, что способно разрушить твою репутацию и ослабить тебя.

Он сделал паузу, затем добавил.

— Кстати, об Архате...

— Нет, Рам. — Дивия перебила его сразу, почти резко. — Архат на моей стороне. Да, его приставил ко мне Камал, который служил предателю. Но это не делает его таким же.

Её голос прозвучал твёрдо — без сомнений, без колебаний. И, возможно, именно это было самым опасным: уверенность в людях, когда вокруг всё строилось на предательстве.

Коалиция Деви просидела в архиве до самого вечера, словно время внутри этих стен текло иначе — медленнее, вязче, подчиняясь не часам, а количеству найденных или, наоборот, ускользнувших ответов. Лишь изредка их отвлекали слуги, бесшумно появлявшиеся с подносами еды и напитков, и тогда они делали короткие, почти формальные паузы, возвращаясь к поискам так же быстро, как если бы боялись упустить мысль, едва начавшую складываться.

Иногда Иллиас и Доран ссорились — резко, почти по привычке, будто сама их история не позволяла им говорить иначе. Иногда, напротив, шутили, и в этих редких моментах напряжение спадало, обнажая что-то более простое, почти человеческое. Иллиас, воспитанный Камалом, всё чаще ловил себя на том, что в Доране он начинает видеть черты, которые раньше оставались незамеченными — или, возможно, намеренно игнорировались из-за их вражды. Жесты, интонации, даже отдельные взгляды — в них проступало что-то от Камала, что-то узнаваемое, болезненно знакомое. И это сбивало его с толку сильнее, чем любые слова.

Рам и Деви держались в стороне. Они сидели рядом, перебирая бумаги, но их разговоры, тихие и сосредоточенные, уходили куда-то глубже, чем просто обсуждение найденного. Казалось, что в этот момент для Рама, кроме Деви, Амриты и Эрита, не существовало никого по-настоящему близкого — и это было не столько выбором, сколько следствием всего, что произошло за последние годы.

Когда они, наконец, покинули архив, оставив поиски до следующего дня, решение это далось легче, чем ожидалось — возможно, потому что усталость взяла своё, а возможно, потому что каждый из них уже понял: ответы не придут сразу. Они направились в резиденцию Дивии на ужин, и к этому времени туда уже вернулись Эрит и Сарасвати, решив остаться. Позже к ним присоединились Калидас с Аджитом.

Сидя в центре этого небольшого круга, Деви поймала себя на неожиданном, почти забытом ощущении — спокойствии. Вечер был освобождён от обсуждений, от планов, от постоянной необходимости принимать решения. Семейный вечер. Такой, каким она помнила его из детства, когда Камал вернулся с войны, и дом впервые за долгое время наполнился не напряжением, а жизнью.

Доран рассказывал. Он был единственным, кто помнил те времена яснее других, и потому его слова звучали не как пересказ, а как возвращение в прошлое. Он говорил о днях до Дарбара, об их родителях, о мелочах, которые обычно стираются первыми, — и странным образом в его рассказах не было тяжёлой грусти. Напротив, в них было что-то тёплое, почти светлое, и слушать его было... правильно. Это была маленькая, хрупкая идиллия, окружённая хаосом, который никуда не исчез, но на короткое время отступил.

К девяти часам вечер начал распадаться на привычные движения: Сарасвати уехала в резиденцию Басу, Рам — в дом Дубеев, Иллиас отправился в свою мастерскую, Эрит ушёл в храм, чтобы закончить дела, отложенные ради встречи. Аджит ушёл спать ещё раньше. Деви уложила Калидаса, напевая ему колыбельную из своего детства — тихую, почти шёпотом, хотя мальчик долго не мог уснуть после рассказов Дорана, которые оставили в нём слишком яркий след.

И только Доран не находил себе места. Он бродил по коридорам резиденции, не имея чёткой цели, словно сам не до конца понимал, что именно ищет. Его шаги были тихими, но в этой тишине чувствовалось внутреннее напряжение, не дающее ему остановиться. В какой-то момент его взгляд зацепился за открытую дверь кабинета Деви.

Он вошёл. Внутри никого не было. Комната казалась неподвижной, почти чужой в своей аккуратности. Его взгляд медленно скользил по предметам — стол, полки, кресло — пока не остановился на английском сундуке, знакомом, слишком знакомом. Он уже видел его раньше, в поместье Кристиана. Это сходство было не случайным — слишком точным, чтобы быть совпадением.

Взгляд пошёл дальше — к письменному столу.

На нём лежал дневник в кожаной обложке, приоткрытый, будто оставленный в спешке или, наоборот, в уверенности, что никто не войдёт. Любопытство взяло верх. Доран подошёл ближе, склонился, и, не задумываясь, начал читать. Английский язык. Почерк. Смысл.

Дневник Кристиана. Он сел в кресло, почти машинально, оставив указательный палец на странице, где остановилась Деви, словно боялся потерять нужное место. Строки оживали перед глазами: первый день Кристиана в Англии, его тёплые воспоминания о бароне Баксли, почти детская искренность в ожидании — чему он сможет научиться у своего крестного, каким человеком станет рядом с ним. Затем — описание их встречи. Подробности, на которые сначала не обращаешь внимания. Имя коня Баксли... Д'артаньян.

Доран замер. Его взгляд застыл на этих строках, будто именно в них было что-то, что он упорно не хотел видеть раньше. И в это мгновение всё сложилось. Слова незнакомки, сказанные накануне, всплыли в памяти с пугающей ясностью: «Три мушкетёра» — любимое произведение её господина. Намёк. Почти прямой. И её фраза о том, что он боится очевидного.

Баксли.

Имена, события, связи — всё выстраивалось в одну линию, которую он так долго отказывался проводить до конца. Баксли стоял за этим. За Кайрасом. За Камалом. За Савитри. За всем, что происходило последние двадцать лет. Восстание после Дарбара было лишь началом — первым шагом в плане, который оказался куда глубже и личнее, чем он предполагал.

Но окончательное осознание пришло не от этого. Оно пришло из другой мысли, более простой — и потому более разрушительной. Кристиан. Все эти месяцы Доран не мог понять, почему тот остался в Англии. Почему не вернулся. Почему выбрал остаться там, вдали от всего. Баксли оставил его. Оставил, чтобы защитить. Чтобы его крестник не пострадал. Эта мысль ударила сильнее всего остального. Ненависть и злость накрыли его резко, почти физически. Дыхание сбилось, стало частым, прерывистым. Мир вокруг будто сжался, оставляя только одну точку — имя, лицо, цель.

Он резко отбросил дневник в сторону, как если бы тот обжигал руки, и, не задерживаясь ни на секунду, вышел на балкон. Прыжок вниз был мгновенным, почти беззвучным. Когда его ноги коснулись земли, в его взгляде мелькнуло что-то чужое — алый отблеск, в котором не осталось сомнений. Только жажда мести.

Он запрыгнул на лошадь прямо в конюшне, не тратя ни секунды на раздумья, и, едва коснувшись поводьев, сорвался с места, направляя её в сторону парламента. Дыхание уже сбивалось — не от скорости, не от усталости, а от того, что внутри наконец сложилось в цельную, неоспоримую картину. Он действительно не хотел замечать очевидного. Его гордость, его упрямство, его болезненное самолюбие заслоняли ему взгляд, заставляя искать сложные ответы там, где всё лежало на поверхности. И если бы он позволил себе увидеть это раньше — хотя бы после той ночи в горной резиденции — Камала и Савитри можно было бы спасти. Эта мысль вцепилась в него, сжимая сердце холодной, тупой болью, от которой невозможно было отмахнуться.

Он мчался через центральную площадь у Калигхата, где редкие огни уже гасли один за другим, и направлялся к мосту, ведущему к парламенту. Копыта лошади глухо отдавались в камне, разрезая ночную тишину, но он не слышал ничего, кроме собственного дыхания и глухого, нарастающего шума в голове.

Когда он выехал на мост, на крыше позади него появился силуэт — чёрная мантия, почти сливающаяся с ночным небом. Тот следовал за ним с самой резиденции Шарма, двигаясь по крышам и балконам с той же лёгкостью, с какой Доран сейчас мчался вперёд, не оборачиваясь.

Глаза Дорана уже застилала пелена ярости. Он не помнил, как оказался у входа, не помнил, как убил охранников, как ворвался внутрь — всё это произошло где-то на границе между действием и слепым, почти животным импульсом. Он пришёл в себя только в тот момент, когда в плечо ударила пуля. Резкая боль прорезала сознание, возвращая его в реальность.

Это был один из охранников, подоспевших на шум.

Следом — удар. Тяжёлый, оглушающий. Мир качнулся, потерял устойчивость. Он упал, но сознание ещё держалось, цепляясь за обрывки ощущений. В висках стучало, в глазах темнело, из носа хлынула кровь, горячая и густая. За считанные секунды его скрутили, связали руки и ноги, заковали в цепи.

— Вызывай Рошфора, — бросил один из солдат.

Имя прозвучало, как удар.

Доран замер, напрягся, будто само это слово вытянуло из него остатки сил. Незнакомец в маске. Тот, кто убил Савитри.

— Такой шум, что меня и звать не нужно.

Из тени, из глубины коридора, вышел мужчина в маске чумного доктора. Он остановился, глядя на Дорана сверху вниз, и тихо засмеялся.

— Сам Палач пожаловал к нам. Долго же ты меня искал.

Доран дёрнулся вперёд, цепи звякнули, натянулись. Четверо держали его крепко, не давая даже шанса приблизиться.

Рошфор присел перед ним, на расстоянии — ровно таком, чтобы чувствовать контроль и не рисковать.

Доран посмотрел на него исподлобья.

— Боишься меня?

— Вдруг покусаешь. Заражусь ещё чем-нибудь.

— Не стоит переживать. — голос Дорана стал тише, но опаснее. — Я перегрызу тебе глотку до летального исхода. Никакая зараза уже не будет волновать.

— Страшно... — Рошфор склонил голову. — И что же нам с тобой делать? Убил четверых солдат английской армии, ворвался туда, куда тебе запрещено. Мой господин так переживал, что не сможет посадить тебя в темницу из-за потерянного приказа... а ты решил сам подписать себе новый. Молодец. Хороший пёс. Цербер Дюжины сам пришёл.

— Хватит! — женский голос прозвучал резко, почти как удар.

Из темноты вышла она — мантия, венецианская маска, уверенная походка, не терпящая возражений.

— Миледи... — Рошфор сразу поднялся.

— Господин Басу... — произнесла она ровно, обращаясь к Дорану.

— Незнакомка... — он мягко усмехнулся, несмотря на цепи.

Рошфор перевёл взгляд с одного на другого, слишком внимательно, слишком настороженно.

— Господин осведомлен, что Палач знает о твоём существовании? Какая неосторожность, Миледи.

Она не ответила словами. Кинжал оказался у его шеи мгновенно.

— Хочешь ему рассказать?

— Не посмею. — ответил он с натянутой улыбкой под маской.

— Чудно.

Она убрала клинок так же быстро, как достала его, и повернулась к Дорану.

— Господин Басу, наш господин вас ожидает. Прошу, следуйте за мной. Рошфор, убери лишние глаза. Охрана — тела.

Доран тихо усмехнулся.

— А она здесь главная.

Рошфор недовольно цыкнул, но подчинился, как и остальные. Через мгновение они остались одни.

♫58 Она наклонилась чуть ближе, её голос стал тише.

— Он тебя убьёт. Но перед этим... ты знаешь. Без пыток не обойтись.

— Базовый минимум для Баксли, — закатил глаза Басу.

Она замерла на долю секунды.

— Догадался всё же.

— Твои подсказки...

— Молчи и иди. — в её голосе впервые прозвучало раздражение. — Ты сам подписал себе приговор. Я пыталась помочь.

Он шёл молча, не сопротивляясь, позволяя вести себя по коридорам, которые становились всё уже, всё холоднее. У двери кабинета её сменила охрана. Она вошла первой. Его ввели следом через пол минуты.

Внутри было тихо. По правую руку от барона стоял Рошфор. По левую — она. (кат-сцена 20)

— Рад тебя видеть, Доран... — голос прозвучал медленно, почти лениво. Барон откинулся в кресле, скрестив руки. — Добро пожаловать.

Доран поднял взгляд.

— Барон Артур Баксли... стоило догадаться раньше.

— И всё же... — Баксли чуть улыбнулся. — Теперь, когда ты знаешь, кого вы называли предателем, как же иронично звучат твои слова, которые ты сказал мне тогда. Но если я узнаю, что ты обидел хоть одну из моих девочек... — его голос стал тише, холоднее, — я найду тебя. И закончу то, что не завершил двадцать лет назад. Ты ведь так говорил, верно?

— Личная месть? — процедил Доран, сжимая челюсть до боли.

— Отчасти. — Баксли пожал плечами. — Только Кайрас. Камал. Савитри.

Каждое имя ударило, как нож.

— И всё же, Доран... — он чуть наклонился вперёд. — Я тебе благодарен. То, что Кристиан сжёг приказ на твою казнь и Миледи не смогла его найти, немного испортило мои планы. Но ты пришёл сам. Сделал то, на что я даже не рассчитывал. Хотя... ты не меняешься. Всё такой же импульсивный.

— Что за одержимость мной? — голос Дорана стал хриплым. — Не можешь забыть, что не смог меня одолеть тогда?

— Может быть. — Баксли усмехнулся. — Но теперь всё будет иначе. Как и тогда... ты будешь наблюдать. Из темницы. Как рушится твой мир.

Глаза Дорана вспыхнули ненавистью. В этот раз он действительно ошибся.

— Рошфор. В темницу. И узнайте, насколько он и его друзья продвинулись.

Рошфор кивнул. Цепи звякнули, когда Дорана подняли и повели прочь.

Подвалы парламента встретили его холодом и сыростью.

Когда дверь за ними закрылась, в кабинете стало тихо. Миледи выдохнула — глубже, чем позволяла себе при других. Она медленно стянула капюшон, сняла маску, позволяя волосам свободно упасть на плечи. Маску она повесила на пояс, не глядя. Некоторое время она молчала, глядя на закрытую дверь.

— Один вопрос... — наконец произнесла она, не оборачиваясь. — Что вы собираетесь с ним сделать? ♫

000

Её временем всегда была ночь. Не просто потому, что в это время становилось меньше людей и, следовательно, меньше свидетелей — хотя и это было важно, — а потому, что сама тьма была ей ближе, понятнее, почти роднее, чем дневной свет. В ночи легче было раствориться, стать не фигурой, а движением, не человеком, а тенью, скользящей вдоль стен и крыш. Это была её стихия, её территория, где она ориентировалась безошибочно, словно читала пространство так же легко, как другие читают строки текста. Годы двойной жизни научили её этому — не только скрываться, но и существовать сразу в нескольких ролях, не смешивая их, не давая им разрушить друг друга.

Для предателей дюжины она была воплощением страха. Не своим собственным — она никогда не стремилась к этому — а отражением того страха, который каждый из них испытывал перед её господином. Она была его тенью, его голосом, его волей, проявленной в действиях.

У её господина никогда не было детей — по крайней мере, в привычном смысле. Были лишь те, кого он выбрал, кого вырастил, в ком взрастил нужные ему качества, как садовник, терпеливо формирующий форму дерева. Если Кристиан де Клер стал воплощением честности и преданности — прямой, почти болезненной в своей принципиальности, — то она была его отражением с другой стороны: его Миледи де Винтер, холодной, безжалостной, лишённой привязанности. Преданность де Клера была направлена на его убеждения, на его выбор, на собственную правду. Её же преданность была иной — более простой и потому более опасной. Она была направлена на барона. На его цель. На его месть. И в этом не было колебаний. Она была предателем. Она стояла среди них, говорила с ними, знала их слабости, их страхи, их привычки — и в то же время никогда не была с ними. И это было её главным отличием.

Тёмные, плотные шторы закрывали окна и балконы детской спальни, словно сама комната была изолирована от остального мира, спрятана не только физически, но и символически. Секрет. Один из тех, за которые платят жизнью. Она медленно покачивала колыбель — движения были точными, почти механическими, но в них не было грубости. Напротив, они были аккуратными, выверенными, словно она знала, как обращаться с хрупкостью, даже если сама не была её носителем. Мягкий свет свечей под разноцветными куполами освещал комнату приглушённо, не нарушая сна ребёнка. Лишь с открытого балкона тянуло прохладой ночного воздуха, внося в эту замкнутую тишину лёгкое движение. Шаги она услышала заранее.

Они приближались по коридору — быстрые, сбивчивые, полные тревоги. Миледи наклонилась и взяла ребёнка на руки, так же спокойно, как если бы делала это каждый день. Без лишних эмоций. Без спешки.

Дверь распахнулась. В комнату вбежала испуганная Маниш Банерджи. Она резко остановилась, словно наткнулась на невидимую преграду, и её сердце, казалось, ударилось о рёбра, когда взгляд упал на ребёнка в руках той, чьё имя в их доме произносили шёпотом.

— Госпожа... — голос её дрогнул. Она всегда называла её так. Не из уважения — из страха. Потому что знала, на что та способна. Потому что понимала: перед ней не просто женщина, а представитель воли их господина. Барон Баксли знал страхи каждого из них. Умел давить на них, умел превращать их в инструмент. Но страх Маниш был иного рода — более тихий, более глубокий. Она боялась не наказания. Она боялась, что он узнает. Узнает о секрете, который они скрывали в этих стенах, особенно в этой комнате, последний год. О секрете, который сейчас находился в руках Миледи.

Санджив Банерджи. Рождённый в тайне шесть месяцев назад. Он был их спасением — и их страхом. Радостью для родителей, потерявших ребёнка. Парвати... её имя всё ещё звучало в этом доме, но уже без ответа. Та ночь в горной резиденции — огонь, крики, смерть — забрала её. И потому нового ребёнка они прятали так тщательно, словно сам факт его существования мог привлечь беду. Они боялись, что род Банерджи оборвётся, исчезнет, растворится в истории.

— Милый мальчик. — голос Миледи прозвучал холодно, почти равнодушно, когда она взглянула на Маниш.

— Ч-что вы хотите?.. — Маниш дрожала, как лист под порывом ветра. Она не сделала ни шага вперёд, боясь, что любое движение может стать ошибкой. В её голове лихорадочно перебирались воспоминания: что они сделали не так? Где оступились? Что могло вызвать недовольство господина? Они ведь рассказали всё. О том, что Дивия Шарма стала регентом. О том, почему ей пришлось это сделать. О попытке Золотого Дуэта сместить её, прикрывшись придуманным правилом о необходимости брака.

— Скрывать что-то от моего господина — неправильно. — Миледи говорила спокойно, почти буднично. — Он может счесть это за неповиновение. А его благосклонность... теряется легко.

— Прошу... — голос Маниш стал тише, почти сорвался. — Не троньте его. Он невинное дитя. Мы сделаем всё. Скажем всё.

— Я знаю. — ответ был коротким.

Они были слабы. Не по природе — по состоянию. Страх уже сделал своё дело: сломал, размягчил, превратил в нечто податливое, как глина, которую можно формировать. Страх — величайшая слабость. И Миледи это знала лучше других.

— Завтра вы пустите слух. — продолжила она. — О Дубеях. Сделайте так, чтобы люди начали задаваться вопросом: почему Рам Дубей почти не появляется в храме, и почему его обязанности исполняет старший наследник Тхакуров.

— Рам Дубей?.. — Маниш растерянно моргнула. — С ним что-то не так?

— Он потерял благосклонность Темной Матери год назад.

Она произнесла это так же спокойно, как говорят о погоде. Глаза Маниш расширились. Шок, страх, осознание — всё смешалось. Даже несмотря на их ненависть к Дубеям, она понимала, что это значит. Это не просто удар по Дубеям. Это начало конца для всей Бенгалии.

Миледи тихо усмехнулась. Словно всё происходящее с дюжиной — за исключением Дубеев — не было тем же самым крахом. Эгоизм ослепляет. Всегда.

Спустя несколько минут она уже покидала резиденцию семьи Банерджи. Ночь приняла её обратно так же легко, как и отпустила — без следа, без звука, оставляя за собой лишь последствия, которые проявятся не сразу, но неизбежно.

Резиденция семьи Шарма. Следующая ночь.

Деви спала тяжело и беспокойно, словно даже во сне её не отпускал гул шахт — глухой, давящий, въедающийся в кости. Её тело ныло от усталости, пальцы всё ещё помнили холод камня и грубость инструментов, а дыхание было прерывистым, будто она продолжала работать даже во сне. За окном уже давно опустилась ночь, густая, вязкая, как смола, и только редкий ветер шевелил занавеси, пропуская в комнату полосы тусклого света.

Сквозь эту тяжёлую дрему сначала пробился звук — тихий, настойчивый, почти отчаянный. Затем — прикосновение.

— Госпожа... госпожа, проснитесь. — голос Айшварии дрожал, и в нём не было ни привычной мягкости, ни терпения. Только страх.

Деви резко открыла глаза, словно её выдернули из воды. Несколько секунд она просто смотрела в потолок, не понимая, где находится, пока реальность не обрушилась на неё сразу — тяжестью, холодом, предчувствием беды.

— Что... — голос у неё был хриплым, сонным. — Что случилось?

Айшвария уже отступала к двери, не дожидаясь, пока она окончательно придёт в себя.

— Вам нужно спуститься. Сейчас.

Никаких объяснений. Только эта короткая фраза и взгляд, который Деви слишком хорошо знала. Сердце неприятно сжалось. Она поднялась почти машинально, на ходу накидывая на плечи ткань, даже не заметив, как дрожат её руки. Пол под ногами казался холоднее обычного, а тишина дома — слишком плотной, будто все звуки намеренно прятались, ожидая, когда она спустится вниз.

Лестница показалась длиннее, чем обычно. И уже на середине она поняла — что бы ни произошло, это не просто тревога. Это что-то хуже.

Внизу её ждала Сарасвати. Та стояла неподвижно, будто вырезанная из камня, но в глазах... в глазах было то самое. Тот самый взгляд, который Деви не могла забыть, даже если бы захотела. Она уже видела его однажды. В тот день, когда Сара пришла к ней, не замечая ничего вокруг, и сказала, что Радху забирают. Тогда этот взгляд означал конец чего-то. Сейчас — он означал начало катастрофы.

— Сара... — Деви спустилась медленно, но голос её уже напрягся. — Что случилось?

Сара не ответила сразу. Она будто пыталась собраться, но слова застревали где-то внутри, ломаясь о страх и злость.

— Его... — она резко выдохнула, сжав пальцы так, что побелели костяшки. — Дядю... посадили.

Тишина стала звенящей, словно звук разорванной струны ситары.

— Куда? — тихо спросила Деви, хотя уже знала ответ.

— В темницу парламента.

Эти слова прозвучали почти шёпотом, но ударили сильнее крика. Деви замерла на месте.

— За что?

Сара подняла на неё глаза, и в них было не только страх — ещё и ярость, беспомощная, глухая.

— Говорят... — она усмехнулась, но эта усмешка была болезненной. — Говорят, он пытался напасть на барона.

— Пытался? — Деви резко вскинула голову. — Или они так сказали?

— А это уже не имеет значения, — отрезала Сара, голос её стал жестче. — Все решили, что это правда.

Несколько секунд Деви просто стояла, не двигаясь. Мысли начали складываться слишком быстро, слишком чётко, и от этого становилось только хуже. Парламент. Темница. Барон Баксли.

Она медленно вдохнула, чувствуя, как внутри поднимается холод.

— Нет... — тихо произнесла она, больше для себя. — Нет, это плохо. Это очень плохо.

Сара сделала шаг к ней.

— Деви, скажи, что мы можем что-то сделать.

Но Дивия не ответила сразу.

Перед глазами вспыхнул старый приказ, сохраненный Кристианом. Тогда у них был шанс. Сейчас... нет.

И Деви слишком хорошо знала, что стоит за холодной вежливостью и безупречными словами Баксли. Она знала, насколько глубока его ненависть к Дорану. И самое страшное — это было взаимно. Неужели это было причиной по которой он туда пошел?

— Может стоит написать лорду де Клера в Англию? Он и его связи...

— Кристиан больше не сможет просто так вмешаться, — наконец сказала она, медленно, тщательно подбирая слова. — Не сейчас.

— Но он же... — Сара запнулась. — Он же не позволит—

— Это не тот случай, Сара, — резко перебила её Деви, и в голосе прозвучала сталь. — Сейчас у руля нашей страны Баксли, а поступок Дорана это... повод.

Она сделала паузу, затем добавила тише.

— Им нужен был повод.

Сара отступила на шаг, словно эти слова физически ударили её.

— Ты хочешь сказать, что это... специально?

Деви посмотрела на неё прямо.

— Я хочу сказать, что теперь у них есть всё, чтобы избавиться от него официально.

Тишина снова накрыла комнату, но теперь она была другой — не пустой, а наполненной страхом, который уже невозможно было игнорировать.

Сара медленно покачала головой.

— Нет... нет, мы не можем просто стоять и ждать.

— Мы и не будем, — ответил Эрит, выходящий из коридора, — Утром поедем к Баксли.

000

Они выдвинулись на карете, и сразу за ними, на почтительном расстоянии, тронулись двое стражников — не столько как защита, сколько как знак. Дивия взяла их с собой не из страха и не из расчёта на силу, а ради той самой видимости серьёзности их намерений. Это было заявление, пусть и тихое: они пришли не просить, но и не сражаться, ведь сражаться с генерал-губернатором было бы не просто глупо — это было бы бесполезно. Один неверный шаг, одно резкое слово, и она оказалась бы рядом с Дораном без возможности что-либо изменить. Сейчас её цель была предельно ясной, почти болезненно простой в своей однозначности: вытащить его. Любой ценой, кроме той, что уничтожит всё остальное.

Дорога тянулась медленно, как будто само утро пыталось их задержать. Поместье Баксли находилось в самой отдалённой части английского района — за холмом, где ветер всегда был чуть холоднее, и за небольшим лесом, который днём казался безобидным, а ночью превращался в тёмную преграду, шепчущую о чужом присутствии. Колёса кареты глухо стучали по дороге, лошади шли ровно, и в этом ритме Дивия раз за разом прокручивала в голове возможные исходы. Вариантов было много. Выходов — почти ни одного. Ясно было лишь одно: на амнистию рассчитывать не стоило. Доран и Баксли — они враги. Это не менялось ни при каких обстоятельствах, даже если сейчас ситуация казалась странным исключением из всех правил. Бывали моменты, когда даже хищники отступали — у воды, у источника, где на короткое время устанавливался негласный порядок. Но Доран... Доран не просто подошёл к воде. Он перешёл её. Сам. Осознанно. И теперь стоял по другую сторону, там, где правила уже не действовали. Но почему? Этот вопрос не давал ей покоя.

— Иллиас, — наконец произнесла она, не отрывая взгляда от темнеющей линии леса впереди, — мы говорили с тобой касаемо предателя.

Он лениво повернул голову в её сторону, но в глазах мелькнуло внимание — острое, цепкое, как всегда скрытое за напускной небрежностью.

— Я помню, — протянул он. — Думаешь, наш Палач решил сыграть в героя и напал, потому что был уверен, что барон и есть тот самый предатель?

Дивия чуть кивнула, не сразу, будто сама не до конца доверяла этой мысли, но и отмахнуться от неё уже не могла.

Иллиас коротко усмехнулся, но без привычной насмешки — скорее с холодной оценкой ситуации.

— Тогда будем честны, — добавил он спустя мгновение, — шансы вытащить его оттуда... ничтожны.

Он сделал паузу, позволяя словам осесть между ними, а затем чуть наклонился вперёд, и в его голосе появилась та самая интонация, которая всегда предвещала что-то опасное.

— Но мы можем добиться встречи. Или...

— Или? — Дивия повернула к нему голову, уловив в его выражении ту самодовольную, почти игривую улыбку, за которой обычно скрывались самые безумные идеи.

— Или прокрасться в парламент.

Ответ не прозвучал сразу. Тишина в карете стала плотной, как воздух перед грозой. Дивия смотрела на него несколько секунд, будто взвешивая не саму идею, а последствия, которые неизбежно последуют за её принятием.

— Нет, — наконец сказала она. Спокойно, четко и без колебаний.

Доран был важен — слишком важен. Для неё, для их союза, для всего, что они пытались удержать от окончательного распада. Но именно поэтому она не могла позволить себе потерять ещё кого-то. Ни Иллиаса. Ни любого другого, кто сейчас стоял рядом с ней не из страха, а по выбору. Сейчас каждый человек в их союзе был не просто союзником — он был частью хрупкого равновесия, которое держалось на пределе. Отправить кого-то «менее значимого»? Мысль сама по себе была ложной. Здесь больше не было лишних. Поэтому Эрит и Сара не поехали к барону. Сара бы не сдержала свою ярость, потому Эрит остался с ней, чо помочь ей рассеять ненужные эмоции.

Она медленно выдохнула, отводя взгляд в сторону, туда, где тени деревьев уже сливались в сплошную черноту. Возможно, за последний год в ней действительно что-то изменилось. Возможно, это была паранойя, но она ощущала это почти физически — как невидимые руки, как шёпот за спиной, как взгляды, которых она не видела, но точно знала, что они есть. Словно чьи-то злые языки, чьи-то чужие решения уже сомкнулись вокруг неё кольцом, стягиваясь всё сильнее, всё ближе к горлу. И любое неверное движение могло стать последним.

— Мы не будем играть по их правилам, — тихо добавила она, больше себе, чем Иллиасу. — Ни сегодня.

Карета остановилась у поместья барона, скрытого за плотной линией деревьев, будто сам дом не желал быть найденным раньше времени. Оно не поражало размерами, не стремилось к величию — напротив, в его сдержанности чувствовалась та самая опасная уверенность, которая не нуждается в демонстрации силы. Свет рассвета поднимался из-за холма медленно, почти лениво, пробиваясь сквозь ветви и ложась на фасад мягкими, золотыми полосами, создавая на стенах узоры, похожие на трещины света в старом стекле.

Иллиас вышел первым, подал Дивии руку, и она приняла её без лишних слов. Он тут же оказался за её спиной, почти вплотную, как тень, которая не отстаёт ни на шаг. Стоило им сделать несколько шагов к дому, как ощущение наблюдения стало почти осязаемым. Шторы едва заметно колыхнулись. В одном окне мелькнул силуэт. В другом — задержался взгляд, слишком долгий, чтобы быть случайным. Дом уже знал о них.

— Кажется, будет весело, — ухмыльнулся Иллиас, чуть склонив голову, будто приветствуя невидимую публику.

Дивия посмотрела на него и ответила такой же тонкой, почти хищной улыбкой — не весёлой, но уверенной.

— Надеюсь, — тихо произнесла она.

Они подошли к двери. Тяжёлая, тёмная древесина, холодная металлическая рукоять. Дивия постучала — медленно, размеренно, трижды, позволяя каждому удару прозвучать до конца, словно это был не просто стук, а объявление о прибытии. Она глубоко вдохнула и скрестила руки на груди. Иллиас за её спиной казался выше, чем был на самом деле — не из-за роста, а из-за той неподвижности, в которой читалась готовность к любому исходу. Её взгляд стал жёстким. Холодным. Таким, каким его видели немногие. (кат-сцена 21)

Дверь открылась почти сразу. Служанка замерла на пороге, и на мгновение её лицо потеряло всякое выражение, прежде чем его сменил испуг — быстрый, искренний, почти детский.

— Мы к барону Артуру Баксли, — спокойно произнёс Иллиас, не давая ей времени на вопросы.

— Д-да... секунду... — она поспешно отступила, — я сообщу о вашем визите. Можете подождать в гостевом зале.

Она пропустила их внутрь, но когда за Дивией и Иллиасом вошли двое стражников, её дыхание на секунду сбилось, и она тяжело сглотнула, будто только сейчас осознала, кого именно впустила. Они прошли за ней по коридору, где пол был отполирован до зеркального блеска, а воздух пах чем-то лёгким — цветами, возможно, или дорогими маслами, которые пытались скрыть старую сырость здания.

Гостиная встретила их мягким светом и странной, почти неестественной тишиной. Дивия села в кресло, закинув ногу на ногу, занимая пространство так, будто оно уже принадлежало ей.

Иллиас остался стоять рядом, слегка отойдя в сторону, его взгляд скользнул к окну, за которым открывался внутренний сад — аккуратный, выверенный, почти слишком идеальный, чтобы быть живым. Служанка поспешно удалилась, почти сбежала, и её шаги быстро затихли где-то в глубине дома.

— Неужели мы такие страшные? — Иллиас повернулся к Дивии и состроил нарочито печальное лицо, театрально опустив уголки губ.

Дивия лишь закатила глаза, опуская руки на подлокотники.

— Ты — безусловно, — сухо ответила она, но в голосе на секунду мелькнула тень живого.

Её взгляд скользнул по комнате. Столик. Шахматы. Недоигранная партия. Фигуры стояли так, будто игроки прервались не по своей воле — или же партия была оставлена в момент, когда исход уже был ясен, но признать его никто не решился. И на мгновение реальность дрогнула. Перед глазами всплыло другое место. Другой стол. Другие фигуры. И то самое утро, когда всё изменилось — когда она впервые узнала, что Камал... не был тем, кем казался. Ощущение тогда было таким же. Тишина. Предчувствие. И понимание, что игра уже давно идёт не по её правилам.

Видение рассеялось так же внезапно, как и возникло — его разорвал звук шагов, ровных, неторопливых, но слишком уверенных, чтобы принадлежать кому-то из слуг. В проёме двери появился барон.

— Госпожа Шарма, господин Каттассери.

— Барон... — Деви поднялась с кресла, выпрямилась, скрестив руки за спиной, словно возвращаясь в ту роль, в которой не было места ни сомнениям, ни воспоминаниям.

Он выглядел так же, как всегда — безупречно собранным, сдержанным, с тем спокойствием, за которым пряталась не слабость, а привычка контролировать всё, вплоть до дыхания окружающих.

— Рад видеть вас здесь, — произнёс он мягко, почти гостеприимно. — Не хотите отведать завтрак вместе со мной? Время раннее, ваш визит стал... неожиданностью.

— Откажемся, — ответила Деви без колебаний.

Лёгкая пауза. Он кивнул, словно именно такого ответа и ожидал.

— Тогда пройдемте в мой кабинет. Но прошу... стражу оставить здесь или снаружи. Мои слуги не привыкли к подобного рода визитам.

Он указал рукой вглубь коридора.

— Конечно, — спокойно ответила она.

Дивия коротко кивнула стражникам, и те, не задавая вопросов, развернулись и вышли, оставляя их втроём — без лишних глаз, без лишнего шума.

Они поднялись по лестнице. Шаги глухо отдавались в тишине дома, коридор тянулся узким светлым туннелем, где утренний свет уже успел проникнуть сквозь высокие окна, ложась на пол длинными полосами. Когда они вошли в кабинет, служанка, находившаяся внутри, почти вздрогнула, быстро опустила голову и поспешно выскользнула наружу, словно боялась остаться здесь дольше, чем позволено. Барон занял своё место за столом. Дивия и Иллиас сели напротив. Несколько секунд тишины.

— Думаю, для вас не является тайной причина нашего визита, — начал он, сцепив пальцы.

— Было бы сложно не догадаться, что вы желаете... — он едва заметно усмехнулся, — «освободить» господина Басу. Я прав?

— Верно, — ответила Деви. — Мы понимаем, что поступок господина Басу был...

— Был актом нападения на должностные лица, — перебил он спокойно, но с нажимом.

— Да, но...

Он не дал ей договорить.

— Но вы надеетесь на амнистию, — продолжил он, словно озвучивая заранее подготовленный сценарий. — На прошлые поступки господина Басу правительство уже закрывало глаза — из-за времени, прошедшего с тех событий, его ссылки в Клифаграми и... весьма послушного поведения там.

— «Конечно. Или потому, что вы не нашли приказ на его казнь, что хранился у Офелии...» — холодно отозвалось в её мыслях.

Но вслух она сказала другое.

— Мы просим провести над господином Басу суд, — её голос стал твёрже, — с присутствием представителей народа, членов Дюжины и, разумеется, членов парламента.

Барон замолчал. И это молчание длилось чуть дольше, чем следовало. Он ожидал просьбы, мольбы или глупой попытки давления, но не этого.

— Я отправлю запрос в Великобританию, — наконец произнёс он.

— Хорошо, — коротко ответила Деви.

Она понимала: это не решение. Это отсрочка. Но сейчас время было единственным, на что они могли рассчитывать. Она чувствовала — не предполагала, а знала — что предатель готовит финальный ход. Последний. Решающий. И в той суматохе, в том хаосе, который неизбежно последует, у неё появится шанс вызволить Дорана.

— Господин Каттассери, — вдруг произнёс барон, переведя взгляд на Иллиаса, — не могли бы вы оставить нас с госпожой Шарма наедине?

Дивия на секунду нахмурилась. Короткий взгляд на Иллиаса. Кивок. Он понял без слов и вышел.

Дверь за ним закрылась. Барон поднялся из-за стола и подошёл к окну. Молчание повисло тяжёлым, почти вязким слоем, хотя он и был инициатором, первой заговорила она.

— Прошу прощения за бестактность... — тихо произнесла Деви, — но есть ли новости из Англии? От лорда де Клера?

Этот вопрос жил в ней уже несколько месяцев. С той самой ночи, когда она читала его дневник и внутри поселилась тревога, которая отказалась уходить.

— К сожалению, нет, — ответил барон. И солгал. — Указом короля связь между странами была приостановлена. Я получаю лишь распоряжения парламента. И те... становятся всё реже.

— Благодарю.

Она опустила взгляд.

— И вы простите меня за бестактность, госпожа Шарма, — продолжил он после паузы, — я понимаю ваше... беспокойство за моего крестника.

Слово «крестника» прозвучало почти слишком мягко.

— Но вы можете поехать в Великобританию и узнать всё лично. Я обещаю, что с господином Басу ничего не случится в ваше отсутствие. Как и с домом Шарма.

В его словах было две лжи и одна правда. К её возвращению всё было бы закончено и все были бы мертвы. Но он понимал и иное. Спасти Кристиана заточением в Тауэре, он не смог и потому пытался спасти то, что тот любил. Её. Он смотрел на неё — растерянную, впервые за долгое время лишённую той уверенности, которая делала её опасной.

Он понимал, что это — единственное, что он может сделать для Тиана и памяти о нем. Нечто большее? Нет, но хотя бы это. Это было мелочью в его грандиозном плане, судьбу которую он мог изменить. Но это предложение возникло лишь тогда, когда ему сообщили о смерти Кристиана в Тауэре.

Носил ли барон траур? Сожелел? Невинная душа, что погибла от его рук. Если смерть Николаса много лет назад была необходимой и он не мог поступить иначе, только если бы знал заранее о таком исходе, то не позвал бы его с собой на войну, но с Кристианом он думал, что успел. Успел не сделать его смерть необходимой, убрать его до того, как он бы преградил ему путь, но все же.. его крестник умер от ран, которые он ему нанес.

Барон знал, что не искупит вину перед богом и телом Кристиана, поэтому хотел спасти то, что Кристиан любил больше всего.

— Прошу прощения, барон... — тихо произнесла она. — Я вынуждена отказаться, — её голос был ровным. Слишком ровным. — Благодарю за предложение.

Она поднялась. Взгляд в пол.

— До свидания.

И вышла.

Когда дверь за ней закрылась, мир словно потерял глубину. Звуки стали глухими. Цвета — блеклыми. Она шла, не чувствуя шагов. Не зная, правильно ли поступила, но понимая одно — иначе она не могла. Шесть лет. Шесть лет войны, которую она ведет и конец ей был уже близко. А значит, и их пути... с Кристианом... уже были определены. Нить, вышитая Махакали, не допускала узлов по желанию.

Внизу её ждал Иллиас. Он сразу увидел. Не спросил. Просто подошёл ближе и мягко, почти осторожно, обнял её за плечи, ведя к карете. Она не сопротивлялась. Села. Он — следом.

— Он предложил мне поехать в Англию, — тихо сказала она, глядя перед собой. — От Кристиана нет никаких вестей, и я...

— Согласилась? — спокойно спросил Иллиас.

Она медленно покачала головой.

— Близится то, чего мы все боялись, — прошептала она. — То, к чему готовились. Я не могла поступить иначе.

— Деви... — он не стал спорить. Не стал убеждать. Просто пересел ближе и крепче обнял её. Она приняла это. Без слов. Без попытки отстраниться. Внутри неё было пусто. Пугающе пусто. Как будто она уже сделала выбор, за который придётся платить жизнью. И, возможно, где-то глубоко, там, куда она сама боялась смотреть, последним, почти запретным желанием было не победить. А просто... оказаться в его объятиях. Хотя бы один раз. Перед тем, как всё закончится.

Два дня до убийства дюжины в парламенте. Ночь.

♫59 Миледи стояла позади барона в порту города Даймонд-Харбор, на высоком каменном балконе, откуда открывался вид на тёмные, неспокойные воды и на пристань, наполненную гулом, металлом и чужими голосами. Снизу, под этим холодным утренним небом, выгружались военные, наёмники — люди без лиц, без имён, прибывшие со всех уголков страны и за её пределами, словно сама земля извергала их, подчиняясь чьей-то воле. Скрипели трапы, глухо ударялись о дерево ящики с оружием, звенели цепи, перекликались команды — и всё это сливалось в единый, тяжёлый гул, похожий на предсмертное дыхание. Это были похороны Индии. Не торжественные, не оплаканные — безмолвные, холодные, как приговор, который уже вынесен, но ещё не приведён в исполнение.

Со дня на день мир должен был перевернуться, разорваться на «до» и «после», и всё, что казалось незыблемым, должно было рухнуть, рассыпаться в пыль под тяжестью чужой воли. То, к чему так стремился её господин... и она сама. Всё это — годы, кровь, убийства, тени, что тянулись за ними — должно было наконец обрести форму, стать явью, неотвратимой, как восход.

Она смотрела вперёд, но её взгляд был пустым, будто за линией горизонта не было ничего — ни будущего, ни смысла. Девушка шла к этому годами, не оглядываясь, не позволяя себе сомнений, отсекая всё лишнее, как отсекают больную плоть. Но сейчас... Сейчас в ней что-то изменилось. Нет — ей казалось, что изменилось. Или, возможно, это было нечто, что всегда жило в ней, просто до этого момента не имело права голоса. Она ждала этот день. Представляла его десятки раз — в деталях, в красках, в ощущениях. В её воображении он был наполнен триумфом, холодной, выстраданной гордостью, ощущением завершённости пути. Но реальность оказалась иной. Ни радости, ни гордости. Лишь пустота — ровная, глухая, затягивающая, как тёмная вода.

Когда вся армия барона собралась и выстроилась перед балконом, ряды людей сомкнулись в чёткую, выверенную линию, словно единый организм, подчинённый одной воле, он приблизился к перилам на несколько шагов. Его фигура выпрямилась, плечи расправились, руки сомкнулись за спиной — жест, в котором было столько же власти, сколько и уверенности в неизбежности происходящего. Он сделал глубокий вдох, словно вбирая в себя этот момент, этот воздух, эту власть. Его план, выстроенный с холодной тщательностью, длиной более чем в двадцать лет, был близок к исполнению. Его глаза искрились — не безумием, нет — чем-то гораздо более опасным. Гордостью.

Когда Рошфор и остальные доверенные люди Баксли завершили построение, пересчитав всех по военным правилам, убедившись, что ни один винтик в этой огромной машине не выпал, барон медленно сглотнул и начал речь, которую, казалось, носил в себе долгие годы, выверяя каждое слово.

— Этот день войдёт в историю. Его будут помнить через много лет. Молодые будут спрашивать про этот день, — его голос разнёсся над площадью, чёткий, выверенный, почти торжественный. — Сегодня вершится история, и вы вошли в неё. Пять тысяч лет индийский народ удерживал власть на этой земле. Подумайте об этом... — он сделал паузу, позволяя словам впитаться, осесть в их сознании, — но через два дня эти тысячелетия канут в небытие. Их никогда не было. Мы вершим историю.

Снизу поднялся гул — бравые голоса, одобрительные крики, звук, в котором не было сомнений, только готовность следовать за тем, кто дал им цель. Барон повернул голову к Миледи и молча кивнул. Едва заметное движение. Но для неё — приказ. Тот самый, который он отдал три недели назад. Тот, о котором она не забывала ни на мгновение. Миледи на секунду застыла, и это было едва уловимо — пауза, которую никто, кроме неё самой, не заметил. Затем она кивнула в ответ и быстрым, почти резким шагом направилась прочь, не позволяя себе ни одной лишней мысли.♫

Она села в седло и направила лошадь в сторону Калькутты. Ветер бил в лицо, развевал ткань мантии, дорога тянулась под копытами, сливаясь в бесконечную линию. Четыре часа пути растянулись в нечто вязкое, лишённое времени — только ритм движения, дыхание, и мысль, от которой она не могла избавиться.

Под утро она пересекла территорию парламента, где воздух уже был пропитан чем-то тяжёлым, напряжённым, словно само здание знало, что скоро станет местом, где решится слишком многое. Она направилась вниз — в подземные сооружения, в темницы, стены которых впитали крики, кровь, слёзы и боль, накопленные годами, если не десятилетиями. Приказ был ясен, как день. Она должна была убить Дорана. И ей этого не хотелось.

Это была правда, от которой она не могла отвернуться, как бы ни пыталась.

Она видела, как Баксли посылал к нему десятки людей — не для допроса, не ради информации, а просто... чтобы ломать. Чтобы проверять границы человеческой выносливости. Чтобы насытиться чужой болью, как чем-то необходимым. И сейчас ей предстояло сделать то, что он не сделал сам. Поставить точку.

Она шла вперёд по узкому коридору, где факелы отбрасывали дрожащие тени на стены, и впервые за долгие годы её шаги не звучали уверенно.

♫60 До того, как дверь в темницу с протяжным, почти живым скрипом отворилась, Доран лежал на холодном каменном полу, впитавшем в себя годы — если не века — чужой боли, крови и безмолвных признаний, вырванных силой. Его запястья и лодыжки сковывали тяжелые металлические цепи, звенья которых врезались в кожу при каждом едва заметном движении, оставляя за собой сырую, воспалённую плоть. На лице застыли тёмные сгустки засохшей крови, треснувшие, словно старая краска, и каждая попытка пошевелиться отзывалась тупой, вязкой болью, расходящейся по телу. Дыхание было тяжёлым, рваным, с хрипом — таким, будто каждое мгновение вздоха проходило сквозь острые осколки; казалось, рёбра действительно были сломаны, и лёгкие царапались о них изнутри, медленно, мучительно, с каждым вдохом напоминая ему о том, что он всё ещё жив.

За время заточения он потерял счёт дням — или, возможно, у него его просто отняли. Баксли, с присущей ему холодной методичностью, позаботился об этом: здесь не было ни смены света, ни звуков внешнего мира, лишь бесконечная ночь, прерываемая шагами, криками и болью. Время растворилось, превратилось в вязкую массу, в которой невозможно было различить ни начало, ни конец. И всё же Доран упрямо держался за себя — за то, что ещё оставалось от него. Он не позволял боли стать единственным, что его определяет.

На грани между жизнью и смертью его удерживали мысли — хрупкие, ускользающие, размывающиеся под натиском агонии, но он вновь и вновь собирал их, словно рассыпающийся пепел, заставляя себя помнить. Савитри... Кайрас... Камал... Деви... Рам... Кристиан... Сарасвати... Радха... Иллиас... Амрита... Эрит... Видия...

Каждое имя было якорем, вонзающимся в него глубже, чем цепи, но именно они не давали ему утонуть. Он должен был выжить. Должен был — не ради себя. Ради них. Ради того, что ещё можно было спасти, если он не сломается здесь, в этой темноте.

Когда дверь в темницу всё же распахнулась, свет факелов из коридора ворвался внутрь резко, почти жестоко, разрезая тьму на части. Доран инстинктивно зажмурился, лицо его едва заметно дёрнулось от боли, будто сам свет причинял ему страдание. Несколько долгих секунд он не мог открыть глаза — не потому, что не хотел, а потому что не мог. Когда же он всё-таки заставил себя взглянуть вперёд, сквозь мутную пелену перед глазами, он увидел её. Она стояла над ним. Силуэт, очерченный огненным светом, казался почти нереальным — словно видение, порождённое усталостью и болью. В её руке был меч, и лезвие его было испачкано кровью, ещё тёмной, не успевшей засохнуть. Капля медленно сорвалась вниз и разбилась о камень рядом с его лицом. (кат-сцена 22)

— Пришла меня убить? — он слабо ухмыльнулся, и эта улыбка больше напоминала тень прежней насмешки, чем её саму.

— Таков приказ, — ответила она ровно, но в её голосе, едва уловимо, скользнуло нечто чуждое холодной уверенности — неуверенность, сомнение... или то, что она не позволяла себе назвать.

Он смотрел на неё снизу вверх, долго, пристально, словно пытался запомнить каждую деталь, скрытую за маской.

— Тогда позволь увидеть твой лик, моя незнакомка...

Она медленно покачала головой, и это движение было почти мягким, почти человеческим. Затем она опустилась перед ним на колени, так близко, что он мог услышать её дыхание — ровное, но чуть глубже обычного.

— Так и должно всё было закончиться, верно? — тихо произнесла она, и в этих словах не было насмешки, только усталость, накопленная за годы.

— Верно, — он прикрыл глаза на мгновение, будто принимая эту мысль. — Красивая бы получилась история... о Палаче и той, кто его одолела.

— С нашей самой первой встречи ты знал, что останется кто-то из нас.

— Я надеялся на обоих, — ответил он почти шёпотом.

Она тихо усмехнулась, но в этом звуке не было прежней игривости — лишь тень того, кем она когда-то была.

— Я предлагала уйти.

— Никто из нас не мог это сделать, моя незнакомка, — он открыл глаза и посмотрел прямо на неё. — Мы оба преданы своим убеждениям... и своим цепям.

На секунду — короткую, почти несуществующую — между ними повисло молчание, тяжёлое, как сама эта темница, наполненное всем тем, что не было сказано.

А затем... Через несколько минут в залах парламента стих любой звук, словно кто-то невидимый сжал горло самому зданию, и раздался одинокий, разрывающий тишину истошный крик Палача. ♫

----------

Дорогие читатели, поздравляю вас со знаменательной датой. Два года с выхода первой главы фанфика. Что ж, я надеюсь, что глава вам понравилась, ведь со следующей начинается полноценный финал истории. Хотя только год назад закончился второй акт. Думаю, что это единственное, что я могу сказать, чтобы обойтись без спойлеров, но так же, я подготовила для вас небольшой подарок в честь такой даты - это трейлер к финалу истории. Надеюсь, что он вам понравится. Буду безумна рада увидеть ваши отзывы на главу и на трейлер. Спасибо за два года вместе, ваша Мишель.