Кали: И вспыхнет пламя

— «Это человек, с которым нельзя играть — он всегда видит дальше других.»

Д'Артаньян о Кардинале Ришелье «Три Мушкетера».

Для него ничто и никогда не имело большего значения, чем страна. Не просто слово, не географическое очертание на карте — а живая, тяжёлая, хранящая свою историю сущность, требующая преданности, крови и безусловного подчинения. Любовь к Великобритании, вера в её силу, в её непогрешимость и право вершить судьбы других была в нём не чувством — догмой, вшитой глубже, чем инстинкт самосохранения.

Балы, приёмы, позолоченные залы, наполненные смехом и запахом духов, — всё это скользило мимо него, не оставляя ни следа, ни интереса. Аристократический статус был лишь оболочкой, удобной, но вторичной. Куда важнее были холодные рукопожатия в стенах парламента, сухие, выверенные слова, произнесённые под сводами Букингемского дворца, награды, отлитые в металле и признании. Куда значимее — звание генерал-майора Британской армии, выстраданное не честолюбием, а дисциплиной, и служба у наследника престола — Эдуарда VII, рядом с которым решались не судьбы людей, а судьбы эпох.

Баксли был женат. Факт, лишённый тепла. Он никогда не подавал ей руки без необходимости. Никогда не искал её взгляда в зале, полном людей. Никогда не запоминал оттенок её голоса, потому что не считал это нужным. Она существовала — как подпись под документом, как печать, без которой нельзя продвинуться дальше. Не более. Не менее. Необходимость, продиктованная не им, но системой, в которой он существовал и которой подчинялся. И всё же, даже принимая её как часть своей жизни, он не понимал — искренне не понимал — зачем. Человек склонен к чувствам. А чувства — это слабость. Это колебание руки перед выстрелом. Это сомнение в момент приказа. Это память, которая мешает забывать лица тех, кто должен быть забыт. Если у военного есть семья — у него появляется то, что можно отнять. То, за что он будет бояться. А страх — роскошь, недопустимая для тех, кто обязан идти до конца. Но это был приказ. А приказы не обсуждаются. Он исполнил его так же, как исполнял всё в своей жизни — без лишних слов, без внутреннего шума, без попытки переосмыслить. С точностью, доведённой до автоматизма. С холодом, который не оставлял места ни для сомнений, ни для сожалений. Он всегда исполнял приказы. Так нужно. Так его учили — с юности, с первых лет, когда из мальчика вытравливали всё человеческое, оставляя лишь форму, наполненную долгом. Так он жил. Не отклоняясь. Не оглядываясь. Не позволяя себе роскоши быть кем-то большим, чем инструментом в руках Империи.

Таково начало истории патриота своей страны — барона Артура Баксли. Человека, чьи решения двигались, как ходы в безупречно просчитанной шахматной партии, где каждая фигура имела цену, а каждая жертва — смысл. Невинные люди. Слово, к которому он никогда не относился серьёзно. Невинность — это лишь точка зрения, удобная для тех, кто не понимает масштабов игры. В его мире не было невинных — были лишь полезные и мешающие. И если вторые исчезали, это не считалось потерей.

Может ли он устроить геноцид? Да, но он не был расточителен. Он не верил в хаос. Каждое действие должно было быть оправдано, каждая смерть — необходима. Массовость без цели была для него признаком слабости, а не силы. И всё же...

Однажды его сердце сковала боль. Не метафорическая. Не мимолётная. Настоящая. Та, что не поддаётся приказам.

***

Баксли редко позволял себе роскошь размышлений о прошлом. Он считал это занятием излишним, почти бесполезным — уделом тех, кто не способен двигаться вперёд без оглядки. Прошлое имело ценность лишь в одном случае: если в нём можно было отыскать ошибку, разобрать её по частям и больше не допустить. Всё остальное — слабость. Всё остальное — избыточная память, мешающая действовать.

И всё же... он помнил. Помнил слишком ясно, слишком точно, словно каждое мгновение было выгравировано не в сознании — в кости.

Долгие годы его считали лишь молчаливой, почти раздражающей тенью лорда де Клера. Сухим приложением к его имени. Это повелось ещё с детства — с тех времён, когда различия между ними бросались в глаза настолько резко, что вызывали недоумение.

Николас был светом. Открытый, живой, с лёгкой, почти беспечной улыбкой, он легко входил в разговоры, в сердца людей. Люди тянулись к нему, как к теплу. Он умел смеяться — искренне, громко, не скрывая эмоций. Он умел жить.

Артур же— нет. Замкнутый, сдержанный, всегда будто бы стоящий в стороне от происходящего, он наблюдал. Анализировал. Запоминал. Его молчание казалось тяжёлым, его присутствие — излишне строгим. Там, где Николас чувствовал, Артур рассчитывал.

И всё же — они дружили. Без объяснений. Без попыток оправдаться перед окружающими. Им было безразлично чужое непонимание, чужие взгляды, чужие шёпоты за спиной. Артур был у Николаса. Николас был у Артура.

Два брата — не по крови, а по чему-то куда более прочному, что не нуждается в доказательствах.

Барон помнил волнение названного брата на балу дебютанток — редкое, почти трогательное состояние для человека, привыкшего к вниманию. Тогда, в свете свечей, среди шелеста платьев и приглушённого гула голосов, Николас выглядел иначе. Слишком внимательным. Слишком сосредоточенным. Перед встречей с ней. С юной баронессой.

Это была история, достойная Шекспира — не театральная, не вымышленная, а живая, развернувшаяся в самом сердце викторианской эпохи, среди строгих правил и негласных войн.

Род де Клеров — нормандская династия, некогда державшая в руках больше земель, чем любой другой аристократический дом Англии. Века разделили их владения, но не влияние. Оно не угасло — напротив, возрождалось вновь и вновь, подобно фениксу, с каждым поколением благородных наследников, рождавшихся под их гербом. И Николас был достойным продолжением этого рода.

Род Вестминстеров был иным. Жёсткий, непреклонный, построенный на правилах, которые не подлежали обсуждению. Чистота английской крови — и тени, о которых не говорили вслух. Незаконнорождённые дети, существование которых признавалось, но никогда — не прощалось до конца.

Из этого рода происходила Каталина Фицкларенс, баронесса Тьюксберри. Дочь Джорджа Августа Фредерика Фицкларенса — незаконнорождённого сына короля Вильгельма IV.

Старая неприязнь между родами тянулась из глубины веков. Никто уже не мог точно сказать, где именно она зародилась — в политике ли, в предательстве ли, в амбициях ли королей. Но она существовала. Тихая. Упрямая. Живая.

И всё же Баксли стал свидетелем её конца. Безумно влюблённый Николас — и холодная, почти недосягаемая Каталина. Каждую ночь пятницы он приходил к ней. Взбирался по лианам на её балкон, оставляя букеты цветов и записки, написанные его рукой — небрежной, но искренней. В них были стихи. Были поэмы. Были слова, которые не позволено было произносить вслух.

А внизу, в тени, ждал Артур. Всегда. Молча. Наблюдая. Запоминая.

Он помнил их свадьбу. Вестминстерское аббатство, наполненное светом и голосами. Сотни приглашённых. Тысячи — нет, десятки тысяч — людей на улицах Лондона, жадно ловящих каждый момент этого союза, который казался не просто браком, а событием для всей Империи. Красивое. Символичное. Почти идеальное. (кат-сцена 12)

Что касалось самого Баксли? Его свадьба была иной. Военная. Чёткая. Лишённая всего лишнего. Без избыточной пышности. Без ненужных слов. И... без нечто ненужного для рожденных под высокими титулами. Без счастья. Без тревожного ожидания. Без внутреннего движения, которое он однажды видел в глазах Николаса. Долг велел — он исполнил, но долг не велел чувствовать. Не велел желать. Не велел иметь детей. И он подчинился даже в этом.

Артур помнил рождение сына Николаса. Помнил крестины. Помнил, как держал ребёнка на руках — слишком осторожно, будто это было не дитя, а нечто хрупкое и чуждое его миру. И даже тогда... ничего. Ни вспышки тепла. Ни намёка на привязанность. Лишь факт.

Он наблюдал, как мальчик рос. Как Николас старался проводить с ним каждую свободную минуту, как в его взгляде появлялось то, чего Баксли никогда не испытывал — мягкость, которая не ослабляла, а, напротив, делала его сильнее.

Артур был рядом. Не частью семьи, но и не посторонним.

И где-то глубоко — слишком глубоко, чтобы признать — он это ценил.

Он помнил утро перед походом на войну. Помнил тишину.

Помнил, как его взгляд остановился на портрете семьи де Клер.

Портрет, выполненный в лучших традициях викторианской эпохи, сохранил точность деталей, но вместо холодного порядка в нём витала редкая, почти осязаемая любовь — та, что не каждому дана. На глубоком, бархатистом фоне выстроились трое, и каждый из них был частью гармонии, а не строго выверенной композиции.

Женщина — около тридцати лет — сидела в резном кресле с высокой спинкой. Её осанка всё так же была прямой, но в жесте рук, сложенных на коленях, чувствовалась мягкость и покой. Платье из тёмного шёлка с тонкой вышивкой и кружевом у воротника подчёркивало изысканность, но теперь оно стало частью тепла, а не отчуждённого статуса. Лицо женщины светилось внутренним спокойствием; взгляд, направленный чуть в сторону, был наполнен тихой радостью, пониманием и любовью к тем, кто рядом. В нём угадывалось счастье, которое не нуждается в словах.

Мужчина — тридцати трёх лет — стоял рядом, чуть позади, но теперь его присутствие не обозначало иерархию, а защищающую силу. Военный мундир сидел безупречно, линии строгого кроя гармонировали с мягкостью его жеста: рука в перчатке покоилась на спинке кресла так, что почти касалась женщины, словно невидимо удерживая её рядом. Его лицо, хоть и серьёзное, светилось теплотой; взгляд прямо вперёд был внимательным, но теперь не холодным, а полным гордости за семью и благодарности за этот редкий дар — любовь, данную в своё время.

Мальчик — семи лет — стоял между ними, чуть впереди, но его маленькая рука уверенно лежала на колене матери, как знак доверия и беззаветной радости. В аккуратном костюме с высоким воротником он выглядел серьёзным, но в глазах сверкала детская искренность и счастье быть рядом с теми, кто любит его без условий. Его взгляд был внимательным, но не настороженным — он учился любить и быть любимым, а не соответствовать чужим ожиданиям.

Свет мягко падал с одной стороны, выхватывая лица и создавая лёгкое сияние на одежде и коже. Он согревал, делал контуры мягкими, словно подчёркивая присутствие невидимой, но ощутимой любви. Это был не портрет порядка. Это был портрет счастья.

Семья, застывшая не ради статуса — а ради редкой, настоящей любви. (кат-сцена 13)

♫50 В этот момент — в комнате отдыха второго этажа — всё будто затаилось. Воздух стал плотнее, тяжелее, словно сам дом знал: это прощание не должно было звучать громко. Тёплый свет камина мягко ложился на стены, на резные панели, на лица — слишком спокойные для тех, кто стоял на грани разлуки.

Кристиан стоял, уткнувшись отцу в живот, сжимая пальцами ткань его мундира. Слишком крепко для ребёнка. Слишком отчаянно для того, кто ещё не до конца понимает, что значит война. Он был красив и статен в своей форме — маленькая, почти безупречная копия взрослого мужчины, — но в этом моменте оставался лишь сыном.

— Папа, зачем тебе уезжать?

Голос прозвучал приглушённо, сломано, будто сам не хотел покидать безопасную тишину этой комнаты.

— Чтобы защитить нашу страну, её интересы.

Ответ был ровным. Почти выученным. Таким, каким и должен быть.

Но не тем, который хотелось услышать.

— Я не хочу, чтобы ты уезжал... Я буду скучать.

Теперь он не пытался казаться сильным. Не пытался держаться. Его слова были простыми — и потому болезненными.

Граф медленно опустился на одно колено, оказываясь с ним на одном уровне. Рука легла на плечо сына — тяжело, уверенно, но с той осторожностью, которая бывает только у тех, кто боится сломать не тело, а душу.

— И я... — его голос стал мягче, живее. — Но так нужно. Не пройдёт и месяца, как мы вернёмся с победой. Обещаю тебе привезти что-нибудь с фронта.

Он говорил уверенно. Как будто сам в это верил.

— Привези себя. — голос Каталины прозвучал тихо.

Слишком тихо.

Она стояла чуть поодаль, как того требовал этикет, но её присутствие ощущалось сильнее, чем чьё-либо ещё. Её лицо оставалось сдержанным, почти неподвижным, но в этой неподвижности уже не было прежней холодности — только напряжение, сдерживаемое усилием воли.

Её сын не понимал войны. В нём была лишь жажда быть рядом с отцом, ловить его взгляд, слышать его голос.

Каталина же знала. Слишком хорошо знала, что скрывается за словом «фронт» и потому её просьба была единственной честной.

Николас мягко улыбнулся — той улыбкой, которую она знала лучше всех.

— Обещаю вернуться целым и невредимым. — он задержал взгляд на ней, чуть дольше, чем следовало. — Сразу же после возвращения... я обещаю, мы с вами поедем в Германскую Империю.

Словно это могло уравновесить уход. Словно это могло удержать. Он снял со своего пальца перстень. Тяжёлый. Холодный. С гербом, впитавшим века.

— Этот перстень передавался в нашей семье старшему сыну от отца. — он вложил его в ладонь Кристиана. — Я передаю его тебе, Кристиан... как обещание того, что я вернусь.

Мальчик смотрел на него внимательно, слишком внимательно для своих лет.

— Береги его. Береги маму... и наше графство. Что станет с нашими подданными, если мы с Артуром уедем? Остаёшься только ты.

Шутливые слова, которые легли на плечи ребёнка. Он принял, словно это была истина.

Кристиан кивнул, сжав перстень в руке. Потом аккуратно повесил его на цепочку на шее — слишком большой для его пальца, но слишком важный, чтобы не носить.

— Иди вниз. Артур хотел с тобой поговорить перед отъездом.

Кристиан снова кивнул, подошёл ближе. Крепко обнял отца — коротко, но так, будто запоминал это прикосновение. И, резко отвернувшись, побежал вниз. Потому что если бы остановился — не ушёл бы.

Когда его шаги стихли, тишина стала другой. Более тяжёлой.

Николас медленно поднялся и посмотрел на Каталину. Она молчала. Дольше обычного. С того самого момента, как узнала она много и долго молчала.

Он подошёл к ней, осторожно взял её руку и переплёл их пальцы — так, как делал всегда, когда слова казались лишними.

— Прошу... не печалься, моя луноликая графиня.

Она покачала головой едва заметно.

— Нико... — голос дрогнул, но она удержала его. — Прошу. Тебе не нужно идти на эту войну. Зачем?

В этом «зачем» было всё. Страх. Бессилие. Любовь.

Он знал.

— Катали... всё будет хорошо.

Он положил руку ей на щёку, медленно, бережно, будто боялся спугнуть этот момент.

Она прикрыла глаза и позволила себе — всего на мгновение — раствориться в этом прикосновении.

— Я молюсь об этом.

— Я люблю тебя... нашего сына. — его голос стал глубже, почти шёпотом. — Как я могу не вернуться к семье, которая мне дороже всего? Я всё делал для вас. Сделаю и это.

Он чуть ближе склонился.

— Буду писать с фронта сразу же, как появится возможность.

— Не бросай нас, Нико...

— Никогда, мой свет. — он коснулся её лба своим. — Я всегда сдерживаю своё слово. Я вернусь.

Она слабо улыбнулась. Слишком слабо для счастья.

Граф нежно коснулся её губ — медленно, будто запоминая. Не спеша отстранился.

— Каждый день ты будешь получать от меня цветы... чтобы не чувствовала моего отсутствия. Когда вернусь — исполним ещё одну нашу мечту. О большой семье.

— Тиан давно просит о сестрёнке. — она тихо усмехнулась.

— Тогда стоит лишь дождаться меня.

— Тогда теперь стоит лишь вернуться.

Он снова коснулся её губ. Последний раз. Коснулся лбом её лба, задержался на мгновение дольше, чем позволяла выдержка.

Николас любил Каталину. Так, как не любил никого и никогда. Она была рядом с ним всегда — в горе и в радости, в тишине и в шуме светских залов. Поддерживала. Понимала. Позволяла ему быть слабым там, где он не мог позволить себе этого больше нигде. Она родила ему сына. Самого лучшего на свете мальчика. Свет. Продолжение их любви.

Он помнил, как она укачивала Кристиана на руках, тихо напевая колыбельную на немецком. Он стоял тогда в дверях, вернувшись из очередной поездки в Лондон, и не входил — просто слушал её голос, понимая, что именно в этих мгновениях заключено всё, что он когда-либо хотел. Он. Она. Их сын.

Поцеловать мальчика в макушку, когда она укладывает его спать. Поймать её взгляд. Уйти вместе в библиотеку, чтобы выбрать книгу, которую он будет читать ей в комнате отдыха, пока огонь в камине будет тихо потрескивать.

Им не нужно было ничего большего. И, возможно, именно поэтому это было слишком хрупким, чтобы уцелеть.♫

Когда они спустились по главной лестнице, шаги их звучали глухо, утопая в ковре, словно сам дом пытался приглушить неизбежность происходящего. Свет из высоких окон ложился на мраморные ступени холодными полосами, разрезая пространство на тень и золото. Внизу, в холле, их уже ждали.

Кристиан стоял перед бароном, выпрямившись с той старательной серьёзностью, которая бывает только у детей, желающих быть принятыми всерьёз. Он говорил на французском — чётко, аккуратно, с заметным усердием, будто каждое слово было маленькой победой.

Баксли наблюдал за ним с редкой, почти незаметной улыбкой. Не широкой, не тёплой — но живой. Он отвечал на том же языке, спокойно, выверенно, не упрощая речь, не делая поблажек.

— Vous faites de grands progrès, jeune lord.

Кристиан чуть приподнял подбородок, сдерживая довольство.

— Merci, baron.

Артур протянул руку и слегка потрепал мальчика по макушке — жест, который в его исполнении казался почти чуждым, но оттого и более значимым. В этом движении не было привычной строгости. Лишь короткое, почти неосознанное признание.

И именно в этот момент он поднял взгляд. Увидел их. Каталина спускалась под руку с мужем — прямая, безупречная, с той холодной грацией, которая не оставляла пространства для слабости. Её лицо было спокойным, но в этой спокойности уже не было нейтральности.

— Здравствуй, Артур. — холодно произнесла она.

Не приветствие. Констатация.

— Здравствуй, Каталина. — он слабо улыбнулся, почти незаметно, и тяжело сглотнул.

Он понимал. Слишком хорошо понимал, почему её голос стал таким. Каталина никогда не принимала войну. Ни как необходимость. Ни как долг. Ни как честь. Она не понимала патриотизма Баксли — считала его излишним, почти болезненным. Не понимала, зачем в это втягивать Николаса, человека, который не был обязан. Который мог остаться. Но не остался. Потому что его позвали. Потому что это был Артур.

— Я пойду проверю лошадей. Скоро будем выезжать. — голос Николаса прозвучал спокойно, но в этой спокойности была спешка — не наружная, внутренняя.

— Хорошо. — ответил Баксли.

Кристиан мгновенно сорвался с места, почти бегом догоняя отца. Ему нужно было ещё немного времени. Ещё несколько слов. Ещё одно мгновение рядом.

Дверь за ними закрылась. И тишина, оставшаяся после, стала острой. Каталина не отрывала взгляда от двери. Секунда. Другая.

И только потом — ее голосозвучил главную просьбу, которое скрывало ее молчание эти недели:

— Верни моего мужа живым, Артур.

Он медленно вдохнул.

— Каталина, это война. Нет никаких гаран..

— Это твоя война, Артур.

Она повернулась к нему резко. Слишком резко для её привычной ей сдержанности.

— Ты позвал Нико с собой, зная, что он тебе никогда не откажет. — её голос стал тише, но от этого — только опаснее. — Делает всегда и всё ради других. Не думая о себе.

— Каталина...

— Нет.

Одно слово. Чёткое и окончательное.

— Тебе стоит идти на войну не с мыслью о победе для страны. — она сделала шаг ближе. — А с мыслью о том, что ты обязан вернуть отца своего крестника живым.

Пауза. Короткая.

— Иначе я сделаю так, что твоя жизнь станет адом.

Она не повышала голос. Ей это было не нужно.

— Николас — самое дорогое, что есть у меня и у Тиана. — её взгляд стал прямым, жёстким. — Я не прощу тебе его смерть.

Слова падали тяжело. Не как угроза. Как приговор.

— Помни... благодаря кому ты вернул титул барона Хартфорда. И возможность быть кем-то большим, чем просто солдат.

Челюсть Баксли сжалась. Медленно. До боли.

Она была права. Каждое её слово — точное, как удар. И именно поэтому он не ответил резко. Не позволил себе злость. Потому что за её словами стояло не желание ранить. А страх потери.

Николас был тем, кто был рядом всегда. Тем, кто не требовал объяснений. Тем, кто видел в нём не инструмент, не офицера, не барона — а человека. Тем, кто оставался. Братом. Не по крови. По выбору. И Артур не хотел его потерять. Не мог. Но война не спрашивает. И в этом была единственная правда, которую он не мог озвучить вслух.

***

Афганистан никогда не был для них страной. Он был линией. Прослойкой. Живым щитом, который должен был принять на себя первый удар, если он последует. Между Британской Индией и Российской империей лежала не просто территория — напряжение. Тихое, вязкое, почти осязаемое. Лондон боялся не войны как таковой. Он боялся движения. Медленного, неотвратимого продвижения русских на юг — к Кабулу, а затем дальше, через горные перевалы, туда, где начиналась Индия. Там, где Империя была уязвима.

Афганистан должен был оставаться между. Непокорённым — но управляемым. Независимым — но удобным.

Когда в 1878 году русская миссия была принята в Кабуле, это было не просто дипломатическое событие. Это был сигнал. Холодный. Чёткий.

Когда британская миссия была отвергнута — это стало оскорблением.

Публичным. Ощутимым. Непростительным. Эмир Шер Али пытался лавировать — как и положено правителю, зажатому между двумя империями. Он не выбирал сторону. Он пытался выжить между ними, балансируя, отступая, выжидая. Но для Империи подобное поведение не было стратегией. Это было вызовом.

Отказ — означал неповиновение. Неповиновение — означало необходимость ответа. Лондон не мог позволить себе выглядеть слабым. Ни перед Россией. Ни перед Индией. Ни перед самим собой. И потому в ноябре 1878 года британские колонны пересекли границу.

Тяжёлые сапоги ступили на чужую землю с уверенностью тех, кто заранее назвал это решение необходимостью. Не для завоевания. Для контроля.

Так они говорили. Так это звучало в докладах, в парламентских речах, в аккуратно сформулированных приказах.

Контроль. Стабильность. Защита интересов. Слова, за которыми пряталась истина. Все понимали. Это была ложь. Отъявленная. Холодная. Выверенная. Потому что Империи не входят в чужие земли ради контроля. Они входят — чтобы остаться.

Месяц спустя. Осень 1878 года.

Афганская земля встретила их не враждебностью — а равнодушием. Сухой ветер скользил по каменистой почве, поднимая пыль, которая оседала на мундирах, на оружии, на лицах, стирая различия между офицерами и рядовыми быстрее, чем это могла сделать сама война.

Английские военачальники остановились со своими отрядами в западной провинции, разбив лагерь — большой, выверенный, организованный до последней детали. Ряды палаток тянулись ровными линиями, словно попытка навязать порядок месту, которое никогда не подчинялось ничьей воле. Это была одна из центральных точек британской армии в этой войне.

Костры ещё тлели после утреннего построения. Лошади нервно перебирали копытами. В воздухе стояло напряжение — не явное, но ощутимое, как перед грозой. Баксли стоял перед солдатами. Прямо. Неподвижно. Как будто был частью этого лагеря, его опорой.

— Сегодня первый день, как правительство Великобритании официально объявило о начале войны. — его голос звучал чётко, без колебаний, разрезая шум ветра. — Моё имя — бригадир Артур Баксли.

Он не повышал тон. Ему это было не нужно.

— Позади меня стоят ваши непосредственные военачальники, чьим приказам вы должны беспрекословно подчиняться.

Он сделал короткую паузу.

— Генерал-лейтенант Альберт Браутер.

Мужчина вышел вперёд. Спокойно и уверенно. И только те, кто знал — знали, что это имя не принадлежит ему. Что за ним скрывается не просто офицер, а член королевской семьи, вынужденный на время отказаться от собственного имени ради выживания. Парламент решил, что так будет безопаснее. На войне даже кровь не защищает.

— Майор Добене. Полковник де Клер. Лейтенант Бэкхем.

Каждое имя звучало, как отметка. Как точка невозврата.

— Сейчас пройдёт распределение. В зависимости от того, как вы показали свои способности за последние две недели в лагере. Двадцать пять человек — в отряде каждого главнокомандующего. Пять — в личном подчинении.

В толпе прошёл лёгкий шум.

— Что означает личное подчинение? — подал голос один из солдат. Его английский был тяжёлым, ломаным, но понятным.

Баксли перевёл на него взгляд. Коротко. Оценивающе.

— Вы будете отвечать за постоянное сопровождение и защиту главнокомандующего. — пауза. — Если думаете, что условия будут лучше — нет. Лучшие показатели означают больше дел и больше ответственности.

Тишина не продержалась долго.

— Ага. А сами будут жить в привычных хоромах и пить чай в пять часов.

Фраза прозвучала резко, почти насмешливо, разрезав строй.

На мгновение — напряжение. Руки ближе к оружию. Взгляды — жёстче. Николас де Клер едва заметно усмехнулся.

— Кто это сказал? Два шага вперёд.

Из толпы вышел парень. Щетина, усталый взгляд, в котором, однако, не было страха — только вызов. Он смотрел прямо, не отводя глаз, будто заранее был готов к последствиям.

— Представься.

— Камал Рай. — коротко. — От своих слов не отказываюсь.

Николас спрыгнул с небольшой трибуны, оказавшись с ним почти на одном уровне.

— Индия... — он слегка склонил голову, будто пробуя это слово на вкус. — Наши условия ничем не отличаются от ваших, рядовой.

Его голос был спокойным, но в этой спокойности чувствовалась сталь.

— На войне все равны. Умирать от пуль и ранений одинаково больно, — короткая пауза. — Мы отличаемся лишь в одном. Мы отдаём приказы. Вы — исполняете.

Он сделал шаг ближе.

— На нашей форме есть погоны. На вашей — нет.

Тишина стала плотнее.

— Кто-нибудь из вас читал произведения о трёх мушкетёрах?

Многие промолчали. Кто-то отвёл взгляд. Кто-то просто не понял.

— Один за всех и все за одного. — он произнёс это почти мягко. — Такова суть. И именно этого мы будем придерживаться здесь.

Он выпрямился. — Так точно.

Ответ прозвучал уже увереннее.

— Чудесно. — Николас бросил короткий взгляд на Баксли. — Артур, продолжай.

Распределение началось. Имена. Шаги вперёд. Короткие приказы. Судьбы, решающиеся за секунды. Камал Рай, по просьбе Николаса, оказался в его специальном отряде. Не из снисхождения. Из интереса. Острый язык. Прямой взгляд. Такие люди либо ломаются первыми, либо становятся опасными. Николас хотел понять — к каким он относится. Баксли наблюдал. Молча фиксируя. Он никогда не строил планов на войну. Считал это самой грубой ошибкой, на которую способен человек. Война не подчиняется расчётам. Не следует логике. Не оставляет места для уверенности. Планы — это иллюзия контроля. А иллюзии на войне стоят слишком дорого. Иногда — жизни.

Три британские армии вошли в Афганистан через перевалы. Хайбер. Куррам. Болан. Три направления. Три линии давления. Три уверенных шага Империи, которая привыкла, что её присутствие само по себе означает исход. Они шли по камням. Острым. Неровным. Чужим.

Ветер бил в лицо — не просто холодный, а резкий, почти жестокий, словно пытался остановить, предупредить, вытеснить обратно. Он резал кожу, сушил губы, забивался в глаза пылью и песком. Здесь не было мягкости. Не было уступчивости.

Здесь не было ничего, что можно было бы подчинить легко. Они шли по земле, которая уже однажды дала ответ в 1842 году. Земле, которая не просто приняла британскую армию — а поглотила её. Память об этом не исчезла. Её не озвучивали вслух, но каждый офицер знал. Каждый солдат — чувствовал. И всё же они шли. Потому что приказ не оставляет места для воспоминаний.

Сражения были. Короткие. Разрозненные. Сопротивление казалось слабым — почти неубедительным. Как будто противник отступал не из страха, а по расчёту. Уходил, не ввязываясь, не удерживая позиции, не пытаясь выиграть здесь и сейчас. Это настораживало. Но не останавливало. Шер Али бежал. Правитель, который ещё недавно пытался балансировать между двумя империями, исчез, оставив за собой пустоту, которую нужно было заполнить.

Его сын — Якуб-хан. Он не воевал. Он подписал Гандамакский договор в 1879 году. Бумага, на которой судьба страны была сведена к нескольким пунктам. Британия получала контроль над внешней политикой Афганистана. Кабул открывался. В самом сердце чужой столицы размещалась британская миссия — символ присутствия, контроля, победы. Империя получила то, за чем пришла. Или так казалось.

Лондон принял это как завершение. Как итог. Как подтверждение своей силы и правоты. Доклады были спокойными. Формулировки — уверенными. Война считалась законченной. Но Афганистан не был покорён. Он просто замолчал. И в этом молчании было больше угрозы, чем в любом сражении. Империя сочла войну завершённой.

Это была ошибка.

27 мая 1879 года.

Лагерь отмечал победу. Не шумно — но напряжённо, почти жадно, будто каждый из присутствующих пытался ухватиться за это чувство, пока оно не исчезло. Костры горели ярче обычного, скотч, привезённый ещё в начале войны, наконец открыли. Бутылки переходили из рук в руки, смешиваясь с усталостью, с облегчением, с тем странным состоянием, когда человек уже не верит до конца, что всё действительно закончилось.

Скоро домой. Слово, которое звучало слишком часто. Слишком уверенно.

Николас стоял в стороне — у полуразрушенной стены, чьи камни ещё хранили следы недавнего боя. Тень от огня едва касалась его лица, оставляя его почти полностью в темноте. Он не улыбался. Не пил. Не смотрел на остальных. Усталость войны легла на него тяжело — не физически, глубже. Он убил слишком многих. Слишком легко это стало происходить. И именно это пугало больше всего. Ему казалось, что всегда можно найти другой выход. Всегда. Любой, кроме убийства. Но война не оставляет выбора — она лишь создаёт иллюзию, что он был. В его руке была фотография. Небольшая. Потёртая по краям. Сделанная пять лет назад. Каталина. Кристиан. Он сам. Светлый момент, застывший в бумаге, который теперь казался почти нереальным. Он скучал. Не громко. Не отчаянно. Тихо. Так, как скучают те, кто привык терпеть.

Пока Николас позволял своему отряду редкие вечера отдыха — особенно в дни, которые совпадали с датами, важными для него самого — днями рождения Каталины и Тиана, — Баксли никогда не позволял себе подобного. Он был воином. До конца. Без исключений.

— Николас? — голос за спиной.

Он резко обернулся, рука сама легла на рукоять меча. Инстинкт. Рефлекс. Последствие войны.

— Луи...

Мужчина подошёл ближе, с той усталой, но живой улыбкой, которую ещё не смогла стереть даже война.

— Скоро вернёмся домой, — сказано легко. Как надежда.

— Надеюсь... — тихо ответил Николас.

— Что пишет Мария?

— Сын поступил в пансионат в Лондоне. Офелия занялась балетом и музыкой... — в голосе Луи мелькнула гордость. — Такая уже взрослая.

Николас слабо усмехнулся.

— Мы не видим, как растут наши дети.

— Да... — Луи кивнул, и его взгляд на мгновение стал тяжёлым. — Пошли ради них... а вернёмся — и они могут нас не узнать.

Пауза. Короткая. Но слишком честная.

— Рад, что не я один от этого страдаю.

Он провёл рукой по лицу.

— Слава, почёт, медали... а смысл? Я убил слишком многих, Николас. Я лишал детей родителей... как я буду смотреть своим детям в глаза?

Николас опустил взгляд на фотографию. Они все убийцы. Просто одни это осознают. Другие — нет и придают как обыденность.

— Я тоже думал об этом... — тихо произнёс он. — Вчера подписали договор. Пара месяцев пути — и мы дома. Я хочу забыть это всё.

— Я тоже... но...

Николас поднял взгляд.

— Но?

— Артур сегодня отправил письмо в парламент. Наши войска остаются.

Тишина. На секунду. Но в этой секунде что-то изменилось. В глазах Николаса вспыхнула злость. Резкая. Живая. Он ничего не сказал. Просто развернулся и пошёл. Быстро.

Через несколько минут он уже ворвался в палатку Баксли.

— Как ты мог отправить письмо, не посовещавшись с офицерами? — голос был сдержанным, но в нём уже чувствовалась граница. — Артур, хватит войны. Мы победили. Что ещё нужно?

Баксли стоял у умывальника, протирая лицо полотенцем. Медленно. Спокойно. Словно разговор уже был предсказан.

— Мы должны удостовериться, что взяли полный контроль над Афганистаном. — он бросил полотенце в сторону. — Я порекомендовал тебя на пост генерал-губернатора.

— Не посоветовавшись со мной?

— Пост высокий. — сухо. — Что тебя не устраивает?

— Я хочу увидеть свою семью.

Ответ прозвучал резко. Честно.

— После установления контроля они могут переехать сюда.

Пауза. И в этой паузе — непонимание.

— Артур... — Николас сделал шаг ближе. — Ты совсем обезумел от войны?

Его голос стал тише. Но опаснее.

— Я хочу домой. Эта война была нужна только тебе. Я был глуп, соглашаясь на неё ради тебя. Мне не нужна власть и статус, как тебе.

Баксли резко поднял взгляд.

— А чего ты ожидал, Нико? — голос впервые сорвался. — Что мы приедем — и народ сдастся без боя? — он сделал шаг вперёд. — Я — офицер английской армии. Я исполняю приказ.

— А я отправлю запрос на отставку. Через месяц. Когда прибудет гонец.

— Твоё право. — коротко. холодно. — Не ожидал от тебя такого.

— Ты считаешь меня предателем? — Николас усмехнулся, но в этом не было веселья. — Господи, Артур... Очнись. Это война. Никакие завоевания не стоят смертей сотен тысяч.

Он не стал ждать ответа. Просто развернулся и вышел.

К костру он вернулся уже тогда, когда почти все разошлись. Веселье стихло. Остались лишь редкие голоса, приглушённые, усталые.

Он сел на бревно. Смотрел в огонь. Долго. Молча. Пламя трещало, пожирая древесину так же, как война пожирает людей — без разбору.

— Видел, что вы не ели, Николас.

Камал. Он протянул ему миску с едой.

— Спасибо, рядовой.

— Четвёртый полностью сформированный отряд у барона... — Камал сел рядом. — Но мы остались в том же составе у вас. — короткая пауза. — Это многое говорит.

Николас слабо усмехнулся.

— Я всегда старался уводить вас от опасности. Понимал, что у вас есть семьи. Родители. Дети.

— В этом и отличие вас от барона. — спокойно ответил Камал. — У вас есть семья. А у него — медали.

— Проникся англичанами?

— Только вами. Если бы не ваш приказ — я бы умер месяц назад.

Николас посмотрел на него. Внимательно.

— Один за всех и все за одного.

— Как вы и говорили.

Они говорили ещё немного. О простом. О пустяках. Не касаясь того, что болит. Но даже это было важно. Николасу было важно.

Через полчаса к нему подошёл Баксли. Сел рядом. Не сразу заговорил.

— Прости.

Слово прозвучало тихо. Неуверенно. Почти непривычно.

— Я не могу отменить отправленное сообщение. — пауза. — Но попрошу для тебя отпуск. Если к тому времени война не закончится.

Николас не сразу ответил. Смотрел на огонь. Потом — чуть повернул голову.

— Спасибо.

И впервые за этот вечер на его лице появилась лёгкая улыбка. Слишком слабая, чтобы быть радостью. Но достаточная, чтобы остаться человеком.

Но обещанию не суждено было быть исполненным.

В сентябре 1879 года афганские солдаты восстали. Британская миссия во главе с сэром Пьером Каваньяри была вырезана до последнего человека. Не дипломатический инцидент. Не мятеж. Резня.

Лондон ответил быстро. В Кабул вошли войска генерала Баксли. Начались показательные казни. Подозреваемых вешали. Деревни наказывали. Но каждая казнь рождала ещё одного врага. Земля начинала гореть под ногами оккупантов.

Зимой 1879 Кабул был осаждён восставшими. Британцы укрылись в Шерпурском кантонменте. Снег ложился на мёртвых, как равнодушное прощение. Восстание подавили. Но оно показало главное: Афганистан нельзя «умиротворить» одним договором. Здесь нет центра. Здесь есть племена, гордость и память.

Когда казалось, что контроль восстановлен, на юге поднялся Аюб-хан — сын Шер Али. Он двинулся к Кандагару. 27 июля 1880 года при Майванде британская армия потерпела сокрушительное поражение. Тысячи убитых. Отступление. Паника. Это было не просто военное поражение. Это было символическое унижение. Именно после Майванда страх в британском командовании превратился в жёсткость.

Кандагар стал последним узлом. Регион кишел племенами, которые поддерживали Аюб-хана — открыто или тайно. Британцы не могли отличить крестьянина от мятежника. Они назначили собрание о планировании дальнейших действий. Многие не могли забыть изуродованных тел товарищей. Кто-то боялся афганцев. Они не выстраивались в ровные линии, они стреляли из-за стен, из ущелий, исчезали в пыли. Империя, привыкшая к фронту, не умела воевать с призраками. После поражения нужно было показать, что Британия всё ещё непоколебима. Страх — самый быстрый инструмент. Если нет центра — наказывают периферию. Сжигают зерно, чтобы лишить мятежников снабжения. Разрушают деревни, чтобы сломать волю. Пока барон плавал в привычных водах, наслаждаясь военной политикой и исходом своих решений, Николас стал тенью самого себя. В регион, где они сейчас обитали редко доставляли письма. Ни одного от Каталины и Тиана, хотя он думал, что она перестала его ждать. Поняла, что он стал там убийцей. Николас просто ждал спасения из его личного ада.

— Предлагаю лишить провизии Кандагар. Если невозможно отличить виновного — наказать среду, в которой он вырос вполне возможно.

Николас и Луи прекрасно понимали, что за формулировкой «лишить снабжения» стояли семьи. За словом «операция» — детские крики. Чистки были стратегией устрашения. Не просто уничтожить врага. Сделать так, чтобы мысль о сопротивлении вызывала ужас.

Палатка едва держала форму под ветром. Песок бился о брезент с сухим, настойчивым шорохом — как будто сама земля пыталась прорваться внутрь. Услышать. Запомнить. Понять, что решают люди, пришедшие её подчинить. Внутри было душно. Запах кожи. Пыли. Потa. Чернил. Воздух стоял тяжёлый, неподвижный — как перед грозой, которая уже началась, но ещё не прогремела.

Карта юга Афганистана лежала на столе. Прижатая ножом. Кандагар был отмечен жирной линией. Красной. Слишком яркой, почти неестественной — как рана, которую не пытаются зашить.

Артур Баксли стоял, склонившись над картой, опираясь ладонями о стол. Его пальцы были неподвижны, но в этом покое чувствовалась власть. Не над людьми. Над решениями. Над тем, что будет дальше.

♫51 Полог палатки захлопнулся за спиной Николаса. Резко. Отрезая шум лагеря. Смех. Голоса. Жизнь. Оставляя только их двоих. И карту между ними.

— Это правда? — спросил Николас сразу. Без приветствия. Без попытки смягчить тон. Голос звучал ровно, но слишком напряжённо, чтобы это можно было не заметить. — Ты собираешься вести колонну через деревни на юге?

Баксли не поднял головы.

— Я уже веду её.

Тишина. Короткая. Но в ней было слишком много.

Николас сделал шаг вперёд.

Песок под сапогом тихо скрипнул — единственный звук, который нарушил неподвижность.

— Это не маршрут. — Пауза. — Это цепь зачисток.

Теперь Баксли медленно выпрямился. Не резко. Не раздражённо. С той холодной точностью, с которой принимают решения, от которых потом невозможно отказаться. Он посмотрел на него. Долго. Оценивающе.

— Ты начинаешь повторяться.

— А ты — заходишь слишком далеко.

Лёгкая пауза. Ветер ударил в брезент сильнее, ткань дрогнула, будто снаружи кто-то провёл по ней ладонью.

— После Майванда мы потеряли людей, да, — продолжил Николас, сдерживая голос. — Но это не даёт нам права превращать всё вокруг в пепел.

— Даёт. — ответ прозвучал спокойно. Почти без усилия.

— Если это удержит Кандагар.

Николас усмехнулся. Коротко. Жёстко. Без тени веселья.

— Ты правда веришь, что страх удержит эту землю?

— Нет.

Баксли сделал шаг к столу. Провёл пальцем по карте, по линии, которая в его сознании уже стала маршрутом, приговором, необходимостью.

— Но он даст нам время. — пауза. — А время — это единственное, что империя умеет превращать в власть.

— Ценой чего?

— Ценой всего, что потребуется.

Слова прозвучали слишком просто. Слишком легко. Как будто речь шла не о жизнях — о цифрах. О перемещениях. О чём-то, что не чувствует.

Николас подошёл ближе. Теперь между ними оставался только стол. Тот самый стол, на котором чужая страна была сведена к линиям и пометкам. (кат-сцена 14)

— Там живут люди, Артур.

— Там живут те, кто кормит наших врагов.

— Ты не знаешь этого.

— Мне не нужно знать.

Пауза. Ветер снова ударил в палатку. Сильнее. Брезент выгнулся внутрь, словно что-то снаружи пыталось ворваться. Свидетельствовать. Николас опёрся руками о стол. Почти зеркально повторяя позу Баксли. Но в его движении не было власти. Только напряжение.

— Это не война, — сказал он тише. — Это страх, замаскированный под стратегию.

Глаза Баксли чуть сузились.

— Нет. Это стратегия, которая учитывает страх.

— Нет. — теперь голос Николаса стал резче. — Это ты боишься. Боишься потерять контроль. Боишься признать, что мы не можем управлять этой страной. И вот тогда — впервые — в лице Баксли что-то изменилось. Не гнев. Хуже. Холод. Тот самый, после которого уже не повышают голос. Потому что решение принято.

— Я не управляю страной, Николас, — произнёс он тихо. — Я обеспечиваю, чтобы она не управляла нами.

Николас выпрямился. Медленно. Как человек, который слышит не слова — приговор.

— За счёт чего? За счёт выжженной земли?

Пауза. Выпрямился Баксли.

— За счёт дисциплины.

— Это не дисциплина. Это уничтожение.

— Это различие имеет значение только для тех, кто проигрывает.

Тишина стала плотной. Тяжёлой. Почти осязаемой. Николас смотрел на него долго. Слишком долго для обычного спора или непонимания. Как будто пытался увидеть — где заканчивается человек, которого он знал почти всю жизнь. И начинается что-то другое.

— Когда ты перестал видеть разницу? — спросил он наконец. — Когда люди стали для тебя... этим?

Баксли чуть наклонил голову. Как будто вопрос его даже не задел.

— Когда понял, что империя не может позволить себе роскошь твоего сострадания.

— Это не роскошь.

— Это слабость.

— Нет, Артур. — голос Николаса стал тише, но жёстче.

— Это единственное, что отличает нас от тех, с кем мы воюем. — пауза. И потом — почти шёпотом, — Если мы это потеряем... за что тогда мы вообще сражаемся?

Баксли смотрел на него спокойно. Почти устало. Как смотрят на человека, который всё ещё верит в то, от чего ты уже отказался.

— Мы сражаемся не «за». Мы сражаемся, чтобы сохранить.

— Что?

Ответ пришёл сразу. Без колебаний.

— Империю.

— Даже если для этого придётся стать чудовищами?

Тишина. Короткая. Но окончательная.

— Империи не судят, — он сделал едва заметное движение плечом. — Их либо удерживают... либо теряют.

Ветер стих. На мгновение стало почти тихо. Почти. Николас отступил на шаг. Медленно. Как человек, который понял что-то окончательное. Не в словах. В сути.

— Тогда это не моя война.

Баксли не двинулся. Не возразил.

— Нет. — его голос был ровным. Почти мягким. Но именно в этом было самое страшное. — Это именно твоя война. Ты просто всё ещё думаешь, что можешь выбрать, как её вести.

И в этом было хуже всего. Потому что Баксли уже сделал выбор. Окончательный. Без возврата. В этот момент для него всё закончилось. Не война. Не кампания. Человек. Друг. Названный брат. Стал переменной. Слабым звеном. Элементом, который может помешать. А значит — подлежит устранению.

Конец. Тихий. Холодный. Не произнесённый вслух. Но уже принятый.♫

Поздней ночью Николас разбудил членов своего специального отряда. Без лишних слов. Без объяснений. Приказ был коротким — почти обрывком: Проснуться. Собраться. В полной тишине пройти к конюшням. Они выдвигаются. Ни цели. Ни направления. Ни причины. И именно это настораживало сильнее всего.

Лагерь спал или делал вид. Тусклые угли костров едва тлели, давая больше дыма, чем света. Где-то слышался кашель, приглушённый разговор, звон металла — но всё это оставалось за пределами их движения. Они шли молча. Тени среди теней. Как будто уже тогда понимали — назад пути не будет. Лошади нервничали. Чуяли. Всегда чуяли раньше людей. Тяжёлое дыхание, перебирание копытами, тихое фырканье в темноте — будто даже животные знали, что эта ночь не такая, как другие. И только когда все собрались, когда каждый стоял у своей лошади, держась за поводья, Николас заговорил. Не громко. Но так, что услышали все.

— Поступил приказ о чистках в деревнях.

Пауза. Никто не перебил.

— Это означает, что наша армия перестанет соблюдать даже видимость приличия, — его голос стал жёстче.— И начнёт убивать детей.

Слова повисли в воздухе. Тяжёлые. Неподвижные. Кто-то отвёл взгляд. Кто-то сжал челюсть. Но никто не ушёл.

— Точный приказ — операция по уничтожению Кандагара. — он сделал шаг вперёд, чуть ближе к ним. — Я не приказываю идти со мной.

Это было главное.

— Потому что моя цель... может перечить вашему мнению.

Пауза.

— Я не осужу.

Он оглядел их. Каждого. Как будто запоминал.

— Моя цель — спасти детей. Вывезти их в соседний город.

Тишина. Та самая, в которой решают. Не словами. Выбором. Солдаты переглянулись. Коротко. Без обсуждений. Без споров. Камал вышел первым. Как и всегда. Спокойно. Уверенно. Без демонстрации. Просто сделал шаг. И этого оказалось достаточно. За ним вышли остальные. Один за другим. Без колебаний.

Два года рядом с Николасом сделали больше, чем любой приказ. Он не просто командовал. Он заслужил не только уважение, но и доверие к его решениям.

— Благодарю. — сказал он тихо, но искренне. Без пафоса. Без лишнего. — Выдвигаемся.

Они сели в седла почти одновременно. Отточенно. Без суеты. Лошади рванули вперёд, будто сами ждали этого момента. Они вышли из лагеря тихо. Незаметно. Как предательство. Как выбор.

Ночной путь встретил их холодом. Резким. Чистым. Ветер бил в лицо, забирался под одежду, словно пытался остановить, вернуть назад. Но они не остановились. Николас ехал впереди. Не оборачиваясь. Но думая. Слишком много. Слишком ясно. Он понимал. Об этом узнают. Не сразу. Но неизбежно. Его лишат звания. Возможно, титула. Имени, которое он носил с рождения. Возможно — большего. Но впервые за долгое время это не казалось страшным. Потому что было хуже. Остаться и продолжать убивать. Он больше не хотел. Не мог. Эта война должна была закончиться давно. Не на бумаге. Не договором. Внутри.

Он сжал поводья сильнее. Перед глазами мелькнуло лицо Каталины. Смех. Тихий. Живой. Тиан. Руки, тянущиеся к нему. Дом. То, что казалось далёким. Почти нереальным, но всё ещё существующим. Он вернётся. Обязательно. И всё станет как прежде. Он верил в это. И, возможно, именно эта вера была самым опасным из всего, что у него осталось.

Горный перевал встретил их пугающей тишиной. Не той, к которой привыкают. Не той, что приходит с ночью. А чужой. Слишком ровной. Слишком правильной. Они ходили здесь десятки раз. Знали каждый изгиб тропы, каждую расщелину, где ветер обычно свистел особенно резко, каждое высохшее растение, цепляющееся за камень, словно за последнюю надежду. Именно поэтому Николас почувствовал неладное почти сразу. Не звук. Отсутствие его. Лошади шли медленно, осторожно перебирая копытами по холодному камню. Обычно в это время где-то перекликались ночные птицы, в темноте перекатывались мелкие камни, ветер шуршал в трещинах, как шёпот. Сейчас — ничего. Даже ветер словно отступил. Как будто сам перевал затаил дыхание.

— Стойте, — тихо бросил Николас.

Отряд замер мгновенно. Без вопросов. Без лишних движений. Камал чуть повернул голову, вглядываясь в темноту между скал. Его пальцы уже лежали на курке, но он не спешил. Он тоже почувствовал. Это было в воздухе.

И тогда — сначала тень. Лёгкое смещение. Почти незаметное. Потом движение. И уже через мгновение из чёрных разломов между камнями начали выходить люди. Молча. Один за другим. Слишком слаженно, чтобы быть случайностью. Чёрные мантии, тяжёлые, почти не двигающиеся от ветра. Ткань поднималась до самого носа, скрывая лица. Только глаза. Тёмные. Пустые. Без жизни.

Их было больше. Николас не считал. Он уже знал.

— К оружию! — резко.

Выстрел разорвал тишину. Глухо. Как будто звук тоже не хотел жить здесь.

Первый всадник рухнул с лошади, даже не вскрикнув. Тело ударилось о камень с тупым звуком. Следом — второй.

— В линию! Держать позицию!

Солдаты спешились, быстро занимая укрытия за камнями. Порох наполнил воздух, острый, горький. Вспышки выстрелов выхватывали из темноты чёрные силуэты — быстрые, точные, слишком уверенные. Они не кричали. Не отдавали команд. Они просто наступали. Как волна. Неотвратимо.

Камал выстрелил почти в упор. Один из нападавших отшатнулся, но не упал — только на мгновение потерял равновесие. Его место тут же занял другой. Рай усмехнулся своей мысли, он вспомнил как Свири несколько лет назад выстрелила в Дорана.

— Они нас ведут в узкий проход! — крикнул кто-то.

Николас обернулся. И в этот момент понял. Это не засада. Это загон. Их не пытались уничтожить сразу. Их сжимали. Медленно. Точно.

— Отступаем к склону! — приказал он.

— Сэр, мы можем удержать—

— Нет! — резко. — Мы не знаем, сколько их!

Выстрел. Камень рядом с ним разлетелся осколками, один из них задел щёку, оставив горячую линию. Человек в чёрном оказался слишком близко. Николас выхватил саблю. Ударил наотмашь. Лезвие вошло глубже, чем ожидалось — плоть поддалась легко, почти без сопротивления. Тёплая кровь обожгла руку. Человек не закричал. Просто упал. Слишком тихо. Слишком быстро.

— Сэр! — Камал оказался рядом, тяжело дыша. — Мы их сдержим. Дайте нам...

— Мы не удержим, — отрезал Николас. — Их больше. Они знают местность.

Ещё выстрел. Позади кто-то вскрикнул. Строй начал ломаться. Николас быстро оценил расстояние. Выход из перевала был слишком узким. Слишком идеальным для бойни.

И тогда он принял решение. То самое.

— Отряд, отступаем! — крикнул он.

— Нет! — Камал резко повернулся к нему. В глазах вспыхнула ярость. — Мы не бросим вас!

— Это приказ!

— Вы однажды спасли мне жизнь! — голос сорвался. — Я не уйду!

Николас схватил его за плечо. Сильно. До боли.

— И именно поэтому ты уйдёшь.

На секунду их взгляды встретились.

Всё прошлое. Всё доверие. И понимание, которое приходит слишком поздно. Шум боя будто отступил. Стал глухим. Как под водой.

— Камал... — тише. Почти спокойно. — Один за всех.

Тот замер. В этих словах было что-то неправильное. Сломанное. Неправильное значение. Но именно поэтому — окончательное.

— Уводи их, — жёстче. — Это приказ.

Камал сжал зубы. Рука дрогнула. Выстрел прошёл совсем рядом.

— Асуры бы вас... — выдохнул он и резко обернулся. — Отступаем! Быстро!

— Но..

— Это приказ!

Они начали отходить. Медленно. С боем. Оглядываясь. Но уходя.

Николас остался. Сделал шаг вперёд. Пыль поднялась под ногами — густая, тяжёлая, словно в ней было что-то большее, чем просто земля. Она тянулась за движением, липла к сапогам, поднималась лениво, будто не хотела отпускать его дальше. Тени в чёрном сомкнулись. Плотнее. Ближе. Между ними и теми, кого он решил спасти. Теперь он стоял один. Между ними и теми, кого он решил спасти. И впервые за долгое время он не чувствовал сомнений. Ни колебаний. Ни внутреннего шума, который сопровождал его последние месяцы. Только ясность. Холодную. Чистую. Почти облегчённую. И тишину, которая возвращалась вместе с неизбежностью.

***

Пыль в перевале поднималась тяжёлыми, вязкими волнами, словно сама земля пыталась задушить происходящее. Спрятать его от неба. От Бога. От памяти. Она забивалась в горло, в глаза, в дыхание — но он уже почти не замечал этого. Николас держался. Уже не как офицер. Не как человек, выполняющий приказ. Как тот, кто дошёл до конца и больше не ищет выхода. Как человек, стоящий на последнем рубеже собственной воли. Его движения стали другими. Точными. Скупыми. Без лишнего.

В них не осталось ярости — только необходимость. Только расчёт. Холодная, упрямая решимость не уступить ни шага, даже если шаг этот уже ничего не изменит. Сталь в его руке двигалась короткими дугами. Сухо. Чётко. Без лишнего звука. Каждый удар был завершён. Каждый — окончателен. Каждый означал чью-то тишину.

Они наступали. Чёрные фигуры. Лишённые лиц. Лишённые голосов. Только глаза. Тёмные. Неподвижные. Как провалы, в которые не заглядывают. Они не спешили. Не кричали. Не ломали строй. Они не боялись. Потому что знали. Он один.

Камень под ногами стал скользким. Кровь собиралась в неглубоких трещинах, темнела, впитывалась, оставляя липкий след. Сапоги скользили, но он удерживал равновесие — не телом, привычкой. Рука отзывалась болью при каждом движении. Глубокой. Тяжёлой. Плечо немело. Пальцы начинали терять чувствительность. Дыхание рвалось — короткими, резкими толчками, как ткань под ножом. Но он не отступал перед лицами афганских воинов, которых английская армия терроризировала ни один месяц. Потому что где-то за перевалом уже уходили его люди. Потому что они ещё могли жить. Потому что он выбрал.

Ещё один удар. Тело у ног. Ещё шаг вперёд. И тьма снова сомкнулась. Она не отступала. Она просто принимала форму.

И тогда — не звук. Не движение. Не предупреждение. А разрез. Острый. Чужой. Невозможный. Как мысль, которая не принадлежит тебе, но вдруг становится последней. Меч. Он вошёл в спину точно. Без колебания. Без ошибки. Так не бьют в бою. Так выносят приговор. Николас не закричал. Воздух исчез. Сразу. Как будто его вырвали из груди, оставив пустоту, которая не умеет дышать. Рука ослабла. Сталь выскользнула из пальцев. Ударилась о камень. Тихо. Почти неловко. Будто это была случайность. Он стоял ещё мгновение. Словно мир дал ему время. Понять. Не ситуацию. Не бой. Всё. Тело медленно подалось вперёд. Боль расползалась глубоко, густо, но уже теряла власть — становилась далёкой, приглушённой, как шум за толстой стеной. Он обернулся. Медленно. С усилием. Будто каждое движение требовало согласия. С тем, что уже нельзя изменить. И увидел его. Артур Баксли. Это были не афганские войны, как он думал, а наемники.

Лицо барона — ясное. Неподвижное. Чистое от всего лишнего. Взгляд — прямой. Холодный. Как мысль, доведённая до конца. Ни тени сомнения. Ни сожаления. Ни следа той жизни, которая когда-то связывала их. Только решение и его исполнение. На губах Николаса дрогнуло что-то, похожее на улыбку. Слабую. Почти неуловимую. Не упрёк. Не просьба. Осознание.

Колени подогнулись. Камень встретил его тяжело. Глухо. Он опустился. Без сопротивления. Без попытки удержаться. Как человек, который больше не держится за тело. Кровь наполнила рот. Тёплая. С горьким вкусом железа.

И вдруг — свет. Не этот. Другой. Тихий. Мягкий. Каталина у окна. Свет касается её лица так осторожно, будто боится спугнуть. Линия её плеча, лёгкое движение руки, тень ресниц — всё это слишком живое, слишком настоящее, чтобы быть воспоминанием. В её глазах — всё, что он не сумел защитить, что оставил. Тиан. Маленькие шаги по садовой дорожке. Сбивчивый смех. Падение. И мгновенное, упрямое: «я сам». Руки, тянущиеся вверх. Голос, который он больше не услышит.

Он не вернётся. Мысль была простой. Чистой. Без оправданий. И от этого — невыносимой. Николас поднял взгляд. Перевал снова стал холодным. Пустым. Чужим. И перед ним — Баксли. Тот же взгляд. Та же тишина. Но теперь между ними — уже не спор. Не выбор. Не прошлое. Факт.

Губы Николаса едва шевельнулись. Кровь скользнула по подбородку.

♫52 Ему виднелось в те дни, что c ним был рядом он, но сейчас он увидел, как далеко он был и как был Николас слеп, не замечая этого.

— Кто... ты?

Слова рассыпались. Почти без звука. Но в них не было вопроса. Не было надежды. Только завершённость. Он смотрел на него долго. Дольше, чем позволяла жизнь. Смотрел так, будто пытался удержать в памяти не этого человека — а того, кем он был когда-то и кого Николас знал. И, возможно, на одно короткое мгновение — нашёл. Пальцы сжались на камне. Слабо. Почти по-детски. Каталина... Она оборачивается. Тиан... Где-то впереди. Там, куда он уже не дойдёт.

Дыхание стало тонким. Рвущимся. Слабым. И наконец — оборвалось. Тело замерло. Чуть склонённое вперёд. Будто он всё ещё хотел сделать шаг. Глаза остались открыты. Смотрели прямо на Баксли. Без страха. Без ненависти. Только с тишиной, в которой больше не было ни войны, ни жизни.♫

1880 год. Хартфордшир. Поместье рода де Клер.

На улице шел сильный дождь, капли которого нещадно колотили по окнам, словно желая разбить их и проникнуть внутрь. У одного из них, в кабинете стояла женщина, сжимая в дрожащих руках письмо на котором была военная печать соединенного королевства. По ее щекам медленно текли слезы. Сама женщина была худощавого телосложения со светлыми волосами, на вид ей нельзя было дать больше тридцати.

— Мама! Это письмо от папы? — поинтересовался мальчик с голубыми глазами и темными волосами, подбегая к женщине. Он запыхался, ведь бегал несколько минут назад с мячом по одному из садов поместья. Плохая погода и наставления гувернантки не были для него запретом для того, чтобы поиграть.

— Когда он вернется домой? Он улыбался, в глазах отражалось то самое, детское, невинное счастье. Ничто не могло испортить его настроение, когда он отдыхал дома на каникулах в семейном поместье.

— Тиан... — ее голос задрожал, был похож на писк. Она обессилено упала на колени и прижала к себе сына, словно он был единственной её опорой. Теперь так и было.

— Мама, что случилось? Почему ты плачешь? Что с папой? — он протянул руки, чтобы обнять женщину. Она его даже не отчитала за грязный внешний вид и позволила себе обнять его, когда он был весь мокрый, а одежда в пятнах травы и земли. Хотя обычно это делала, ведь в первую очередь он был наследником древнего рода, а не обычным мальчиком. Что-то случилось, но он не понимал.

— Папа... папы больше нет... — тело женщины продолжало дрожать. Она прижимала к себе ребенка со всей силы, что в ней осталась, боясь, что когда-нибудь и его настигнет эта участь.

В тот момент что-то внутри Кристиана сломалось, погибло. Он молча стоял, никак не реагируя на внешние обстоятельства. Поглаживал волосы матери, давая ей выплакаться. Его взгляд был отрешенным, пустым.

Николас де Клер пятнадцатый граф де Клер, восьмой граф Хартфорд погиб осенью 1880.

Он служил в армии соединенного королевства полковником в Афганской войне. Вызвался добровольцем, хотя его статус мог обезопасить и освободить от участия в войне, но он никогда не пренебрегал долгом перед родиной и не скрывался за статусом графа. Позже, через несколько лет, Кристиан узнал, местонахождение войска его отца сдал один из его приближенных, многие сбежали, как крысы с тонущего корабля, оставляя отца мальчика и других смелых воинов в западне, на растерзание врагам. Такова была официальная версия, никто кроме самого барона не знал, что граф пал от руки и приказа своего друга и брата, просто потому что не хотел больше убивать.

♫53 Месяц спустя тело графа привезли в металлическом гробу в Хартфорд. Тяжёлый, холодный, плотно запечатанный — словно сама смерть требовала расстояния. Его сопровождали те, кто шёл с ним в ночь, и тот, кто остался жить. Отряд. И барон Баксли.

Дождь лил с самого утра. Мелкий, настойчивый, не прекращающийся — будто небо не могло остановиться. Вода стекала по камню, по лицам, по чёрной ткани траурных мундиров, смешиваясь со слезами и делая их неразличимыми. Всё вокруг казалось размытым. Словно сама реальность не хотела быть чёткой в этот день.

Все эти дни Каталина отказывалась от еды. От воды. От сна. Она почти не выходила из часовни при поместье. Стояла на коленях, шептала молитвы до хрипоты, до онемения губ, до боли в теле, которая уже не имела значения. Она просила не о чуде. О справедливости. О том, чтобы это было ошибкой. Чтобы перепутали. Чтобы он просто задержался. Чтобы он вернулся — как всегда возвращался. И всё стало как прежде. Но ожидания, как часто бывает, оказываются самой жестокой формой обмана.

Когда гроб внесли во двор, солдаты остановились. Молча. С лицами, на которых застыла не просто скорбь — вина. Невидимая, но ощутимая. Каталина молилась до последней секунды. До самого звука открывающейся двери. И когда она вышла — её сердце остановилось раньше, чем разум успел принять увиденное.

Она замерла. Служанка шагнула к ней, но Каталина подняла руку.

— Уведи Тиана, — голос дрожал, но приказ остался приказом. — Не выводи его.

Служанка кивнула. Но не успела. Каталина сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Каждый давался с усилием — как будто земля под ногами стала чужой.

— Откройте. — сказал Баксли спокойно и ровно. Солдаты повиновались. Крышка гроба поднялась. Медленно. Скрипя. И изнутри сразу вырвался запах. Тяжёлый. Гнилостный. Невыносимый. Не просто смерть — разложение.♫

♫54 Каталина подошла ближе. И в этот момент её тело словно забыло, как дышать.

— Это не Нико...

Тихо. Почти беззвучно.

— Нет.

То, что лежало перед ней, лишь отдалённо напоминало человека. Кожа натянутая, зеленоватая, в трупных пятнах, растрескавшаяся в местах, где время и дорога сделали своё дело. Лицо изуродованное язвами. Чужое.

— Каталина... — Баксли подошёл ближе. Протянул руку. Но не коснулся. Почувствовал — нельзя.

Она повернулась к нему. Медленно. Слишком медленно.

— Где Нико, Артур? — голос сломался.

Глаза наполнились слезами, дыхание стало рваным, судорожным. Она снова посмотрела в гроб и рухнула на колени в грязь.

Мокрая земля сразу впиталась в ткань её платья, потемнела, прилипла к рукам.

— Нико... Нико...

Она задыхалась. Слова рвались. Смывались слезами. Она схватилась за голову. И закричала. Крик был не человеческий. Рваный. Глухой. Будто изнутри. Будто что-то ломалось — не тело. Глубже. Гораздо глубже.

Никто не двигался. Солдаты стояли неподвижно. Они не знали, сколько это длилось. Минуты. Вечность. Пока крик не оборвался. Резко. Она замолчала. Попыталась вдохнуть. Ещё раз. (кат-сцена 15)

И вдруг поднялась. Слишком резко. Слишком резко для человека, который только что рухнул. Она посмотрела на Баксли. И в этом взгляде не осталось ничего, кроме ненависти.

Она шагнула к нему. И ударила. Сильно. В грудь. Ещё раз.

— Это ты его убил, Артур! Ты!

Удары сыпались один за другим.

Он не отступил. Не остановил её. Стоял. Ровно.

— Это была твоя война, а не его! Ты лишил меня мужа! Своего крестника — отца!

Её голос срывался. Ломался.

— Победа стоила его жизни? Скажи!

Она продолжала бить его. Слабея. Но не останавливаясь.

— Ты обещал! Обещал вернуть его живым! Как ты теперь будешь смотреть в глаза Тиану? Ненавижу тебя! Ненавижу!

Каждое слово — как удар. Она словно знала правду его смерти.

— Ты умрёшь в муках, Баксли. Ты предал своего брата. Ты убил его. Ради собственной... забавы...

Он смотрел на неё. Холодно. Сдержанно. Почти отрешённо.

— Война непредсказуема, Каталина.

— Молчи!

Она рухнула снова. Но на этот раз — не в крик. В смех. Рваный. Истеричный. Пустой.

Баксли сжал челюсть. Отвёл взгляд. И тогда увидел его в дверном проёме. Тиан. Мальчик стоял неподвижно. Смотрел. Слишком тихо. Слишком внимательно. Слёзы текли по его щекам беззвучно. Баксли задержал взгляд лишь на секунду. Потом отвернулся.

— Уведите графиню де Клер в её спальню. Вызовите лекаря.

Голос снова стал ровным. Приказ. Солдаты закрыли гроб. Крышка опустилась. С глухим звуком. Как точка.

— В часовню. До похорон.

Он развернулся. И пошёл к мальчику. Тиан не двигался. Даже когда он подошёл.

— Тиан... Идём со мной.♫

Он поднял его. Легко. Посадил на локоть.

Мальчик обнял его за шею. Сильно. Слишком сильно. Они вошли в дом. В комнату. Баксли опустил его на кровать. Сам опустился перед ним на одно колено.

— Какой была его смерть? — прямо. Без страха.

— Тиан...

— Скажите правду, дядя Артур.

Пауза. Короткая. Но тяжёлая.

— Твой отец был храбрым и добрым воином.

Он смотрел ему в глаза.

— Он пожертвовал собой ради других. Те солдаты... они были с ним.

— Тогда почему он оставил нас?

Голос дрогнул.

— Он нас разлюбил?

— Нет.

Слишком быстро. Слишком уверенно.

— Он думал только о вас. Всю службу.

Мальчик смотрел на него. Искал.

— Правда?

Баксли чуть улыбнулся. Мягко. Почти по-человечески.

— Тиан. Ложь — показатель слабости. Зачем мне врать? — он протянул руку. — Давай договоримся. Никогда не лгать друг другу.

— Хорошо...

Тиан кивнул. Тихо.

— Что будет с мамой?

И вот тогда Баксли отвёл взгляд. Всего на мгновение. Но этого было достаточно. Он понял. Слишком ясно. Каталина сломалась. И в этом состоянии она опасна. Не для себя. Для него. Для всего.

— Твоя мама немного заболела, — он вернул взгляд. Спокойный. — Ей нужно лечение.

— И мама меня бросит?

— Нет, Кристиан. — он положил руку ему на плечо. — У тебя буду я. Всё будет хорошо.

Слова прозвучали правильно. Почти убедительно.

— Родители не бросили тебя.

Но в этой комнате было слишком тихо. Чтобы в них можно было поверить.

***

Через три дня тело Николаса де Клера придали земле. Офицеры стреляли в воздух, отдавая дань ушедшему полковнику. По приказу барона Баксли, прошлым вечером леди Каталину забрали на лечение в Швейцарию. Юный граф Кристиан де Клер стоял рядом с бароном, смотря пустым взглядом куда-то вдаль, осознавая что его жизнь больше никогда не будет прежней. Сам же барон Баксли стоял прямо, смотря на гроб накрытый британским флагом. Он знал, что поступил правильно. Доброта Николаса была его слабостью. Он умер из-за неё. Война закончилась, но какой ценой? Баксли считал его смерть необходимой для достижения победы, но если бы была возможность и Николас бы послушал его, понял его, то этой смерти он бы избежал, но он знал, что история не терпит сослагательного наклонения. Такова истина. Его друг пал от его руки и собственной слабости. (кат-сцена 16)

♫55 Через две недели, когда парламент принял решение о том, что Баксли продолжает дистанционно вести дела в Великобритании и выполняет все необходимые дела по графству, по совету наследника престола Эдуарда Vll его отправили в Индию для поддержания порядка и подготовки к Дарбару Превозглашения. Только сам парламент не знал истинных мотивов рекомендации принца. Баксли долгие годы служил под его началом, стал верным воином, исполняющим любой приказ. Пока королева Виктория любила Индию, был и тот, кто её ненавидел. Считал любое снисхождение к рабам неправильным. Эдуард Vll. И теперь, его преданный слуга ехал в Индию с одной целью - медленно и методично избавляться от индийского народа.

И у него это получалось. Для начала он выстроил тайные отношения с семьей Катавади, имеющими огромный вес на западе колонии. Далее, когда произошел Дарбар, он лишь ожидал начало восстания, чтобы перейти к осуществлению первой части плана. Его целью было избавить дюжину от старших членов, которые могли за счет своей мудрости и опыта, помешать его плану. А после заставить Видию Басу и Раджа Дубея подписать новый договор между странами, давая им иллюзию того, что дюжина продолжает иметь власть, даже небольшую. А после ждать. Но единственный момент, который он не планировал - это контроль Дорана Басу. Он был слишком опасной фигурой на его шахматной доске, поэтому он нашел быстрое и самое ожидаемое решение. Благодаря связям с семьей Катавади, заставить их дочь, Савитри, все же стать женой Палача и контролировать его в ссылке в Клифаграми. Когда же состояние королевы стало ухудшаться шесть лет назад, то ему пришло письмо от Эдуарда Vll с приказом переходить ко второй части плана. И он это сделал. К этому времени, он уже хорошо изучил старших членов дюжины, их методы, слабости и тайные желания. Благодаря семье Катавади, Рай, Прасад, Банерджи, он нашел наемников, но так же был один человек, в котором он увидел ту же слабость, что и в Николасе. Англичанин. Его и нескольких других, кто больше не был необходимой фигурой на доске, он отправил на верную смерть. Тогда случился пожар в горной резиденции. Своеобразное повторение восстания, но в меньшем количестве убитых. Убийство половины дюжины, а после медленное натравливание их друг на друга. Дюжина должна была уничтожить сама себя изнутри, заставить народ ненавидеть их своими поступками. Он должен был лишь подталкивать к этому. Но была одна фигура, которая могла ему помешать. Тиан. Его назначение на пост генерал-губернатора стало для Баксли неожиданностью. Он видел, как Кристиан рос и развивался последние пятнадцать лет и он видел в нем Николаса. Больше, чем нужно. По началу он не видел в Кристиане угрозы для его плана, но все изменилось год назад, после восстания на Дурга-Пудже, когда умерла его невеста. Кристиан стал слишком активно мешать его планам, но все же, доброта, передавшаяся от Николаса сыграла Баксли на руку. Кристиан рассматривал всех на роль главного предателя, кроме родного крестного. И все же, за годы опыта, барон легко мог предугадать будущее. Знал, что рано или поздно Кристиан может сильно помешать его планам, но на его убийство он не был готов, поэтому так медленно и методично, когда вернулась госпожа Шарма и он понял, что Кристиан испытывает к ней чувства больше, чем было необходимо, сводил их, чтобы она стала его слабостью. Барон делал все, чтобы Кристиан принял решение забрать её в Англию. Там, где будет ей безопасно. Так и случилось. Они слишком хорошо знал Кристиана, чтобы быть уверенным в этом плане, но когда он прибыл в Англию, когда ему пришлось сражаться с ним в лабиринте, он понял, что не учел одного фактора. Сама госпожа Шарма откажется оставаться в Англии, тогда же он пришел к Себастьяну Бэкхему. То, что Видия травила короля, хотя хотела отравить Тиана, сыграло ему на руку. Использовал, как предлог, чтобы если Дивия Шарма откажется уезжать из Англии и Кристиан решит ехать за ней, он мог заставить остаться его в Великобритании путем заточения за подозрение в попытке убийства короля. И теперь, когда остался месяц до воплощения в жизнь главного приказа его жизни, длинной в двадцать один год, остались ли штрихи. Так он думал, но неужели история Савитри Катавади-Басу не показала ему, что не все люди готовы играть по его плану. Или все же, он знал о тех, кто перестал играть по его плану?♫

-------

Такова была история патриота своей страны и трагедии семьи де Клер. У барона Баксли был выбор убивать своего друга или нет, но это выбора он не видел. Для него его не существовало. Решение было для него правильным и необходимым, что привело к трагедии семьи де Клер. Из-за одного решения некогда счастливая семья испарилась. Отец погиб от руки друга, встречая свой последний рассвет вдали от любимых. Мать сошла с ума от горя, не представляя. Сын остался один в руках того, кто являлся злом всегда. Но считал ли Баксли себя злом? Отнюдь. Он лишь патриот своей страны.Дорогие читатели, надеюсь, что вам понравилась эта глава. С нетерпением буду ждать ваши отзывы, они очень важны для меня. Так же скажу, что со спойлерами к новым главам, дополнительными материалами вы можете ознакомиться по ссылке снизу:https://t.me/miexistenceЛюблю вас! Ваша Мишель!💋