Кали: И вспыхнет пламя

Важная информация! С данной главы появились нововведения. Саундтреки уже прикрепленны.
Раньше я их присылала в канал и подписывала момент, то сейчас я буду сразу выкладывать их с постом о выходе новой главы. Это создано для того, что бы вы сразу прочувствовали атмосферу. Если Вам это не нужно или у вас есть собственный плейлист, то можете не пользоваться этим.

Как это выглядит:
Перед моментом, где идет саундтрек, есть такой символ и номер ♫10. Вы копируете и переходите в канал, вставляете в поиск сообщений и вам высвечивается саундтрек. Когда саундтрек заканчивается, то он обозначен символом без цифры. ♫

♫17 Он часто представлял их свадьбу в соборе святого Павла в сердце Калькутты. Просторный зал под сводами, где солнце пробивается сквозь пыльные витражи и окрашивает мраморный пол в оттенки граната и золота. Она в чудесном красном сари, возможно, в белом платье, идет к нему с букетом из плюмерий — символе их любви, среди сотен гостей, чей шелест и дыхание сливаются с легким эхом в колоннадах. А он стоит у алтаря, в мундире или темном костюме, и ждёт её, стараясь дышать ровно, чтобы сердце не выдало, как он боится и надеется. Смотрит на неё в половину оборота, любуется её смущенной улыбкой, тем, как она отводит взгляд. Как они оба понимают, что счастливы и все тяготы прошлого остались позади. Они вместе и навсегда. Как он берет нежно её руку в перчатке, когда она поднимается к алтарю, и как её пальцы дрожат, слабо цепляясь за него, будто она боится, что он исчезнет. Как она отдав свой букет, ненадолго оглядывается, словно прощается с прошлым, а потом смотрит на него взглядом полным любви. И они произносят клятву, и в этот миг весь шум и дыхание людей замирает, и остаются только они двое.

Его рука с перьевой ручкой коснулась шершавого, пропахшего холодом пергамента, оставляя чернильные росчерки, аккуратные, будто за ними стояла жизнь, в которой ещё есть надежда.

— Любовь долго терпит, милосердствует. Любовь не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла. Не радуется неправде, а сорадуется истине. Всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. Любовь никогда не перестаёт.

Его рука замерла. Он прикрыл тяжелые веки. И открыв, вновь принялся писать.

— А я предал нашу любовь. Я ошибался, думая, что делаю так лучше для тебя. Боялся, что наша история будет окончена, если перестану занимать этот пост. Не смогу защитить, но я предал тебя. Нарушил твое хрупкое и потерянное ко многим, но сохранившееся только ко мне, доверие. Прости. Но я верю — она ещё не окончена, даже если ты перелистнула страницу. Я не могу. Я не умею. Я не представляю свой мир без тебя. Потому что без тебя — есть только я. Один. Сломленный. Потерянный. Одинокий. Без тебя у меня нет будущего. Счастливого финала, который я так хотел для нас. Которого желали мы оба.

Слова ложились тяжёлыми кирпичами на пергамент, каждый удар сердца в груди отзывался пульсацией в висках, будто кто-то сжимал его голову, не давая воздуха, не давая забыться. Каждая буква была признанием и приговором одновременно. Прости. Прости. Прости. Слово звучало в голове, гулко, как шаги стражников за дверью.♫

Он откинулся на спинку жёсткого деревянного стула, который скрипнул в унисон с его болью, и поднял голову, вглядываясь в потолок, на котором от сырости выступили пятна, похожие на размытые облака на карте мира, где он когда-то мечтал быть с ней, держать её за руку в шумных улицах Калькутты. Рана на плече и в ноге жгла тупой, глухой болью, не давая ни секунды забвения, но даже эта боль была слабее той, что ела его изнутри. Предал их любовь. Разбил мечту, о которой молчал ночами, когда слушал её дыхание в комнате, и прижимал её ладонь к своим губам.

— Де Клер, пора отправлять в суд, — раздался голос одного из смотрителей Тауэра, когда дверь с глухим скрипом раскрылась, впуская в камеру тусклый свет.

Он тяжело поднялся со стула, осторожно беря трость, оставляя на столе недописанное письмо, которое легло рядом с армейскими жетонами и запотевшим от сырости куском зеркала. Его взгляд был пустым, отрешённым, как у солдата, который уже видел свой конец.

Он вышел из камеры в забвении, как во сне, держа трость, будто она была продолжением его руки, и молча ехал в карете, чувствуя запах старого дерева и сырой кожи, смешанный с лёгким ароматом железа от наручников. Когда карета остановилась у дворца правосудия, вспышки камер врезались в глаза, разрывая пространство резкими криками газетчиков. Он поднял голову, ледяной и безразличный, как мраморная статуя, и сжал пальцы на трости, прежде чем оттолкнуть её обратно в карету и сделать первый шаг вперёд, скрывая боль в теле, заставляя себя идти самому.

Каждый шаг отдавался в ране огнём, но это был его способ доказать, что он всё ещё здесь, всё ещё держится. Даже если это увидит только она, где-то за тысячами миль, где пальмы шелестят на ветру, а плюмерии сыплются на белую дорожку, ведущую к дому.

Единственным утешением, даже крошечным, было то, что карикатуры и заголовки дойдут до Калькутты. И Деви узнает, что он не поехал за ней не потому, что не хотел, а потому, что его пытались сломать, и, может, это станет подсказкой для Дорана. Но он ошибался.

Комната перед заседанием была холодной, пахла железом, бумагой и лёгким дымом угля от камина в коридоре. Он сидел в кандалах за столом, цепи едва слышно звякали при каждом движении, когда он поворачивал голову к Рэйчел и Александру, сидевшим напротив. В их глазах не было жалости, и он благодарил их за это. Жалость — самое страшное, что могут подарить человеку.

— Письма, которые я передал вам? Вы смогли их отправить?

Александр покачал головой.

— Нет, — тяжело ответил он, и в груди Кристиана что-то кольнуло, как игла в рану.

— Почему?

— Связь между странами разорвана.

Между бровями Кристиана появилась морщинка, взгляд обострился, будто лезвие.

— Что?

Слова Александра звучали, как удары колокола, от которых дрожали стены внутри его головы.

— Когда ты сказал, чтобы я передал Басу о том, что барон стоит за всем, что было в Индии, я думал, что ты ошибаешься. Но после твоего предыдущего заседания, спустя неделю издали указ о прекращении любых отношений между нами и колонией на пол года.

Внутри лорда похолодело. Он собирается избавиться от дюжины за пол года? Воздух будто перестал поступать к легким. Эта мысль прозвучала в его голове, как приговор или вызов. Он понимал, что его не будут держать здесь вечно, должны выпустить, ведь он делал запрос через адвоката, которого предоставили ему, чтобы тот сделал запрос в Калькутту и нашел названных Кристианом людей, у которых он приобретал сигареты для себя и Его Величества в последствии.

— А если через адвоката? — Кристиан ему не доверял, он не доверял никому кроме Рэйчел и Александра. Опасался, что одно его неосторожное действие вынудит Баксли ускорить исполнение плана.

— Я у тебя спросила в прошлый раз. — подала голос Рэйчел. — Почему ты не передашь письма через адвоката? Ты ответил, что не доверяешь никому.

— И не ошибся. — продолжил Кларренс. — Я решил сам отвезти письма в порт капитану, который занимается важными гостями и письмами. Там были письма адресованные барону Баксли. Мне сказали, что связь прервана, но одно письмо из трех я взял.

Александр бесшумно достал из внутреннего кармана пиджака лист бумаги, сложенные втрое и протянул его Кристиан, раскрывая, чтобы он не шумел кандалами.

— Барон приставил к тебе этого адвоката. Сообщает ему о том, как прошел каждый суд.

Кристиан молча пробежался глазами по строчкам письма.

— «Он ни о чем не догадывается, мой лорд»... «Улик на него нет, но завтра я встречаюсь со стороной обвинения, чтобы обсудить детали»..

Взгляд Кристиан пустел с каждой буквой письма. Это все действительно спектакль, но намного больших масштабов, чем он представлял. Сторона обвинения и сторона защиты были куплены бароном, они отыгрывали каждое заседание хорошо отрепетированный спектакль, запутывая всех.

Он протянул Александру письмо, и тот сразу же его убрал обратно в карман.

— Мы можем его отдать судье. Он все поймёт и обвинения снимут. — тихо произнёс герцог.

Англичанин покачал головой.

— Это риск. Тогда барон начнет действовать быстрее. — поясняла Рэйчел.

— Это так. Нужно менять адвоката, но нужен доверенный и неподкупный. Мы не знаем полных масштабов игры.

— Я попробую доплыть до Франции, а оттуда в Индию сухопутным путем.

— Думаешь, что он не закрыл страну и на суши.

— У нас есть выбор? — строго спросила Рэйчел.

— Нет. — сухо ответил де Клер, откидываясь на спинку стула.

— Значит, начнем игру. — Рэйчел ухмыльнулась, как лиса.

Кристиан провёл языком по сухим губам, чувствуя вкус пыли и ржавчины, и медленно выдохнул. Бездействие разъедало его изнутри, как яд, оставляя в нём лишь пепел. Связь между странами разорвана. Срок в полгода. Не окончательная уверенность в том, что он с ранами на теле доживет до момента, когда его выпустят. Если выпустят вообще.

На уровне подсознания он знал, что может закончить свои дни в Тауэре, среди сырости, кандалов и звона шагов стражи. Решение оставалось за судьёй, и он не знал, каким будет финальный акт этой пьесы, в которой он был лишь одной фигурой. Спасение или смерть. Кто выживет, а кто погибнет.

А в этот момент, когда Рэйчел, слегка склонив голову, взглянула на него, в её взгляде мелькнуло что-то, что он не смог разобрать. Едва заметная искорка, похожая на тень ухмылки. Но потом она исчезла, как будто её и не было.

***

♫18Чистая, почти аскетичная каюта Дорана не отражала ни капли того хаоса, который раздирал его изнутри. Всё вокруг было аккуратно — как будто порядок во внешнем мире должен был сдерживать внутренний ураган. Но не сдерживал. Он сидел в кресле, чуть ссутулившись, закинув ногу на ногу — в позе безразличного наблюдателя. Только вот лицо выдавало иное: резкие тени под скулами, напряжённый подбородок, безжизненный взгляд, в котором отражалось нечто большее, чем просто усталость.

Он держал маску. Её маску. Драгоценную. Дьявольскую. Убийственную. Пальцы медленно скользили по узорам, врезавшимся в чёрный металл, по трещинам, напоминающим следы боли, по разрезам для глаз, за которыми пряталась тайна. Он поднёс её к лицу, закрываясь за ней, словно надеясь — вот сейчас, в эту секунду — увидеть то, что скрывалось за её чуждой, ускользающей природой. Взгляд незнакомки. Её желания. Её мотивы.

Маска оказалась тесной, и это было правильно. Она была не для него. И всё же он почувствовал нечто странное. Аромат дурмана — резкий, холодный, почти ядовитый — лёг на кожу, как напоминание. Он вдыхал его и вспоминал всё: её ложь, её касания, её исчезновения, её силу. Он ощущал, как этот аромат растворялся в нём, как яд, к которому организм привык, но который не стал безопасным.

Он опустил маску на колени, глядя на неё, как на прах некогда живого. Единственная из сотен девушек, что проходили через его жизнь, не оставляя следа, вдруг стала болью. Она не была его, не принадлежала ему, но он мечтал, чтобы принадлежала. В каждом движении других, в каждом взгляде он искал её. Хотел изучить до последнего вдоха. Завладеть разумом и телом. Она была не просто интересна — она была вызовом, головоломкой, наваждением, которое не отпускало даже теперь. Даже после её якобы смерти.

Он усмехнулся, но в этом смехе не было лёгкости. Только горечь. Нет, он не верил, что незнакомка мертва. Слишком умна. Слишком ловка. И уж точно она не могла оказаться Алисией Спенсер. Та была слишком прямолинейна, слишком открыта. Доран отказывался в это верить. Возможно, он сам стал заложником собственного образа, созданного в голове, словно портрета женщины, которую хотел любить, но боялся встретить.♫

Внезапно его охватил страх. Страх, что он ошибся. Что всё — ложь. Что её вообще не было. Только маска. Только дым. Он вздохнул и откинулся на спинку кресла, всё ещё сжимая в руке этот клочок таинственной истины. И тогда, словно наваждение, в его сознании всплыл тот разговор. Недавний, горький и, как ни странно, честный — с человеком, которого он не так давно считал врагом. С Кристианом де Клером.

Он вспомнил, как сидел в своей спальне, вертя в руках ту же маску. Тогда пришёл Кристиан и предложил выпить. Пришёл сам. Без вызова во взгляде. Без высокомерия в словах. С опущенными плечами и глазами, в которых застыло глубокое сожаление. Уставший. Не гордый. Настоящий. Удивительный жест для их недавней вражды — словно дешёвый виски мог утопить старые раны. Но он согласился.

Было поздно. Паб окутывал их пьяным уютом, как будто давая передышку. Столы были липкими от разлитого виски, на стенах висели пожелтевшие от времени гравюры, лампы свисали с потолка, отбрасывая мягкий золотистый свет на их измождённые лица.

Голос Кристиана был хриплым, надломленным. Он опёрся локтями о стол, закрыл лицо руками, вцепился пальцами в волосы. Доран уловил в нём не показное раскаяние, а настоящее — редкость для таких, как де Клер. Настоящая боль, уродливая, сдавливающая грудь изнутри. Страшная тем, что была искренней.

— Каков же я дурак... — прошептал лорд.

Доран, наблюдая за ним, вдруг ощутил странную жалость. Не сочувствие — он не был из тех, кто сочувствует. Но... сожаление. Он не понимал до конца, что значит предать чью-то любовь, потому что сам никогда не позволял кому-либо быть так близко. Он не знал, каково это — быть причиной чьей-то боли, за которую отвечаешь сам. Он всегда был плохим. Никогда не стремился быть хорошим. Никогда не хотел быть лучше для кого-то. Он не обманывал людей — потому что даже не давал им надежды.

— Всё наладится. Только не опускай руки, — сказал он, глядя на Кристиана с неожиданным для себя теплом в голосе.

— Оригинально, — отозвался Кристиан. Голос его дрогнул, но в нём вспыхнула тень иронии.

Доран фыркнул, закатил глаза и осушил бокал. Он знал — банальные слова не помогут, но всё равно хотел попытаться. Как бы он ни презирал этого англичанина раньше, сейчас он стал ему... терпим.

— Ну, хорошо. Ты облажался по полной. Всю жизнь за неё решали, и ты решил сделать то же самое. Всю жизнь её предавали — и ты сделал то же самое. Скажи, ты хоть раз ставил себя на её место? Я ведь тебя предупреждал, де Клер. Сделаешь ей больно, предашь — убью. Но ты решил, что я шучу.

Слова вырвались острыми, как лезвие, но за ними не стояла ярость, только горькая правда.

— Я хотел дать ей счастливое будущее.

Голос Кристиана был сдавленным. Доран услышал в нём страх. Не страх последствий. Страх осознать, что потерял её навсегда.

— Не узнав, как она сама видит своё будущее.

Словно удар. И он видел, как Кристиан опустил глаза, понимая, что каждый удар был точен, но справедлив. Его лицо отражало ту самую боль, которую он причинил Деви.

— Да...

Один слог, но в нём — признание поражения.

— Она была готова принять Англию, остаться здесь. Дай ей выбор, но не сейчас, — голос Дорана дрожал не от гнева, а от разочарования.

— А когда? Кто я без власти?

Вопрос вырвался у Кристиана почти в отчаянии.

— А кем ты был до неё?

Молчание. Кристиан пожал плечами. Он не знал ответа. Или боялся его.

— Если ты никто без поста генерал-губернатора, тебе изначально нечего было делать рядом с Деви.

Эти слова были холодны, но справедливы. Доран видел, как они проникают в Кристиана, ломают броню.

— Чудесная поддержка, — едкий сарказм. Пустая защита.

— Ты что думал, я буду, как твой герцог, сопли тебе подтирать? Не будь тряпкой. Скажу так: если бы ты не представлял из себя ничего без этого поста, никто бы за тобой не пошёл. В том числе и я. Так что соберись. И приходи перед отплытием.

Он говорил жёстко, но в этих словах была суть. Уважение. Он всё ещё хотел, чтобы Кристиан собрался. Сделал шаг. Появился. Попросил прощения.

— Думаешь, она меня простит? — спросил Кристиан с лёгкой, почти болезненной надеждой.

Доран посмотрел на него долго. Потом усмехнулся. Но без злобы.

— Время. Дай ей время.

Молчание повисло, прежде чем Кристиан снова заговорил:

— И чем я тебе должен за эту психологическую консультацию?

Доран пожал плечами.

— Машины будет достаточно, — ответил он в шутку.

Кристиан молча достал из пиджака ключи и прокатил их по столу.

— Не жалко?

— Пафос мне больше не нужен, — горько усмехнулся англичанин.

Но он не пришёл.

Прошло утро, затем полдень. Доран стоял на причале. Каждый раз, когда слышал шаги, оборачивался — в ожидании. Его не волновал сам Кристиан. Волновала сама идея: если даже тот, кто готов был всё потерять ради Деви, не пришёл — значит, он все же ошибся.

Ветер с реки был колючим. Он врывался под воротник, но Доран не замечал. Он ждал. Ждал последнего, самого важного поступка. Но когда трапы подняли и верёвки с глухим стоном оторвались от причала, а корабль начал отходить, в груди что-то разочаровано дрогнуло.

Он стоял, прищурившись, вглядываясь в туман над водой. Ни Кристиана, ни его силуэта. Он не пришёл.

— Дурак, — процедил Доран, словно плюнул это слово в пустоту.

И сейчас, возвращаясь в реальность, он понимал, что всё же, в ту ночь, соврал самому себе. Был один человек, за чьё разбитое сердце он испытывал муки совести. Пусть и недолгие.

Савитри.

Он вспомнил её глаза. Те глаза, что когда-то видели в нём больше, чем он хотел показать. Но время меняется, и люди меняются тоже.

Он поднялся с кресла и вышел на палубу, окутанную ночным мраком. Только редкие огни кораблей освещали ему путь.

Подойдя к ограждению, он взглянул в последний раз на маску в своих руках. Провёл большим пальцем по узорам и трещинам, вдохнул аромат и лёгким движением выбросил её за борт. Услышал, как она ударилась о водную гладь, и увидел, как медленно опускается на дно индийского океана.

Пора вновь стать Палачом.

***

♫19 Каюта напоминала ловушку, выструганную из старого дерева: узкие стены, скрип половиц, воздух — влажный, пахнущий солью, морской капустой и железом.

Зеркало на стене шаталось едва заметно, каждый раз, когда корабль врезался в очередную волну. Сарасвати стояла у него, рассматривая отражение, словно пытаясь найти в нем себя, но она видела нечто иное. Копию своей матери.

Она стояла неподвижно. Босые ступни касались холодного дерева: каждое сучковатое пятно, каждая трещина будто отзывались в теле напряжением. Её ночная рубашка — тонкая, почти прозрачная от влаги, липла к коже. На плечах — мурашки, но она не замечала холода. Руки по швам, ладони сжаты. В одной из них — заколка, старая, с выгравированным цветком лотоса, потемневшая от времени. Металл впивался в ладонь, оставляя тонкий, но упрямый след.

Она смотрела в зеркало не на черты лица, а как будто в глаза своей собственной тени. Как в глазницы мёртвого отражения.

Себя она почти не узнавала.

Глаза — тусклые, под ними — синева, не от усталости, а от слоёв бессонных ночей, тревог, которые не находили слов. Скулы резкие, будто выточенные об скандалы. Волосы спутаны — небрежные, тяжёлые, впитавшие в себя морскую соль. Лицо... оно было замкнутым, как запертая комната. Не место для жизни — лишь для выживания.

— Ты боишься её.

Слова внутри не были шёпотом. Они звучали, как раскат грома, хотя губы её оставались недвижимы. Она не призналась бы в этом никому — ни Кристиану, ни себе даже вслух. Но здесь, в этой каюте, в этом зыбком между, где ещё нет берега, но уже нет прошлой жизни — правда выходила наружу, как кровь из старой раны.

— Ты боишься её — не потому, что она опасна. Не потому, что она способна уничтожить тебя... А потому, что ты всё ещё хочешь, чтобы она тебя полюбила.

Слова задевали самую суть. Раздирали.

Сарасвати опустила глаза, резко, будто от удара — и в это мгновение мир чуть накренился. Пол ушёл из-под ног на секунду, но она устояла. Подняла взгляд обратно. Заставила себя снова смотреть на лицо в зеркале. Не отводить глаз. Ни на секунду.

Каждая попытка понять, как быть дальше, упиралась в этот ужасный, болезненный, постыдный факт:

Она всё ещё ждала признания.

Любви.

Материнской.

Настоящей.

Но не такой, как её мать умеет давать — с условиями, с игрой, с холодной манипуляцией. А бескорыстной. Настоящей. Простой.

— Ты возвращаешься домой. Если это вообще дом.

Слово «Дом» отзывалось пустотой. Ей хотелось, чтобы оно имело запах пряностей, тепло светильников, звук голосов за дверью — как в детстве. Но вместо этого — дом означал опасность. Давление. Ожидания. Контроль.

— Кто ты там? Дочь? Предательница? Та про кого она вспомнит, чтобы использовать в своих играх?

Она стиснула зубы. Мышцы на шее вздрогнули. В горле — ком, солёный, тяжёлый, как морская вода. Внутри — паника, перемешанная с тем, что росло в ней уже давно. Тихая злость. Вымеренная, как яд в ампуле.

— Если я снова замолчу... Если подчинюсь. Если отступлю. Тогда — меня не будет.

Дыхание участилось. Она чувствовала, как сердце стучит в груди — быстро, как барабан перед боем. Но одновременно с этим — странное, почти леденящее спокойствие. Как будто внутренний голос становился чётче, тверже, резче с каждым ударом сердца.

— Я должна сказать ей всё. Должна. Не ради мести. Ради себя.

Пальцы разжались. Заколка упала на деревянный стол рядом с зеркалом с глухим звуком. Это был жест — почти незаметный, но решающий.

Символ. Отказ. Разрыв.

Она подошла ближе к зеркалу, так, что отражение растеклось от дыхания. Тень от её лица дрожала. Сарасвати положила ладони на дерево с двух сторон от зеркала, обрамляя своё отражение — как будто удерживала его, не давая исчезнуть.

— Ты сильнее, чем она думает. Ты выживала не потому, что подчинялась. А потому что училась. Наблюдала. Молчала. А теперь — хватит.

Она прикрыла глаза. Корабль вздрогнул — и будто подкинул её вперёд. Волна ударила о борт. И это ощущение — как движение самой жизни, перемен, пути — наполнило её изнутри. Неудержимо. Безвозвратно.

Когда Сарасвати снова открыла глаза, в них не было страха. Ни слёз. Ни сомнений.

Только решимость.

Холодная, сосредоточенная, выстраданная.

И что-то ещё — первый проблеск свободы. ♫

***

♫20 Она сидела в столовой корабля, за пустым столом, поздней ночью. Снаружи в каютные окна стучался океан — лениво, глухо, как будто напоминая: ты далеко от дома, ты не спаслась. Весь зал был пуст. Только колеблющийся свет от одинокой лампы над головой раскачивался в такт качке, отбрасывая тени на белоснежную скатерть и стеклянную поверхность стола. Всё вокруг казалось искусственно замершим, как будто мир затаил дыхание вместе с ней.

Перед ней стоял наполовину пустой стакан. Капли воды, стекающие с прозрачных стенок, походили на следы слёз. Деви постукивала по нему ногтем — медленно, ритмично, почти одержимо. Звук был тонким, почти звонком для призраков. Он действовал, как колыбельная, только не убаюкивал, а вбивал её всё глубже в беспокойную, колющую память.

Она не просто вспоминала. Она ощущала всё заново. Каждую секунду. Как будто память разрывала её изнутри, заставляя смотреть в лицо собственному доверию, преданному, растоптанному.

Перед глазами вспыхнуло лицо Кристиана в первый день — когда она, в ссадинах и потерянная, очнулась на поле. Его глаза: серые, холодные, но в них было то странное спокойствие. Вспышка и момент, когда она приставила к его горлу кинжал отца. Он не дрогнул. Только расширил глаза — и то не от страха, а от удивления. Так может смотреть только тот, кто готов принять любую боль.

Их разговор. И сердце Деви сейчас болезненно сжалось от воспоминания — будто кто-то сжал его ледяной рукой. Если бы она только знала тогда, к чему это все приведет.

— Si une seule larme coule sur ta joue, j'arracherai le cœur de celui qui l'a versée. Je suis prêt à tout pour toi et pardonne-moi si je suis la cause de tes larmes.

— А это что значит? — спросила она тогда, с искренней, наивной улыбкой.

— Секрет.

— Кристиан, так не честно! — капризно, с нежностью.

— Выучишь французский и узнаешь.

И она выучила. Не язык — суть. Суть той клятвы, произнесённой лживо, как яд в бокале с вином. Он говорил это, уже зная, что вредит. Уже зная, что в её глазах он станет предателем, если правда всплывёт. Но всё равно продолжал. Обманом лишил её права выбора. Сделал так, чтобы её сердце стало нечистым товаром в глазах общества. Теперь она была помеченной. Несвободной. И он знал это. Использовал её чувства, её преданность, её любовь, чтобы выстроить спектакль — грандиозный, красивый, болезненный. Спектакль для одной зрительницы. Для неё.

И она верила. Потому что любила. Потому что любовь — это глупость, от которой нельзя защититься. Она смотрела на него, как на спасение. А он был палачом с маской утешителя.

Чувства — это величайшая слабость человека. Особенно, если их делят не поровну.

— Я люблю тебя, Кристиан. Куда ты, туда и я, — сказала она тогда, обращаясь в камеру. Немое послание — тёплое, дрожащие губы, взгляд, полный веры. Но теперь... теперь это был нож, вонзённый ей самой в спину.

Потому что он предал. Тот, кому она доверяла больше, чем себе. Он стал частью той самой реальности, от которой она хотела убежать. Реальности, где все, кого она любила, исчезали, предавали, умирали.

Она сидела, не двигаясь. Каждая часть её тела была чугунной. Спина сгорбилась под тяжестью утраты, плечи опустились, словно под гнётом невидимого креста. Она обняла себя — руками, как кольцами, замыкаясь в собственную скорлупу.

— Как ты смел предать нашу любовь? Почему? Ты же всегда верил и знал, что мы со всем справимся, если будем вместе? — её голос был хриплым, разбитым, почти мольбой. Слова выходили с усилием, как будто сквозь сжатое горло, порезанное изнутри. — Что же изменилось?

Она шмыгнула носом, глаза сжались в болезненном порыве, и слёзы выступили — солёные, горячие, настоящие.

— Я не в порядке. Ты предал меня, лучше бы убил...

Потому что смерть — понятнее. Предательство — хуже. Оно оставляет тебя живой, но мёртвой внутри.♫

♫21 Две недели назад. Пентхаус графа де Клера, улица Пикадилли.

Лондон за окном был спокойным и холодным. Тусклый свет фонарей расплывался в оконных стёклах, как тени прошлого на будущем. Комната была тиха — так тиха, что слышно было, как часы на стене отсчитывают время её боли.

Деви двигалась по комнате, словно в забвении. Словно каждое движение было битвой. Её руки дрожали едва заметно, как у уставшего бойца, вернувшегося с поля сражения. Она поднимала вещи — не просто предметы, а воспоминания, каждый из которых обжигал пальцы. Подарки Кристиана она складывала на комод — ровно, аккуратно, безмолвно. Как гробовщик складывает личные вещи покойного.

— Поговорим? — тихо, как призрак, его голос раздался за её спиной.

Она не обернулась. Мускулы застыли, дыхание замерло. Его голос, когда-то любимый, теперь звучал как предсмертный скрип скрипки.

— Есть о чем?

— О нас. — его голос был полон решимости под которой скрывалась боль сожаления.

— Не имею желания разговаривать с лжецами, — произнесла она холодно, с той пронзительной тишиной, в которой звучат только трещины.

Он вошёл. Неуверенно, но всё же подошёл. И остановился на расстоянии пяти футов, как между миром живых и мёртвых. Он был рядом — но не с ней. Он был напротив. И уже по другую сторону.

— Ты же тоже врала мне.

Её дыхание сбилось, но она не дала слабости проявиться. Он знал. Про Видию. Про корабль. Он вытащил это, как кинжал из-за спины, безжалостно, но честно. Она действительно была не лучше, но её ложь никогда не ранила его доверие так глубоко.

— У меня была причина, — она повернулась, подбородок вздёрнут, губы плотно сжаты. Она сдерживала слёзы, как реку за плотиной. Держалась гордо выпрямив спину и подняв подбородок.

— У меня тоже. — ответил он. Его глаза были пустыми, неживыми.

— Какая? — холодный тон скрывающий крик.

Какое может быть оправдание твоей лжи, Кристиан?

— Я хотел тебя уберечь таким образом. Я не хотел тебя больше терять.

Эти слова были хуже удара. Потому что в них звучала не забота, а контроль. Она вскинула брови, губы дрогнули, глаза не заплакали.

— Но потерял, — выдавила она, накинув на себя маску холодной усмешки.

— Деви... Я же видел, что ты думала над тем, чтобы остаться. Я не ошибался.

Её сердце сжалось. Но она не дала ему этого увидеть.

— Ошиблись, лорд де Клер. Вы могли поговорить со мной, и это было бы лучше. Дай вы мне выбор, а не посылая Диане указание в Калькутту, чтобы Архат начал выстраивать мои дела с учетом того, что я остаюсь в Великобритании. Возможно.. тогда было бы иначе.

Он замер. Её слова били точно. Она видела, как он вспомнил. Как внутри него сдвинулся весь этот механизм — пентхаус, кабинет, холодный взгляд, приказ. Взгляд и ночь после отравления короля, когда он принял решение за неё.

Думая, что контролировал эту игру, он стал пешкой. Он стоял около окна своего кабинета в пентхаусе, склонив голову в раздумьях. Он медленно поднял голову. Его взгляд был холоден, расчетлив и жесток. Он был недоволен собой. Ощущение собственного разочарования отзывалось неприятным ощущением в груди. Пора вспомнить, кто он. Генерал-губернатор и вице-король Западной Бенгалии, наследник странного рода. Надеятся на Скотланд Ярд и отсиживаться в ожидании итога, который может быть сфабрикован - не для него.

Он повернул голову в сторону Джорджа Брауна и медленно кивнул головой, отдавая молчаливый приказ. Затем вернул свой взгляд к окну и скрестил руки за спиной, выпрямляя её.

— Вчера пришло письмо от Архата, где говорит, что удивлён моему желанию остаться здесь, но сделает всё, как нужно.

Он отвёл взгляд. Словно не мог вынести собственного отражения в её глазах.

— Я поеду за тобой, — сказал он, резким вдохом, с новой решимостью. Но голос его дрожал. Он всё ещё любил. И всё ещё не понимал, что любовь уже не спасёт.

— Не стоит, — произнесла она, как приговор.

— Но я поеду. Я хочу сохранить «нас».

— Нет больше никаких нас. Лорд де Клер, это ваше решение, — она горько усмехнулась, как будто наблюдала финал трагедии, хотя так и было. — Как и всё последние несколько месяцев. К которому я более не имею никакого отношения.

— Деви.. — он протянул руку к ней, но та свою сразу же убрала и сделала шаг назад.

— Это было твое решение, Кристиан. — он продолжала говорить холодно и ровно, не давая эмоциям выйти наружу. — Не моё. Не. Моё. Делай, что хочешь, но больше не приближайся ко мне. Я не хочу тебя видеть.

И на мгновение между ними возникла тишина — не просто пауза, а глубокий провал. Как будто сама любовь умерла, оставив после себя только пустоту.♫

♫22 Она облизнула пересохшие губы и услышала голос перед собой. Она открыла глаза.

— Деви.

Комната была тёмной, приглушённый свет отдалённого фонаря с внешней стороны корабля дрожал на стенах, словно отражение чужого сна. Воздух был тяжёлым, вязким, как в храме, где слишком давно не дышали живые. Монотонный гул механизмов с нижних этажей напоминал пульс — не её собственный, а чьей-то чужой, давно ушедшей жизни. На кресле напротив сидел он. Кайрас.

Он не изменился. Всё такой же — сдержанный, молодой. Его руки лежали на подлокотниках, как раньше, в старом доме, когда он ждал, пока она закончит говорить. Чуть склонённая голова. Тот же взгляд — тёплый, глубокий, но с легчайшей тенью печали. Словно смерть обошла его стороной. Словно не было того пожара, не было запаха горелой плоти, не было тех роковых выстрелов.

— Что ты здесь делаешь? — её голос прозвучал ровно. Ни испуга, ни трепета. Только медленно нарастающее непонимание, как в сне, где всё выглядит реальным, пока не попробуешь дотронуться.

Он не ответил сразу. Только перевёл взгляд на иллюминатор, за которым тихо дрожало мёртвое звёздное небо.

— Я наблюдал за тобой, — сказал он наконец. Его голос был такой же, как в последний их разговор. Такой же, как и при жизни. — Все эти годы. С самого начала. С того момента, как остался лишь след от моего тела на раскалённой стали.

Он слабо усмехнулся.

— Вся ваша поездка... Была впечатляющей. Мать с отцом бы тобой гордились. Да и я. Особенно — я, — он сделал короткую паузу. — Ты была сильной. Сильнее, чем кто-либо ожидал. Настоящая наследница. Гораздо лучше меня.

Её губы дрогнули, но не сложились в ответ. Она всматривалась в него, ожидая, что он начнёт расплываться, исчезать, как и все ночные призраки. Но он не исчезал. Он дышал. Мельком проводил ладонью по колену. Казался... живым.

— Ты не настоящий, — прошептала она. — Иллюзия.

Он посмотрел на неё мягко, с тем светом в глазах, который помнила с детства.

— Осколок твоего сознания, — спокойно ответил он и тихо по-доброму усмехнулся. — Приятно, что в свой самый тёмный час ты вспомнила меня.

Её плечи дрогнули. Попытка пожать ими обернулась судорожным вдохом. Всё тело ныло, будто несло на себе километры чужой боли. Она не забывала его ни на секунду.

— Я скучаю. — тихо шепнула она. Слова были обнажёнными. Без защиты. Без привычной отстранённости. И они дрожали в воздухе, как последние капли дождя перед засухой.

— Я тоже, — сказал он тихо. — Я думал, что всегда смогу быть рядом. Быть твоим щитом. Камнем за который ты сможешь спрятаться в миг опасности. Но я побежал к Рати, забыв о тебе.

Он отвернулся, будто боялся, что она увидит слёзы — даже если их нет у призраков. — Прости, что ты была вынуждена идти одна.

— Ты не виноват, — покачала она головой, чувствуя, как ломаются внутри защитные перегородки, одна за другой.

Он вздохнул.

— Деви... Я прошу тебя.. живи. Не подыгрывай. Не выживай. Живи. Ради себя. Не ради семьи. Не ради имени. Не ради меня.

— Это... сложно. — её голос задрожал. Она прикрыла глаза, но тьма под веками была гуще. — Я не уверена, что могу. Что хочу.

— Но ты уже столько раз справлялась, — он говорил почти шёпотом. Но каждая его фраза резала сердце точнее, чем клейма воспоминаний. — Когда умер Камал, ты не позволила себе рухнуть. Когда умер я, ты не позволила рухнуть себе и наследию нашей семьи. Когда предатель вновь появился, ты поднялась, сжав зубы. Когда предали свои, ты осталась верной себе. Ты всегда шла вперёд, даже если под ногами была кровь. Когда ты умерла, нашла в себе силы жить дальше.

Она кивнула. Слёзы капали с ресниц и катились по щекам.

— Потому что Тиан был рядом. Помогал. Поддерживал. Держал на себе всё, когда я уже не могла.

— А до него?

Она не ответила.

— Ты. — он подался вперёд. — Это ты всё время держала нас. Ещё до Камала. До всех. Маленькая Деви с острым умом и огненным сердцем. Вспомни, как после моей смерти, ты ночами училась вести дела, пока все спали. Как не опускала руки, когда что-то не получилось. Как гордо вскидывала голову, даже когда всё внутри было сломано.

— Это было давно. Та Деви умерла.

— Нет, — он покачал головой. — Она просто ушла глубоко внутрь. Спряталась.

Он медленно подошёл и сел на корточки, как когда в последний раз обрабатывал её раны перед отправлением в горную резиденцию, так, что между ними не осталось ни тени, ни расстояния.

— Сейчас ты боишься. Бессилия. Одиночества. Боишься, что Тёмная Мать использует тебя. Что никто не придёт, чтобы спасти тебя. Что ты сгоришь в этом пламени одна.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Но ты не одна. Пока ты дышишь — ты можешь встать. Можешь жить. И выбирать. А не быть марионеткой в чужой игре.

Она смотрела на него с робостью, сжала руки в кулаки. Тихо. Медленно.

— Иногда я думаю, что лучше бы погибла тогда. При пожаре. Вместе с тобой.

— Но ты не погибла.ю, — он коснулся её лица. Лёгкий, обволакивающий жест. Словно ветер в утреннем храме, но не касания человека. — Потому что этот мир ещё не отпустил тебя. Потому что ты — важнее, чем ты думаешь. Потому что ты — нужная.

Он улыбнулся с заботой и любовью.

— Ты думаешь, что сломалась. Но из осколков строят мозаики. И они — красивее стекла. Потому что в них свет преломляется. Потому что они не идеальны.

— Ты... правда веришь в меня?

— Я всегда верил.

Он встал. Начал медленно исчезать — как туман, что отступает при первых лучах солнца. Она подорвалась с места и словно маленькая девочка, обняла его. Он казался ей ощутимым. Словно не было этих пяти лет и он вновь ее обнимает.

— Мне не хватает тебя. — шептнула она, не сдерживая слезы.

— И мне. Я тебя люблю, Деви. — он погладил её по макушке головы.

— И я.

Тишина. Когда она перестала ощущать его, то открыла глаза и ничего не увидела. Последние капли слез скатились по щекам и она сделала глубокий вдох. Она упала на колени и обняла себя за плечи.

И вновь её душу поглотило то чувство, которое пришло к ней резко, как раскат грома среди ясного неба. Одиночество. Его нет. Она понимала, что он был лишь наваждением, иллюзией её сломленного разума. Он не приходил к ней, не мог, но даже такая игра, хоть и нужная ей, но такая жестокая, вновь разбила ей сердце. Дав напомнить о своем одиночестве.

И в этой тишине Деви впервые почувствовала: не пустоту. А тепло. Где-то внутри. Где когда-то было пепелище.

Она дотронулась до сердца — и там билось. Редко. Глухо. Но билось.

Она закрыла глаза, и воздух вдруг стал ощутимее. Холод обнажил кожу. Рёбра раздвинулись, впуская в грудь жизнь.

Она не помнила, как дошла до своей каюты, как закрыла дверь. Помнила только, как открывает сундук и достает одну из небольших шкатулок с украшениям. Открывает её и надевает на палец фамильное кольцо её семьи, которое она сняла, когда его место заняло кольцо Кристиана. В тот момент, Кристиан стал для неё больше, чем она сама, но время идет и она возвращается, чтобы вспомнить для чего вернулась тогда из горной резиденции.♫

День отплытия индийской делегации. Калькутта.

Барон стоял у широкого окна своего кабинета в поместье на самой окраине Калькутты, там, где заканчивались узкие улочки английского района, и начиналась вязкая, пыльная тьма окраин. В окно проникал блеклый, застывший сумеречный свет, цепляясь за его строгий профиль, за морщины у глаз, за отблеск седины на висках, превращая его лицо в неподвижную маску льда.

Из-за оконных рам тянуло прелым влажным воздухом, с запахом раскаленной земли и медленно гниющих фруктов с ближайшего базара. Он поднял глаза, и в движении, полном внутренней дисциплины, выпрямил спину, скрещивая руки за спиной. Глаза оставались темными и холодными, как если бы в них отражалась чугунная решимость, которую ничто не могло поколебать.

Мысли, что шевелились у него в голове, были известны только ему, как змеи в траве, не оставляющие следов. Планы были грандиозны, тщательно выверены, словно скрип ноты на старом рояле в его гостиной, звучащий каждый вечер, когда он уходил от гостей в этот кабинет.

Он медленно повернулся, шаги его по полу звучали глухо, будто удары молота по твердому дереву. Несколько шагов к массивному столу, на котором стояли шахматы, словно алтарь его власти: тёмная доска, белые и черные фигуры, покрытые слабым налётом пыли, на которую опускалась лунная полоска света.

Игроков было много, но ведущим был он. Один игрок — одна фигура. У каждого своя роль в этой игре.

На поле перед ним — белый король и королева, давно сломанные остриём кинжала, их деревянные тела расколоты до половины, обнажив бледное нутро. Пешки, как всегда, лежали на краю доски, павшие за чужие замыслы. Но два коня, два слона и две ладьи стояли, не тронутые, застывшие в мнимой безопасности. Они мешали его пути, мешали его плану, и он не позволял себе забыть об этом ни на мгновение.

Сквозь глухую тишину кабинета, нарушаемую лишь слабым шелестом ветра за окнами, он поднял кинжал, его лезвие поблескивало тускло, отражая блики лампы. Медленно, точно, с осторожностью хирурга он передвинул черного коня в самый центр доски, туда, где оставались живыми и разбитыми белые фигуры, погруженные в безмолвное ожидание. Но он не сделал следующего хода.

Пальцы, сжатые на рукояти кинжала, чуть дрогнули, будто он сдерживал что-то рвущееся наружу. Он позволял себе наблюдать за исходом, испытывая странное наслаждение в предвкушении. Он слышал собственное медленное дыхание, словно тиканье часов, считавших мгновения до того, как его план будет завершен.

И тогда он вонзил кинжал в доску, рядом с черным конем, с хрустом прорезав дерево, оставив трещину, похожую на рассеченную тропу. Удар был резким, глухим, будто выстрел в тишине.

Королева черных, стоявшая рядом в центре доски, дрогнула и упала, откатившись к краю стола, словно уходя с поля игры. Но он её не убил, сломав кинжалом, он лишь вывел её с поля боя, сохранив.

Барон стоял неподвижно, глядя на трещину в доске, как на щель, сквозь которую скоро польется кровь. В этот момент, в полумраке кабинета, где лампа бросала на него резкие тени, казалось, что тьма сама склонилась к нему в почтительном молчании.

Ночь. Калькутта. Четыре месяца спустя.

Тёмный силуэт сливался с вязкой, ночной тенью переулка Калькутты, где воняло гнилью от перекинутых корзин с фруктами и прелой тёплой влагой, пропитывающей каменные стены. Лампа горела совсем слабо и иногда мигала, бросая короткие полосы света, отчего тени дрожали, как живые, и казалось, что сама ночь подглядывает за происходящим.

Девушка. Она стояла, прислонившись к влажной стене, и медленно выпускала тонкую струю дыма из лёгких. Сигарета тлела красным глазком, а пепел сыпался на грязный камень под её военными, мужскими сапогами. Маски больше не было, но на лице — чёрная повязка, которую она сейчас опустила, позволяя воздуху коснуться кожи. Привкус свободы был резким, незнакомым, и от этого казалось, что мир обострился. Ведь для них она мертва. Для всех она мертва. Её смерть, подстроенная несколько месяцев назад, стала для неё свободой. Тенью, что скользила по улицам, незамеченной. И теперь она могла делать то, что считала нужным.

Послышались шаги. Она подняла повязку на лицо, спрятав губы в тени. Сигарета была потушена о подошву сапога. Глаза её оставались спокойными, холодными, но в этом холоде пряталось нечто другое, почти неразличимое.

В переулок вбежал запыхавшийся мужчина. Его взгляд метался, он искал, кому отдать свою весть. Он заметил её и шагнул вперёд, но остановился, увидев выражение её глаз.

Она молчала.

Выстрел прогремел в тишине, как удар хлыста. Пуля вошла в его лоб, и его тело дернулось, прежде чем рухнуть на камень. Кровь медленно растекалась, проникая в трещины мостовой, впитывалась в эту жадную землю.

Она опустилась на корточки, достала письмо, вскрыла его, глаза пробежались по словам:

— "Приказ получен. Они умрут завтра вечером".

Она зажгла спичку, и пламя коротко отразилось в её глазах, прежде чем поглотить бумагу. Тонкий пепел упал в лужу крови, смешавшись с алой водой.

Она смотрела, как угасает огонь. Она сделает наконец-то то, что планировала все эти годы.

Мысль утонула в звуках ночного ветра, казавшегося здесь живым, полным песка и соли, принесённых с реки. Она убрала револьвер в кобуру под накидкой и медленно пошла по переулку, ступая по крови и грязи, выходя на безлюдную улицу, где её ждала лошадь.

В душе — пустота. Холод. Но впервые за долгое время этот холод не казался чужим. Он был как дыхание перед чем-то большим, перед тем, что она так долго ждала.

Она запрыгнула в седло, и, не оглянувшись, скрылась в ночи, оставляя за собой только тело, лужу крови и тающую дымку от сигаретного пепла.

Тринадцатое июня. День прибытия индийской делегации.

♫23 Они стояли на борту яхты, глядя на размытые очертания Калькутты, той самой, что была домом — когда-то. Теперь город казался им не знакомым, а опасным. Чужим. Как застывший в дымке кошмар, который манит обратно лишь для того, чтобы поглотить. Всё изменилось. Или они изменились настолько, что не могли больше признать ни улиц, ни силуэтов, ни самих себя?

Грудь сдавило. Нехорошее предчувствие медленно заползало под кожу, расползалось по венам, прорастало ледяными отростками в сердце. Кто теперь враг, а кто маскируется под друга? Кто тихо выжидает, чтобы воткнуть клинок в спину в ту ночь, когда ты позволишь себе уснуть без страха?

Воздух был пропитан напряжением, как перед грозой. Только гроза этой встречи могла быть смертельной. Каждый взгляд, даже от незнакомцев, казался пристальным, слишком долгим. Словно все знали. Словно все ждали.

Сарасвати стояла чуть в стороне. Её руки были скрещены на груди. Лицо было спокойным, но внутри всё горело и мерзло одновременно. Это был её город. Её дом. И всё же, вернувшись, она чувствовала, как стены этого дома обросли чужими руками и глазами, как сердце её готовилось к боли, ещё не понимая, откуда она ударит. Словно тень отца мелькнула в дымке, напоминая ей, что за этот город придётся заплатить. Она закрыла глаза на мгновение, вдыхая воздух Калькутты, смешанный с запахом реки и пепла, и не знала, то ли это возвращение, то ли похоронный звон.

Рам стоял, сжимая перила, и белые костяшки его рук выдавали напряжение. На вид спокойный, он чувствовал, как капли пота медленно скатываются по спине под льняной рубашкой, прилипая к коже. Он всматривался в отделенный купол Калигхата, в линии улиц, которые казались ломаной паутиной, и не мог понять: почему возвращение домой чувствуется, как марш в петлю. Город пахнул предательством, тем, что бьёт в сердце тихо, без шума, когда грохот сабель сменяется тишиной ножа. Он перевёл взгляд на Эрита, что стоял рядом с ним.

Эрит знал, что гроза близко, чувствовал её, как чувствуют звери перед бурей. Но в его сердце, глубоко под слоями осторожности и гнева, была едва заметная надежда. Он видел, как Деви смотрит на город, и как её глаза были не только острыми, но и ледяными. Он не знал, что произошло, но ощутил тоже самое, что в день, когда она появилась в Калигхате, когда многие думали, что она умерла. Надежда.

Дивия сжала кханду на поясе так крепко, что побелели костяшки пальцев.

— Помни, кто твой враг, Деви, — произнёс Доран едва слышно, но его голос будто резанул по тишине.

Молчание. Она медленно перевела на него острый, как клинок взгляд.

— А кто мой враг, Доран?

Он смотрел на неё так же. Слишком внимательно. Словно не верил до конца. Словно тоже спрашивал себя: а ты на чьей стороне?

В этот момент, центр города раскинувшийся впереди, казался полем боя, укрытым утренней дымкой, пропахший гарью, рекой, специями, человеческим потом, раскалённым камнем и предательством. Мутные облака копоти висели над крышами, сползая по ним, как грязные тени, цепляясь за провисшие флаги и рваные тенты базаров. Набережные домики с облупившейся штукатуркой, крыши храмов, золотистые купола, дряхлые деревянные мостки, на которых дрожали воробьи и грязные дети, — всё это дрожало в мареве, как в раскалённом бреду, готовом в любой момент сомкнуться вокруг них.

Тишина казалась ненастоящей. Каждый порыв ветра, с запахом реки и рыбы, ударял в лицо, как предостережение. Каждая верёвка на мачтах скрипела, как удавка, затягивающаяся на чьей-то шее. С каждым метром к городу становилось труднее дышать.

Яхта приближалась к городу, и всё ближе, всё отчётливее становились купола Калигхата, за которыми клубились чёрные облака и дым костров. Ветер приносил запахи сжигаемого масла, благовоний, гари и человеческого пота, напоминая, что Калькутта была не просто городом, а живым существом, которое умело обнимать, но могло и сожрать заживо.

Когда яхта пристала к причалу, их встретила тишина. Тяжёлая, липкая, полная предчувствий. Ни одной улыбки. Ни одного вздоха облегчения. Лица горожан были прикрыты платками и масками, глаза опущены или, наоборот, слишком пристальны, слишком настороженны. Никто не встречал их с распростёртыми объятиями. Все только ждали.

На набережной, как выстроенные фигуры в шахматной партии, стояли молчаливые силуэты.

Видия Басу. Радж Дубей. Иллиас Каттасерри. Семья Тхакур.

И — как последний акцент в этом зловещем аккорде, который был пока неведом им — барон Артур Баксли, чья фигура, высокая, прямая, с руками, заложенными за спину, казалась неподвижной, как надгробие, высеченное из мрамора.

Ни одного лишнего человека. Ни одного союзника. Только город, застывший в дымке, полный призраков, воспоминаний и запаха дождя, который так и не начинался. И каждый из них почувствовал, как ледяное предчувствие окончательно сомкнуло пальцы вокруг сердца.♫

К трапу подали лестницу. Тишина оставалась. Тягучая, глухая, как перед выстрелом. Каждый член делегации спускался один за другим, каждый шаг отдавался в висках. Доран остановился на полпути — в нос ударил знакомый запах. Духи. Женские. Тот запах, который должен был кануть в небытие вместе с мёртвой женщиной. Но он был здесь. Среди них. Дурман.

Он провёл взглядом по лицам встречающих. Что-то внутри резко кольнуло, но он быстро выбросил эти мысли из головы и спустился за остальными.

Они стояли параллельно друг другу, словно на поле боя. И только Офелия, чувствуя эту энергетику, стояла немного в стороне, опустив взгляд.

— Добро пожаловать домой, — произнёс Баксли с улыбкой, в которой не было ни капли искренности, но она была отрепетирована настолько, что легко вводила людей в заблуждение.

— Поздравляем с новым назначением, барон, — натянуто ответила Деви. Губы двигались, но лицо осталось холодным. Как маска.

— Я рада, что вы вернулись так скоро, — произнесла Видия, не сводя взгляда с дочери. Бровь вопросительно взметнулась. Сарасвати ответила ей таким же напряжённым взглядом. Ни эмоций. Ни тепла. Только молчаливый кивок, говорящий «все сделано».

Деви это заметила. Сжала зубы до скрежета.

— Вам понравилось в Великобритании? — спросил Баксли, его голос звучал мягко, почти вкрадчиво. Словно он и не предлагал Тхакурам устранить младшего Дубея, словно не от стоял за смертью всех кто кому-то был дорог.

— Да. Но дома лучше, — Рам выдал улыбку, но даже у него получилось вымученно. Ложь чувствовалась в каждом слове, в каждом движении лица. Он не смотрел на родителей Эрита. Они же смотрели на него, а после перевели взгляд на сына с холодной неприязнью. Он стал для них чужим. Обманутым. Обманщиком. Но теперь Эрит не отводил взгляда, не прятался за страхом. Он смотрел в глаза. Гордо. С вызовом.

Рам перевел взгляд на Офелию и заметил её опущенный взгляд и скромное молчание. Ей стыдно за то, что было между ними в Англии? Там она была другой, но Дубея от этих мыслей отвлек вопрос Иллиаса.

— Госпожа Шарма, а где Кристиан? — Иллиас спросил нейтрально, но в его глазах мелькнуло беспокойство. Настоящее? Или хорошо сыгранное?

— Остался в Британии. Дел много, — соврала Деви. Ровным голосом, не дрогнув ни в слове. Правда для него.

— Я скучал, — вдруг произнёс Иллиас и, прежде чем она успела отшатнуться, шагнул вперёд и обнял её.

В груди — спазм. Гнев? Шок? Желание схватиться за кханду?

— Что ты делаешь? — шепнула она ему в ухо, недовольным голосом.

— Тише, ракшаси. В складках сари — письмо от Амриты. Не потеряй. Прочти, когда будешь одна.

Она осталась стоять, окаменев, когда он отстранился. В голове крутилась лишь одна мысль, настырная, липкая: Что случилось? И кто ещё здесь играет в игру, о правилах которой она не знает?

Следующий день. Резиденция семьи Басу. Зал собраний.

Недоверие, что вчера было тонкой вуалью над портом, сегодня стало ядом, пропитавшим воздух зала. Он оседал в лёгких, не давая вздохнуть, просачивался сквозь щели, скапливался в углах, шептал что-то гнилое. Никто не чувствовал себя в безопасности — и не без оснований.

Но самое страшное заключалось в том, что яд не пришёл извне. Он был среди них. Он пришёл вместе с делегацией.

Деви сидела в углу, словно бы отдельно от всех, хотя рядом — Рам, Калидас, ниже на подушках — Эрит и Иллиас. Их союз был прочным. Ещё на корабле они решили, что отныне будут вместе. Они выбрали свою роль в этой игре.

Сара и Доран уехали в Клифаграми ещё ночью, не простившись ни с кем, но Деви чувствовала их рядом с собой, ведь знала, что они тоже вместе с ней.

Амрита бросила короткий, едва уловимый взгляд на Деви. Тот самый взгляд, который обычный человек бы не заметил. Деви ответила тонкой, изогнутой, почти змеиным холодом улыбкой — той, что сдерживала в себе и боль, и ярость, и расчёт. И может быть, Амрита сидевшая подле Раджа была на другой стороне зала, но ещё своим письмом доказала то, что она с ними.

Их не волновало, о чём говорили остальные. Их больше не касались речи дюжины. У них были свои цели.

Жажда власти рвала всех на части. Семья Тхакур спала и видела, как семья Дубей исчезает навсегда. Видия, желавшая смерти генерал-губернатору — уже готова была перейти на Раджа, но пока они сидели вместе, впервые за последний год. И Деви знала причину этого воссоединения.

Радж же метил на главный трон. Банерджи жаждали крови за свою дочь. Каждый улыбался друг другу — и мечтал нанести удар первым.

Все строили планы, не зная, что ночью планы были разрушены. Один ход, одно письмо — и поле битвы изменилось.

— И последняя важная тема для собрания... — начала Видия, поднявшись с софы с Раджем.

Но Деви уже облизнула губы, предвкушая.

— Позвольте, госпожа Басу, господин Дубей, — она поднялась, и зал будто прижался к стенам. Голос её был мягким, но в этой мягкости была сталь.

— Недавно мной было принято решение покинуть свой пост в дюжине и во главе дома Шарма, — произнесла Деви, глядя в глаза Видии и Раджа, не моргая.

Тишина. Она не была неловкой — она была угрожающей. Зал замер. Кто-то всерьёз подумал, что Деви сошла с ума.

— С сегодняшнего дня моё место займет Калидас Шарма. Я остаюсь в роли регента до его совершеннолетия, — она обвела взглядом присутствующих и продолжила свою речь. — В случае моей смерти, регентом становится Иллиас Каттасерри.

Пауза. Шах и мат.

Иллиас встал за её спиной и коротко усмехнулся. Не громко. Но те, кто слышал — вздрогнули. В этой усмешке было всё: пренебрежение, хитрость, отмщение, игра на опережение. Он знал. Мальчик-сирота, которого когда-то хотели выкинуть на улицу, став в последствии главным ненавистником дюжины, и персоной нон грата на всех собраниях, мог подняться с девятого места стать регентом одной из самых главных семей Западной Бенгалии.

Иллиас помог спуститься с софы Калидасу. Мальчик с чистейшим взглядом и доброй улыбкой, не знающий истинной причины взял их за руки, стоя между ними. И когда все вернули свой взгляд Деви, то увидели на её губах победную улыбку и глаза, полные злобы. Многие не знали, но те, на кого она продолжала смотреть, Золотой дуэт, знали.

Минувшей ночью Деви прочитала письмо, переданное Амритой.

«Радж и Видия собираются сместить тебя. Им известно, что Кристиан не вернулся. Они надеются воспользоваться твоей уязвимостью. Завтра на собрании будет удар. Ты знаешь, что нужно сделать».

Холод пронёсся по телу, сменившись яростью. Не просто гневом. А той злостью, что даёт крылья.

— «Они правда думают, что я дам им шанс?» — она начала тихо смеяться, сжимая письмо в кулаке, сминая его. Ей было больно, но терять времени она не могла. Вновь нож в спину. Вновь предательство.

Ночью она поговорила с Калидасом и его дедом, Аджитом Капуром. Разговор был коротким. Они помнили, кому обязаны домом, безопасностью, жизнью. И не собирались отказывать. Но и дело не в том, что они были обязаны, а в благодарности и уважении к Деви. Она же была благодарна им за то, что они согласились на вступление в эту игру. Деви знала на что ведет из, предлагая это, поэтому предупредила. И после этого, они все равно согласились.

Следующим был второй пункт её плана. Самый рискованный, но и безопасный.

Иллиас ждал её. Она помнила его помощь, когда он прислал ей письмо предателя в Лондон. Знала, что тот мог к нему присоединиться и отомстить Золотому дуэту, как и мечтал всю жизнь, возможно, так бы он смог быть с Амритой. Но Иллиас же знал. Не таким путем, да и уважение к Деви у него было. И он не просто согласился — он, может и неосознанно, сделал многое, чтобы вступить к ней в союз. И теперь стоял рядом. Да и Амрита ему доверяла. Значит, могла и Деви.

Деви повернулась к собравшимся и произнесла, как приговор. — На этом всё. Доброго дня.

Поклон. Холодный, полный предупреждения.

Она не отводила взгляда от Видии и Раджа. И те, впервые за долгое время, не знали, как реагировать. Что сказать. Как восстановить контроль.

Деви направилась к выходу, держа Калидаса за руку. За ней — Рам, Эрит, Иллиас.

Рам бросил последний взгляд на Раджа, Эрит на родителей. Они вернулись из Англии другими, и это стоило всем принять.

Она уходила без Камала, без Кайраса, без Кристиана за спиной. Но в этот момент это не имело значения.Потому что теперь за её спиной стояла ярость.

А впереди — только война. Она вновь стала той, которой вернулась из горной резиденции после перерождения. Вспомнила зачем вернулась.

Добро пожаловать в третий и финальный акт истории «Кали: И вспыхнет пламя»! Я вернулась, наконец-то. Спустя почти два месяца отпуска, и вы не представляете, как я скучала по моменту того, когда ты выкладываешь новую главу.
Незнакомка в венецианской маске жива, выйдет ли Кристиан из тюрьмы, выйдет ли живым с его ранами, что будет дальше, и как остальные узнают о том, что предатель - это барон, что они с этим будут делать, — пока неизвестно. Но, я надеюсь, что вам понравится. Скоро выйдет обновление. Как обычно будем вместе проходить обновление «Кали: Пламя Сансары», и мы можем пообщаться там на различные темы, вы можете задать интересующие вас вопросы, которые могут и не касаться фанфика. Скоро выйдет анкета барона Артура Баксли, которая приоткроет завесу тайны его прошлого. Будут различные спойлеры к следующим главам. Правда или ложь, а так же рубрика анонимных вопросов, на которые я буду рада ответить. Буду безмерно рада вашим отзывам, которые вы можете оставить, как и здесь, так и в канале под постом о выходе этой глав, так и в анонимных вопросов. Все прочитаю и выложу.
Ваша miexistence, с любовью. Я скучала.

https://t.me/miexistence
tg: @miexistence