Кали: И вспыхнет пламя

— «Никто нас не знает так хорошо, как наш враг».

Что такое предательство, и как его пережить, если нож в спину вонзает тот, чье прикосновение раньше дарило утешение?

Ночь была влажной, густой, как чернила, пролившиеся на пергамент. Сад резиденции Басу жил своей жизнью: мерцание фонарей в листве, приглушённый смех гостей, пронесшийся от главного балкона, и голос Видии, легко узнаваемый даже сквозь гул вечерней суеты. Но всё это было лишь фоном, смазанным мазком на пейзаже куда более личной, напряжённой сцены.

Кханда Дорана лежала остриём к шее Баксли, сверкая холодным светом в багровых тенях фонарей. В ответ — меч барона, безупречно сбалансированный, едва касался плеча Палача. Взгляд их был зацеплен, как два клинка, и ни один не собирался первым отвести глаза.

Доран дышал неровно, но ровно настолько, чтобы это можно было спутать с яростью, а не с сомнением. Его взгляд был львиным — тяжёлым, наполненным тем огнём, что сжигает, если не опустить глаза вовремя. В каждом движении — хищная сосредоточенность.

— Так вот, со мной ты можешь делать всё, что угодно, — прошипел он, шагнув ближе, настолько, что барон почувствовал жар его дыхания. — Всё, что твоя душенька пожелает..

Взгляд Баксли не дрогнул. Он был, как всегда, опасно спокоен. На его губах играла тень усмешки — не наглая, нет, а будто он уже просчитал финал партии, которую Доран только начал.

— Но? — тихо спросил Артур, с почти ленивым интересом. Его голос был гладким, как полированный гранит, но под ним ощущалась сталь.

Доран чуть отстранился, не убирая оружия. Лезвие всё ещё дышало на шею Баксли.

— Но если я узнаю, что ты обидел хоть одну из моих девочек... — голос стал ниже, тише, но в нем появилась угроза, способная разрезать воздух. — Я найду тебя... и сделаю то, что не завершил двадцать лет назад.

На мгновение в глазах Дорана промелькнуло что-то тёмное. Он тряхнул головой, будто пытаясь отогнать призрака прошлого, образы, что вновь поднимались со дна памяти, будто болотный ил.

— Всё хорошо? — Сарасвати склонила голову, её голос звучал мягко, но проницательно. Они сидели в машине, окна которой отражали уличный свет, как поверхность озера отражает грозовое небо.

Доран едва заметно кивнул, его руки были сжаты в кулаки на руле.

— Да. Мы уже подъезжаем.

— Переживаешь из-за Савитри?

Он не ответил сразу. Смотрел в стекло, за которым медленно ползла тень деревьев.

— Есть немного.

Машина тихо остановилась у конюшни. Как только они вышли, Доран будто выпал из размытого мира воспоминаний и вновь оказался здесь — среди живого дыхания леса, влажных листьев и старой родовой земли. Дом, хоть и меньше, чем их резиденция в Калькутте, был вписан в природу с такой же аристократической изысканностью — в каждой линии его фасада чувствовалось не богатство, а уверенность и достоинство.

Сара была сосредоточена. На её поясе висела кханда, прикрытая накидкой.

— Радха, скорее всего, дома. Сразу или на второй этаж, по коридору и направо. Кханда с тобой? — голос Дорана стал жёстче.

Сара кивнула, выражение её лица было безупречно спокойным.

— Не привлекай к себе лишнего внимания.

— А ты что будешь делать?

— Поговорю.

— Но она, возможно, помогает предателю.

— Сарасвати, иди. Это уже моя забота.

Они разделилсь.

Летняя кухня, где обычно пряталась от всего мира Савитри, дышала жаром дров, запахом кардамона и кориандра. Деревья вокруг нависали как часовые, оберегающие ту, кто варила не просто еду — иногда это было зелье утешения, иногда — яд правды.

Он шёл по брусчатке, его шаги гулко отдавались в сыром воздухе. Ветка хрустнула под ногой — и Савитри медленно обернулась.

Она не вздрогнула. Её движения были почти грациозны — женщина, привыкшая встречать опасность лицом к лицу, без масок. Лунный свет выхватывал из темноты её густые вьющиеся волосы, падавшие на спину. Красная помада на губах — как знак войны. Или поцелуя.

— Савитри... — Доран усмехнулся, но усмешка не коснулась глаз.

— Доран... — она слегка приподняла брови. — Кажется, ты сам не жаловал нежданных гостей.

— Не против, если я присоединюсь?

— Проходи. Что уж делать, — фыркнула она, кивнув на круглый деревянный стол. Но в голосе её была не усталость, а та тихая, глубокая печаль, с которой встречают старых друзей, ставших чужими.

Он сел, наблюдая, как она возится у плиты. Спокойные, привычные движения. Мягкое тресканье огня. Пахло чем-то домашним. Таким, что когда-то могло бы называться счастьем. Могло быть счастьем, но не для них.

— Как у вас дела? Не получал от тебя писем, пока был в Англии.

Она даже не обернулась.

— Будто мы их когда-то друг другу писали, — прозвучало не обвинением, а просто правдой.

— Как и ты не писал мне. Узнавала всё из новостей и гонцов. Понравилось в Букингемском дворце?

— Не очень. Тебе бы больше. Ты не сказала, что на вас напали. Не попросила помощи у Видии, — голос Дорана стал более жёстким, сдержанным.

Савитри поставила чайник на огонь, не оглядываясь. В её движениях была сталь.

— Мы с Радхикой со всем справились. Не хотела тебя лишний раз беспокоить. Да и знала, что племянница сама всё расскажет.

— Кого они искали?

На кухне воцарилась тишина, пронзительная, как натянутая струна. Доран смотрел на неё — на едва заметное напряжение в плечах, на то, как она замерла.

Савитри медленно повернулась. В её глазах смешались усталость, горечь и боль. Слишком многое было в них, чтобы можно было просто разложить это по полочкам.

— Зачем это всё? — тихо спросила она. И в её голосе было что-то большее, чем усталость. Что-то сломанное.

— Что? — Доран напрягся. Его челюсть напряглась, взгляд стал острым, как лезвие. Он знал, о чём она. Но хотел, чтобы сказала сама.

— Ты же знаешь, что я помогала предателю все эти годы. — Она смотрела ему прямо в глаза, ставя чайник и чашки на стол. — Не замечала за тобой любви к любезностям.

Он сжал руки в кулаки, но не ответил сразу.

— Люди меняются. Тебе ли не знать, Савитри, — тихо сказал он. — Столько лет лжи... но в какой момент всё началось?

***

1872 год. Порт Калькутты.

Утренний зной лежал тяжёлым покрывалом на набережной. Воздух был пропитан морской солью и жаром камня, накалённого ещё с рассвета. Флаг Британской Индии лениво трепетал на ветру, а ткань шатров натянута так туго, что казалась почти зеркальной в своей белизне. Барабанщики уже устали, но продолжали ритмично отбивать встречный бой, от которого у Дорана пульс стучал в висках.

Он стоял, едва не сползая по шелковой подкладке собственного ширване сиреневого цвета. Наряд был новый — накрахмаленный до звона, с серебряной вышивкой, слишком плотный для такой жары. Белые брюки впивались в колени, а моджари натирали подушечки ступней. Он упрямо почесал щиколотку, наклоняясь и ворча:

— Доран. Стой ровно. — Видия одёрнула его за рукав, не отрывая глаз от приближающегося корабля.

Он вздохнул с явным раздражением и посмотрел на неё, сдвинув брови.

— И зачем мы их ждём уже час? Я устал, — буркнул он, делая акцент на «уже» и глядя в сторону трапа.

— Наша семья давно не виделась с семьей Катавади. Нужно поддерживать с ними хорошие отношения, — ответила она тихо, но с той взрослой уверенностью, которая в её возрасте казалась почти пугающей. Она была старше всего на пару лет, но говорила, как женщина, державшая в руках карту будущего.

— Семь лет к нам не приезжали, что сейчас решили?

Видия не посмотрела на него, только чуть качнула головой.

— Савитри выросла. Ты даже можешь с ней провести время.

Он посмотрел на сестру, как будто она предложила ему съесть глину.

— Мне придется проводить время с девчонкой? — выпалил он, слишком громко, чтобы это осталось незамеченным.

Секунду спустя в его сторону метнулся острый, молчаливый взгляд матери. В нём было всё: предупреждение, укор, и тень будущего наказания.

— Доран! — произнесла она, не повышая голоса, но заставляя его напрячься до пяток.

Он замолчал, нахмурился и, сжав губы, отвернулся. Ветер чуть шевелил кисти на его плечах, а на коже выступили капли пота.

Издалека раздался сигнал. Массивный английский корабль с белыми парусами пришвартовался у главного причала. Люди на берегу зашевелились, вытянули шеи, расправили плечи. Доран смотрел, как по деревянному трапу медленно, с достоинством, стали спускаться фигуры. Сначала мужчина в белоснежном облачении — высокий, с длинной спиной и аккуратной бородой. За ним — женщина в белом сари, украшенном тонкой золотой нитью. А за ней — девочка, семи лет, с огромными чёрными глазами и копной кудрей.

Белый цвет бил по глазам на фоне пыльного, насыщенного оттенками рынка и моря города. Доран щурился.

— Кто-то умер? — спросил он, склонившись к сестре.

— Бомбеи ближе к английской культуре, чем мы. Они этот цвет используют для дипломатических встреч, — пояснила Видия, слегка шевеля губами, не отводя взгляда от гостей.

Доран перевёл взгляд на толпу. Кто-то в шёлке, кто-то в хлопке. Жители Калькутты ждали и переговаривались — звенели серьги, мелькали тюрбаны, дети тянулись посмотреть на «западных».

— А это Доран? Как он вырос! — воскликнула женщина с мягкой улыбкой, смотря прямо на него.

— Здравствуйте, госпожа Падма Катавади, — отозвался он, делая формальный поклон. Голос у него был монотонный, без интереса, как у ученика, повторяющего выученное.

— Это Савитри. Надеюсь, что вы подружитесь, — сказала женщина, толкнув свою дочь чуть вперёд.

Девочка шагнула, сложила ладони в намасте и склонилась, чуть покраснев от волнения.

— Здравствуй, Савитри. Рад с тобой познакомиться, — пробормотал Доран с кислой миной, медленно, будто через силу протягивая руку. Он смотрел на неё с выражением «зачем мне это».

Она улыбнулась, ясной и тёплой улыбкой — такой, какой улыбаются дети, ещё верящие в доброту. Её голос был чётким, мелодичным, как будто она заранее репетировала:

— Мне тоже приятно, Доран. Я наслышана о тебе, надеюсь на нашу дружбу.

Он скривился, и закатил глаза так явно, что это было почти оскорблением. Тем не менее, он взял её руку и быстро, почти на автомате, поцеловал её пальчики, тут же вытирая губы о свой рукав, как будто дотронулся до отравленного цветка. Она заметила это — глаза её расширились от неожиданной боли. Маленькое сердце дрогнуло. Он отвернулся, не посмотрев.

Позади зашептались, засмеялись. Кайрас и Камал, сидя на ограждении набережной, громко передразнивали его жест. Их смех звенел, как ложка о металл, — звонкий и обидный.

Доран почувствовал, как щеки у него заалели от унижения. Но он не подал виду. Просто отвернулся ещё сильнее. Савитри сжала пальцы в кулачки. Неловкость повисла в воздухе, липкая и густая, как летний зной.

Обед. Сады резиденции Басу.

Воздух был напоён ароматами жасмина и лимонника, слуги зажигали лампы в стеклянных фонарях, а столы, расставленные на террасе, ломились от еды и угощений. Скрипела мебель из тикового дерева, посуда поблёскивала в свете солнца, и над всем этим звучали вежливые разговоры о дожде, урожае, британцах, и, конечно, о детях.

Доран сидел прямо, но внутри его всё бурлило — скука, раздражение, ощущение, что он застрял в ловушке в окружении взрослых, которым дела нет до того, что ему всего десять, а ему уже сажают в душу будущее, как дерево, которое не просили сажать.

— Они будут прекрасной парой в будущем, — сказал отец Дорана, оглядывая детей, будто проверяя лошадей на выставке.

— Согласна с этим, — подтвердила его мать, поднося ко рту бокал с вином.

— Приезжайте к нам почаще, — добавила она, обращаясь к Падме Катавади.

— Мы только этому рады, — ответил отец Савитри с мягкой улыбкой.

Доран чуть не выругался. Он почувствовал, как всё тело сжалось — ему хотелось встать и выбежать прочь. Он натянул на лицо улыбку, натренированную за годы официальных приёмов, и заговорил:

— Мама, папа. Можно я пойду погулять с Кайрасом и Камалом?

— Возьми с собой Савитри, — последовал немедленный ответ от матери, от которого до ушей дошёл внутренний звон.

— Думаю, вам с ней понравится, а ей с вами, — добавила она, с лёгким нажимом, как в приговоре.

— Я бы с этим поспорил... — пробормотал он себе под нос.

— Доран! — прошипела Видия, и под столом его по ноге больно ударила её туфелька.

Он резко выпрямился:

— Конечно!

Встал, рывком отодвинув стул, и направился в сторону Савитри, стоявшей чуть в стороне с блюдцем в руках.

— Идём?

— Идём, — она кивнула, улыбнулась, и стала аккуратно собирать складки своего сари, но он уже ушёл быстрым шагом, не дождавшись.

Она поспешила за ним, стараясь не отставать, но сари мешало, и её шаги были неуверенными, словно она пробиралась по зыбкому песку.

Так было каждый день. Снова и снова. С утра — приветствия, днём — официальные визиты и игры, вечером — ужины, и каждый раз — Савитри, всегда рядом, как тень, как карма.

Доран ненавидел это. Его тошнило от её вежливости, от того, как она старалась говорить правильно, как не забывала благодарить, как смотрела на него с доверием.

♫25 На третий день он не выдержал. Они были в парке у реки Ганг — солнце стояло высоко, над водой плыл жар, друзья играли в деревянные мечи, сражаясь, как будущие солдаты. Савитри стояла в стороне, наблюдая, и Доран решил, что с него хватит.

— Сейчас вернусь, — сказал он, будто к ней, но обернулся уже спиной.

Он бросил взгляд на Камала и Кайраса.

— Бежим.

— Серьёзно? — шепнул Кайрас, — Мы же...

— Побежали! — Доран сорвался с места, засмеявшись, словно сбросил цепи.

Они растворились между деревьев, оставив Савитри одну.

Прошло шесть часов. Солнце клонилось к закату, и всё внутри него сжималось. Доран бегал, не находя себе места. Он знал, что будет — мать взбесится, отец взбесится, Видия раздавит его взглядом. А Савитри? Пропавшая наследница. Он никогда не забудет этот вечер.

— Мама меня убьёт... — шептал он, отчаянно выискивая знакомый силуэт.

Он нёсся по парку, оббегая беседки, перила, заглядывая под мостики. И вот — у лавочки в тени деревьев — сидела она. Одна. На глазах блестели слёзы, она вытирала нос кружевным платком, который весь промок.

— Идём домой, плакса, — сказал он резко, запыхавшись, наклоняясь к ней.

— Забияка! — она оттолкнула его руку и громко заплакала ещё сильнее.

Сердце у него сжалось. Он понял, что перегнул, но не умел просить прощения.

— Плакса и вредина! — фыркнул он, раздражённо. — Обхвати меня ногами за живот и руками за шею, а то упадёшь.

Она посмотрела на него сквозь слёзы, в её взгляде было удивление. Она колебалась, но потом подчинилась. Слишком устала, чтобы спорить.

Он подхватил её, сложив руки в замок за её спиной, и побежал обратно — сквозь вечернюю тень, в которой всё казалось важнее, чем раньше. Её лицо коснулось его шеи. Он впервые почувствовал, насколько она лёгкая. Насколько уязвимая.

Впереди мерцал свет резиденции, в окнах двигались тени слуг. Впереди — наказание. Но сейчас, в этом беге, он впервые не злился на неё.

1876 год. Третий день пребывания рода Катавади в Калькутте.

Кайрас, Доран и Камал бегали по смотровой крепости, которую после назовут «крепость прощания» после того, как пройдет дарбар и на неё выйдут тысячи людей выйдут, чтобы отправил в последний путь своих близких.

Крепость Басу дышала жаром. Камень, впитавший полуденное солнце, испускал сухое тепло, будто сам был живым существом, следившим за каждым их движением. Пахло пылью, железом и чем-то сладковатым — засушенные лепестки жасмина, давно завядшие в нишах.

Доран стоял у стены с мечом в руках. Пот стекал по его вискам, рука сжимала рукоять слишком крепко. Перед ним — тренировочное чучело, разрезанное почти до основания.

Он был зол. На отца. На мир. На себя. И — на неё.

— Что она за нами увязалась? — буркнул Камал, бросив взгляд на одинадцатилетнюю Савитри.

Доран взглянул за Савитри, которая наблюдала за ними с легким интересом, сидя на краю крепости, поджав ноги.

— Может сбежим?

— Она потеряется, Доран. Как в прошлый раз.— попытался остановить шальную мысль друга Кайрас.

— Кайрас.. Мы потом к ней вернемся за ней. Побежали.

— Хорошо. — с сомнением ответил Кайрас.

— На счет три. — начал отсчет Камал. — Раз, два..

Они побежали в сторону лестницы с крепости, а Савитри за ними.

— Вы куда? Ребята! Стойте!

— Не можем ждать. — Доран стал бежать спиной и показал язык Савитри, смеялась.

Она остановилась и недовольно топнула ногой.

***

Вечером, когда Доран вернулся домой, отец взял его за шкирку и стал ругать.

— Как ты мог оставить Савитри? О чем ты думал?

Слушая нравоучения отца в коридоре, он опустил взгляд и заметив движение за приоткрытой дверью, заметил остановшумся в соседнем коридоре Савитри.

Она пыталась скрыть усмешку на губах за наигранной печалью.

— Один один. — произнесла она одними губами и довольная пошла дальше.

1879 год.

Савитри — 15, Дорану — 18. Игра в огонь — а может быть, в любовь, которая только зарождалась. Или в войну.

Вечер в резиденции Басу тлел, как уголь под золой — томный, пропитанный специями, жаром и напряжением. Сад гудел стрекозами и медленными движениями ветра среди манговых деревьев. Воздух был сладким, как сироп, и липким, как клятва, данная в детстве. Он пах жасмином, потом и порохом.

Савитри стояла у фонтанчика, небрежно накручивая кудрявый локон на палец, стреляя глазами в сторону молодого стражника. Она слегка раскачивалась на каблуке, прищурив глаза — с тем искусным выражением, которое она давно отточила до совершенства. Тонкая ткань её сарее слегка прилипала к телу, подчеркивая изгибы юного, но уже опасного силуэта.

И вся Индия, да, знала — как предсказание или проклятие — что однажды она станет женой Дорана Басу. Но она только усмехалась. А он — только злился.

— Савитри, не устала кривляться? — донёсся до неё знакомый насмешливый голос.

Доран стоял, как всегда, с перекрёстно скрещёнными руками и насмешкой на лице. В его позе было что-то военное, вызывающее, но и подростковое — ещё не мужчина, но уже совсем не мальчик.

Слева и справа от него подбежали Камал и Кайрас, по-летнему раскрасневшиеся, запыхавшиеся, как псы после гонки.

— Ранит, что флиртую не с тобой, Басу? — Савитри лениво подошла к нему, качнув бедром. Голос её был шелковистый, затаённый, как яд в лотосе.

— Ещё чего. — Доран фыркнул, глядя на неё сверху вниз. — Не знаю, чем помогут тебе кривляния на войне.

— Какой войне? — скептически вскинула бровь Савитри, скрещивая руки в точности, как он. Зеркало. Насмешка. Вызов.

— Не хочешь с нами пострелять из ружья по мишеням? — вмешался Кайрас, сияя наивной добротой, которой тут было не место.

— Не против. Покажешь как, Кайрас? — Савитри подошла к нему почти вплотную, коснулась его руки. Он чуть не поперхнулся от волнения.

На щеках наследника Шарма вспыхнул розовый румянец.

— Конечно...

Доран бросил взгляд на Камала. Закатил глаза, шумно выдохнув.

— "Серьёзно? Прямо при мне?" — мелькнуло в голове. Он отвёл взгляд, будто кусок в горле.

На длинном деревянном столе в саду, окружённом ветвями с пыльными цветами, лежали ружья. Стальные, тяжёлые, пахнущие маслом и смертью. За деревьями были натянуты канаты, к которым подвязали десятки пустых стеклянных бутылок — прозрачных, как обман.

Каждому — по три выстрела.

Камал сбил две.

Кайрас — три.

Доран — три. С последним выстрелом он чуть наклонил ружьё в сторону, нарочно сделав стойку особенно эффектной — для неё.

Он обернулся, взглянув на Савитри. Склонив голову. Улыбка самоуверенная, холодная, победная.

Она закатила глаза, словно он надоел ей ещё в детстве, и подошла к оружию.

Он, взяв яблоко со стола, отступил к друзьям.

Шутки, подначки, но взгляд — цепкий, острый, весь — на ней.

— "Вдруг поранится", — промелькнуло в мыслях.

Савитри выстрелила. Не попала ни разу. Поджала губы. В её глазах мелькнуло раздражение, уязвлённое эго. Губы сжались в тонкую линию.

Доран рассмеялся. Громко. Досадливо. От души.

— Вот это стрельба, Катавади. Меткость уровня королевы.

— Очень смешно, Басу. — она взяла новое ружьё.

Он ухмыльнулся и, не сводя с неё взгляда, водрузил себе на голову яблоко.

— Давай. Может, хоть в яблоко попадёшь. — сказал он напоказ весело, но внутри дрожало — глупость, что я делаю?..

Савитри прицелилась. Мгновение.

Выстрел.

Яблоко раскололось в щепки, разлетелось на куски, оставив липкий сок, стекающий по его лицу.

Доран вздрогнул, но остался стоять. Шок. Он провёл рукой по щеке.

Потом медленно подошёл к ней, сквозь смех друзей, которые уже откровенно гоготали.

Савитри положила руку на талию, опираясь другой о стол, как бы между прочим.

— Ты с ума сошла?! — в его голосе прорвалось что-то настоящее. Не злость. Не верил, что она это сделает.

— В яблочко. — усмехнулась она и, не отводя взгляда, провела пальцем по его щеке, собирая каплю сока.

— Семьдесят девять в мою пользу. И... сколько у тебя, Доран?

У него скулы заходили от напряжения.

— Шестьдесят восемь. Я ещё отыграюсь.

— У тебя осталась одна неделя до моего отъезда. — все тот же хитрый прищур.

— Скорее бы ты уехала, Катавади.

— Взаимно. Жду — не дождусь. — она сверкающе усмехнулась, вздёрнула подбородок и, резко разворачиваясь, бросила волосы через плечо.

Шёлк сари скользнул за ней, как волна.

Он смотрел ей вслед. Ему хотелось что-то крикнуть. Бросить в неё яблоко.

Он остался стоять. Их истории не суждено было стать сказкой о красивой любви. ♫

Апрель 1884 года

♫26 Темница, в которой он провёл четыре года, не имела ни времени, ни запаха, кроме сырости. Дарбар закончился. Сражение завершилось еще тогда.

Имена его товарищей — забыты или вычеркнуты.

Холод каменных стен просачивался под кожу, будто сросся с костью.

Жизни не было. Доран Басу больше не считал время — он просто существовал в нём, как существует ржавчина на железе. Он сидел на холодном каменном полу. Левую ногу он вытянул вперёд, правую поджал, локоть лениво покоился на колене, будто поддерживал остатки достоинства. В уголке его рта торчала тонкая кость — напоминание о скудном курином завтраке. Он не ел, он жевал инерцию.

Не осталось ничего, кроме остаточных образов — смятые лица мёртвых товарищей, закопчённый купол Дарбара, капли крови на турбане Видии. Всё закончилось — война, сражения, дело. Все решения были приняты, все речи сказаны. Остался он — и чья-то нерешительность нажать последнюю печать.

Он не боялся смерти или приговора. Он боялся одного — смотреть, как у Видии дрожат руки, когда она будет отправлять его в последний путь по реке Ганг.

Он боялся встретиться взглядом с Камалом, Кайрасом, со стражей их семьи, которая ещё помнила, каким он был. Он боялся жалости.

Когда за ним пришли, он не встал сразу. Просто посмотрел. Как пёс, которого слишком долго били.

Карета была старая, пыльная. Видия сидела напротив, не скрывая следов усталости. Карета шла медленно, трясясь на камнях, и Видия говорила, не глядя на него.

— "Тебя отпускают. При условии, что ты покинешь Калькутту. Навсегда. Твоя деревня — Клифаграми."

Он молчал. Ничего не сказал. Просто кивнул — почти не заметно.

— "Есть ещё одно условие."

Пауза.

— "Ты узнаешь его, когда приедешь."

Резиденция встретила его сдержанным дыханием стен. Всё здесь казалось меньше, чем он помнил, но чище. Пустые залы, знакомый скрип половиц, запах сандала и пыли. Он ступил на порог, и в груди сжалось — не от воспоминаний, от предчувствия. И в этот момент он её увидел.

Она стояла у колонны, будто не решалась выйти — или наоборот, дразнила своим внезапным появлением. Чёрные локоны падали на плечи, глаза были печальны и опущены. Она плакала.

Савитри Катавади. Живая. Настоящая. Совершенно не изменившаяся — и в то же время другая.

Он смотрел на неё, и время, будто хрустнув, встало. Сначала он не понял. Потом — осознал. Вот оно, «другое условие».

Брак.

Союз, выстраданный не сердцем, а политикой. Он — палач, изгнанник. Она — представительница древнего рода, уважаемого, обласканного английской знати. Их союз — печать на документе, формальность с живым лицом.

На ужине он почти не смотрел в её сторону. А если случайно ловил её взгляд — не мог удержаться от горечи.

Девяносто восемь против его девяносто семи.

В их старую, детскую игру теперь вмешалась взрослая судьба.

Он сидел, будто отстранённый, будто наблюдал самого себя со стороны.

Красивая. Умная. Яркая, как всегда. Но теперь она принадлежала ему. Или, точнее — его приговору.

И где-то глубоко, в самом дне души, раздался почти физически ощутимый треск.

Он не боялся будущего. Он боялся, что украдет её у неё самой. ♫

***

Рассвет входил в на летнюю кухню бесшумно, словно незваный свидетель. Сквозь тонкую марлю занавесей пробивались молочные лучи, ложась на пол, на чернильно-деревянную мебель, на сплетённые пальцы Савитри, лежащие поверх шёлкового сари. Комната ещё дышала тишиной: здесь не было ни гула улиц, ни голосов слуг, ни даже пения птиц — всё словно затаилось в ожидании ее ответа. Лишь пар от чашек с масалой поднимался вверх, распадаясь на тонкие нити, как дыхание перед признанием.

Его взгляд был обращён не на неё — в сторону леса, в пустоту, в пространство между "до" и "после". На щеке — тень небритости. Под глазами — тени недосыпа и предательства.

— Когда это началось? — его голос прозвучал тише, чем должно было. Словно он боялся услышать ответ, но решил повторить вопрос.

Савитри не отводила взгляда. Лицо её было спокойно, как гладь воды в храмовом пруду — но внутри происходило землетрясение.

— Всю жизнь.

Словно удар колокола — не громкий, но эхом разошедшийся в костях.

Он чуть пошевелился, уронил плечи.

— Всю жизнь? — повторил он, будто не понял. Будто слово нужно было произнести дважды, чтобы оно стало настоящим.

Савитри кивнула.

— С того момента, как моё имя впервые было записано на свитке. С того момента, как я научилась держать ложку. С того момента, как услышала твоё имя. Меня растили для союза с тобой, Доран. Чтобы контролировать тебя, когда придёт день. Когда ты станешь тем, кем тебя боялись. Тем, кем ты стал. Палачом.

Слово не было произнесено с упрёком. Не с отвращением. Но оно повисло между ними, как лезвие. Как нож, давно вонзённый, который теперь начали медленно, мучительно вытягивать.

Доран не сдвинулся. Не шевельнул ни одним мускулом. Только отстранённо скользнул взглядом по её лицу, по запястью, по чашке с масалой, которую она обхватила тонкими пальцами.

— А ты? — спросил он, и голос его прозвучал почти с мольбой. — Ты хотела этого?

И вот тогда она позволила себе сделать вдох. Настоящий. Глубокий. Как делают перед прыжком с утёса. Или перед исповедью.

— Когда родители предложили отдать меня в жёны тебе, я согласилась. Не потому что хотела угодить чьей-то схеме. А потому что знала: если не я — то будет другая. И она станет выполнять план. Без вопросов. Без сердца. Без желания защитить.

Молчание. Страшное, бездушное. Он смотрел в чашку, затем сделал глоток. Словно хотел выжечь вкус горечи тем, что привык пить в утешение.

— Я должен в это поверить? — спросил он, глядя на неё исподлобья.

Савитри откинулась в кресле. Вся её поза говорила не об усталости, а об откровении, которое нечего больше держать в себе.

— Ты уже веришь, Доран.

Она смотрела прямо. Без колебаний, без привычной улыбки, без иронии, которой они обменивались годами ранее.

— Ты бы не стал пить масалу, если бы знал, что я вру тебе. Ты знаешь, как хорошо я разбираюсь в ядах. Ты бы не остался один на один со мной в комнате.

И он знал. Это было правдой.

— Наш брак был далёк от идеала, — добавила она мягко, почти устало. — Но я всегда была на твоей стороне. Пусть ты этого и не замечал.

Он отставил чашку. На миг. Опустил голову. Его пальцы сомкнулись, будто ему нужно было на что-то опереться. Он не был слабым, не был податливым. Но сейчас... он просто был человеком. Просто Доран.

— Значит, всё, что было между нами... — он не смог закончить. — Было притворством?

И она не дрогнула.

— А что было между нами, Доран? — спросила Савитри. Спокойно. Почти с грустью.

И она была права. Ни любви. Ни ночей. Ни прикосновений. Ни слов. Только обязанности. Только маска. Он закрыл глаза. Молчал.

Свет на полу становился всё ярче. Пыль в лучах медленно кружилась. За окном шумнули листья, и с балкона донёсся глухой удар — упал перезрелый манго.

1895 год.

♫27 Небо сорвалось в ярость. Ливень хлестал землю, как проклятие, наложенное самим небесным судом. Ветра гудели в проёмах окон и раскачивали колокольчики у храма во дворе. Всё в этот час казалось чужим и безжалостным. Доран стоял, шатаясь, у ступеней резиденции. Тяжёлые сапоги вгрызлись в глину, мокрый от дождя воротник рубашки прилипал к коже. В правой руке он сжимал два листа: письмо — с тонкой, женской вязью — и газету, промокшую, слипшуюся, ставшую почти частью ладони.

Его дыхание было неровным, хриплым. Он не был человеком, у которого дрожат руки. Но сейчас... В нём кипела не просто злость — это была ярость, замешанная на боли, старой вине и той усталости, которую не отмыть никаким дождём.

Он сделал шаг вперёд, намереваясь пойти к конюшне, взять лошадь и ехать, сквозь бурю, сквозь ночную грязь, к чёртовой Калькутте, где его отправят по реке Ганг. Он должен был быть там. Должен был стоять рядом с телом Кайраса. Должен был...

Нога соскользнула. Мокрая земля не держала вес. Обувь вязла в глине, и он рухнул — на колени, прямо в грязь, как грешник в час приговора. Мокрая бумага выскользнула из руки и упала рядом, наполовину утонув.

Он не издал ни звука. Ни стона, ни крика. Только смотрел вниз — в землю, в золу и в пустоту, которая разрасталась внутри него уже много лет.

Из дверей резиденции вылетела тонкая фигура. Светло-жёлтое сари развевалось, как знамя без защиты. Волосы моментально прилипли к вискам. В руках — тёмный, грубо связанный плед из шерсти.

Савитри бежала, не чувствуя ни холода, ни границ приличия, ни слуг, наблюдающих из окон. Сквозь ливень, по размытой дорожке, к нему. Он всё ещё стоял на коленях, с поникшими плечами, с пустыми глазами, как статуя скорби.

— Доран, — выдохнула она, опускаясь рядом, — пожалуйста... пойдём, ты заболеешь.

Он не двинулся. Не ответил. Даже не посмотрел на неё.

Савитри осторожно накрыла его плечи пледом, мокрым уже наполовину. Её руки дрожали, но не от страха — от беззащитности перед его болью. Наклонившись, она провела ладонью по его щеке, под скулу — жест, который раньше был бы немыслимым, недопустимым в их доме.

Он был холоден. Не от дождя — от утраты, от замерзшего внутри мира.

Её взгляд упал на письмо, выбившееся из грязи, и строка на размокшей бумаге словно светилась сквозь хаос ливня:

"Кайрас погиб, защищая Парвати Банерджи. Мне жаль."

Савитри судорожно вдохнула.

— Махакали... — прошептала она. Потом — не думая, не боясь, — обняла его. Не как жена. Как человек, знающий цену потере. Как тот, кто остался.

Она крепко прижала его к себе, и его голова, тяжёлая, как будто всё в нём сдалось, опустилась ей на плечо.

Доран не оттолкнул. Не ответил. Просто смотрел перед собой — с тем же выражением, с каким смотрят те, кто уже забыл какого терять близких.

Они стояли так в грязи, под гневным небом. Один — погружённый в свою боль, другая — в её молчаливой, бескорыстной тишине.

И между ними была вся их жизнь, вся боль, которую они нанесли друг другу, все годы молчания, все ночи по разные стороны коридора.

Он знал: она слышала его возвращения. Знал, как хрипло она плакала ночами. Знал и то, что еее ранило, что не прикоснулся к ней за все эти одиннадцать лет. Не потому, что она была недостойна. А потому, что он не смел. Не хотел портить.

Он изменял ей. Надеялся, что она уедет. Что возненавидит его. Что однажды всё закончится. Но она осталась. Делала завтрак. Убирала в комнате. Оставляла еду на столе, если знала, что он придёт поздно. Сидела на заднем дворе в одиночестве. Шила простыни. Варила лекарства.

И вот она здесь. Под проливным дождём. На коленях рядом с ним. В шерстяном пледе, в сари, в той же самой тишине, которая когда-то убивала — и которая теперь вдруг оказалась единственным, что могло его спасти. ♫

***

— Но ты могла бы уйти. Давно.

— Могла. — её голос стал едва слышным. — Но кто тогда оставит тебе плед, когда ты рухнешь в грязь? И я боялась, что тогда тебя убьют.

— Ты плакала каждую ночь.

— Потому что не могла быть с тобой честной.

Доран закрыл глаза. Горло сжалось. Он мотнул головой.

— Что тебе известно о помощнице предателя?

Савитри встала из-за стола и остановилась у кухонного острова, мешая суп. Тень от её силуэта падала на плиточный пол — ровная, будто вытканная из шелка.

— Ты спросил про того, кого искали нападавшие на Радху. — её голос был спокоен, почти безжизненен. — Меня. Это была помощница бенгальского господина, которого ты именуешь предателем. Она решила навестить меня. С помощью наёмников.

Доран чуть наклонил голову.

— Почему?

— В нашу последнюю встречу, — она всё ещё не поворачивалась, — после того, как она стреляла в тебя... я сказала, что разрываю сотрудничество. С ней. И с её господином.

Стук. Он поставил чашку на стол. Слишком резко.

— Как ты узнала, что стреляла она?

Савитри зажмурила глаза.

— Ты никому не называл имени. Но она появилась почти сразу — настолько быстро, насколько позволяет дорога из Калькутты. И задала один-единственный вопрос: "Знаешь ли ты что-нибудь?" Говорила ли я тебе о ней или о том, что делаю. — она продолжала стоять к нему спиной.

Она выдохнула и обняла себя руками.

— Просила приструнить тебя. Иначе в следующий раз пули будут в мой и твой лоб.

Доран не двигался. Молчание было не просто паузой — это было бремя, медленно оседающее в грудной клетке.

— Могу узнать, — он говорил почти шёпотом, — что ты делала всё это время?

Она прикрыла дрожащие веки и выдохнула. Знала, что этот разговор должен был когда-то произойти. Знала, что правда всегда выходит наружу, но как бы часто не представлялся этот разговор, все равно оказалась не готова.

Он внимательно за ней наблюдал, но не допрашивал. Столько лет в браке, он знал, что она расскажет, если начала.

Она вернулась за небольшой кухонный остров и налила чаю себе.

— Мои родители, — начала она, — сколько я себя помню, хотели смены власти в свою пользу. Сначала — устранить Видию, пока она не вышла замуж. Потом — чтобы я заняла её место рядом с тобой. Потом — Потом хотели получить власть от англичан, завоевывая доверие всех губернаторов. Годы спустя, после Дарбара, к ним пришёл человек. Он предложил сотрудничество. Я должна была быть рядом с тобой. Следить. Сдерживать тебя от Калькутты. Они говорили, что ты стал опасен. Я не знала, чем именно.

Доран пил чай. Медленно. Его рука была напряжена. Он выглядел спокойным, но только по привычке. Внутри него гремели бури, хлынувшие из всех углов недосказанного.

— Но ты не остановила меня, — сказал он.

— Я пыталась, но не предательством. Я не верила, что ты так опасен, как они говорили. Просто... была рядом. Иногда — молча. Иногда — глупо. Но я не отравляла тебя, Доран. Не шпионила. И уж точно — не стреляла.

Знала, что он мог думать на нее.

— Как видишь, ты оказался в Калькутте и предателя это не устроило, но он смолчал. Не знаю по какой причине.

— А незнакомка?

— Так ты её зовешь.. Первый раз она пришла к нам около пяти лет назад, когда ты с Камалом тайно поехал в горную резиденцию через год после происшествия в ней. Об этом никто не знал, я ей не говорила. Знала, что могут быть проблемы.

Доран чуть побледнел.

— Ты видела её лицо?

— Только маску. Она сказала, что я должна передать письма от её господина родителям. Когда я попыталась узнать кто она. Она лишь усмехнулась. На мой вопрос: зачем она это делает? Спросила меня: а зачем это делаю я? Ответила, что ради семьи. Она ответила точно так же. И по её голосу.. её рана тогда была свежа. Она была озлоблена, ненавистна.

Пауза. Он не ответил. Савитри пожала плечами.

— Доран, она опасна. Она молчаливая убийца. То, что она тебя тогда оставила в живых..

— Она промахнулась.

— Она никогда не промахивается. — с горьким утверждением в голосе и полными сожалений глаз, ответила она.

Женщина подошла к стене и сняла небольшую картину — простую акварель с цветущим манговым деревом. За ней зияла дыра от пули. Пуля в десяти сантиметрах от уровня её головы.

Доран не сразу отреагировал. Лишь когда понял, куда направлен её взгляд, его глаза расширились.

— Она... стреляла в тебя?

— Нет. Она напомнила. В следующий раз будет в голову, если не вспомню что должна делать.

Он провёл рукой по лицу.

— Она мертва, — сказал он уверенно, но голос предал его.

Савитри медленно опустила глаза.

— Ты сам в это не веришь, Доран.

***

Пыльная, гулкая, пульсирующая под его шагами — и под копытами лошади, что медленно двигалась улицами, как молчаливый судья. Или палач.

С тех пор прошло много месяцев. Он помнил, как прохаживался от одной резиденции к другой, выслушивая, наблюдая, запоминая. Его голос не поднимался, но от его появлений трещал фарфор, слуги спотыкались, а главы домов прятали взгляды в узорах ковров. Ему не нужно было угрожать. Всё уже было в его тени.

Его имя не нуждалось в новых доказательствах. Каждый помнил ночь после Дарбара Провозглашения, когда юноша — ему не было и двадцати — с мечом в руке вырезал несколько сотен. Не из мести. Не ради славы. А для защиты родной земли.

Он не кричал. Просто шёл вперёд, заливая пыль улиц кровью. Такой его запомнили. Таким боялись.

И теперь он, взрослый, осторожный, скрытный, снова шёл тем же путём — по следам старой лжи. Тот же город. Та же кровь под ногтями прошлого.

В воспоминании, которое всплыло внезапно, — дом Дубеев. Он помнил, как допрашивал Раджа, холодно, методично. Без ярости, без истерики. Затем — библиотека, наполненная запахом кожаных корешков и сандала.

Там ждала она. Амрита.

Юная, слишком светлая для этих интриг, слишком чистая сердцем, чтобы молчать. Она провела его внутрь, будто крадучись, и закрыла за собой дверь.

— Доран, — сказала она тихо. — Я должна тебе кое-что сказать.

Он не смотрел на неё сразу. Остановился у книжного шкафа, коснулся корешка на санскрите. Ничего не ответил.

— Это о Камале. Он... он связан с ними. Может быть — даже знает кто главный предатель.

Тогда он повернулся.

Медленно. Его лицо было неподвижно, но в глазах — хищная насмешка.

— Хорошая попытка обеспечить алиби Раджу, — процедил он. — Но своих предавать — не советую. Пока что ты семье Дубей никто, малышка Амри.

Он нарочно произнёс это с ударением. Малышка.

Она стояла, как статуя — прямая, хрупкая, но не уступающая.

— Доран... Я не вру. — её голос дрогнул. Только в конце. Только в одном слоге. И он запомнил это.

Запомнил — и не поверил. И лучше бы поверил.

Ночь после Дурги-Пуджи. Калькутта, 1900 год

Огни фестиваля давно погасли.

Их пепел ещё парил в тёплом, неподвижном воздухе. Пахло гарью, кровью, пряностями и чем-то древним — тем, что иногда поднимается из глубин земли, когда совершаются жертвоприношения. Город не спал, но и не дышал.

— С ними всё будет хорошо, — тихо произнёс Рэйтан Вайш, его голос — как спокойствие над обугленным полем.

Доран кивнул и аккуратно уложил Рама на софу. Парень был без сознания — бледный, как ткань, которую забыли выстирать, с ранами на теле и лицом, искажённым болью. Он ещё жил, но Калькутта этой ночью унесла слишком много душ.

Доран обернулся. И застыл.

Кристиан стоял, как привидение в храме, обагренный кровью. Она была повсюду — на лице, на рубашке, в волосах, запёкшаяся на висках. Он словно бы вышел из самой утробы смерти и смотрел вперёд — в упор на Деви. На её остывшее, обездвиженное тело. На девушку, что когда-то смеялась, как дитя.

И всё же в его взгляде не было истерики. Не было и облегчения. Была только тишина, как у того, кто пережил что-то необъяснимое.

Кто увидел своими глазами — ритуал, не понятный ни разуму, ни вере.

Не его милая, чистая, уютная Англия, а чёрная, кровавая, безжалостная Калькутта.

— Камал предатель. Нужно его поймать. Дикшит это подтвердил, — наконец произнёс Кристиан, поднимая глаза на Дорана.

Доран не ответил. Его тело будто застыло, а разум — упал в бездну.

Амрита. Её слова в библиотеке дома Дубеев зазвучали, как гром в ушах. Он тогда не поверил... назвал её «малышкой», обвинил в желании прикрыть семью жениха.

Но теперь... теперь он знал.

В его глазах появился ужас. Сухой, обжигающий.

Камал — его друг, его брат по крови и мечу, его Камал...

Он был тем, кого Доран поклялся убить.

«Почему?» — спрашивал он молча. Когда? Когда это случилось?

Они ведь были великолепным трио — он, Камал и Кайрас.

Трое юношей, клявшихся стоять спина к спине, защищать Калькутту, быть опорой друг для друга, даже если весь мир пойдёт против них.

И теперь...

Они нашли его на рассвете. На самой окраине Калькутты, по наводке аватара. Камал мчался прочь, и сердце Дорана, сжавшись, едва не велело остановиться, дать другу шанс, вызвать на разговор, вспомнить детство.

Но разум уже всё знал. Люди меняются. И только в худшую сторону.

Один из телохранителей Кристиана прицелился — выстрел. Лошадь Камала завалилась на бок, сбрасывая его в пыль. Он вскочил, но не успел. Кристиан и Доран уже сомкнули кольцо. Их тени с лошадей падали на Камала, словно суд.

— Камал Рай, — произнёс Кристиан ровным голосом. — Вы арестованы по обвинению в организации нападения на дюжину в горной резиденции и на фестивале.

Камал поднял взгляд. Не на Кристиана — на Дорана.

Он не умолял. Не злился. Не оправдывался.

Доран не мог смотреть ему в глаза. Он отвёл взгляд. Сжал поводья.

Палач не должен смотреть в лицо тем, кого ведёт на смерть.

Камала заточили в подземелье парламента. Храм всё ещё курился гарью, трупы уносили в тишине, в панике индийской части города. Охрана была на улицах. Кристиан, как всегда, был хладнокровен. Он ждал его в своём кабинете. Ночь стояла за окнами густая, тёмная, будто всё происходило не в реальности, а в сновидении.

— По закону, его должны прилюдно казнить. И лишить шанса на перерождение. Без сожжения, — сказал он.

— Я знаю наши традиции и законы. Что ты от меня хочешь, де Клер?

— О том, что он предатель, мне рассказала Амрита. И попросила избежать такой участи для его брата. И не оглашать эту информацию. Я хочу послать его в деревню подальше от Калькутты под пристальное наблюдение членов моей охраны.

— Сохранить жизнь. Как благородно. — он усмехнулся.

— Возможно. Я хочу попросить тебя об этом молчать.

— Всё?

— И молчать о том, что было в храме. — добавил Кристиан.

— Всё?

— Да.

Доран вздохнул. Усмехнулся, криво, по-звериному.

— Жаль не казнь. Было бы веселее.

И вышел, не оборачиваясь.

Но за дверью, в коридоре, боль накрыла его, как удар кинжалом в спину. Он не знал, что именно чувствует. Боль от предательства друга? Радость, что его не убили? Разочарование в себе — что не смог, не захотел пролить его кровь?

Он был палачом. Бесстрашным. Безжалостным. Но перед Камалом — его рука дрогнула бы. А в глубине души, там, где он ненавидел англичан всей своей сущностью, он всё же был благодарен Кристиану. За то, что дал им обоим шанс прожить с этой болью.

Когда он вернулся в Калькутту после двадцати лет ссылки, он думал, что Кристиан де Клер — такой же, как Баксли и Гасстингс. Колонизатор. Арогантный и холодный. Но, возможно... даже в этом городе, даже в этом аду — есть исключения.

Резиденция семьи Рай.

Бледное, рассеянное солнце скользило по терракотовым стенам особняка, ещё хранящим на себе тень прошедшей ночи. Тяжёлый запах палёных благовоний стоял в приёмном зале, будто сама смерть склонилась над домом и отказалась уходить.

Доран шёл быстро, почти не замечая, как щёлкают каблуки по мрамору. Его шаги были отмерены злостью.

— Зачем ты меня вызвал в такую рань, неужели ты уже поговорил с Камалом? И передаешь его мне? — хрипловато спросил он, даже не взглянув на Кристиана.

Плечи Палача были напряжены, как струны. Всё внутри него — дыхание, пульс, каждая мысль — были сосредоточены на одном: вытащить Камала любой ценой. Он мысленно перебирал план за планом, как обезвредить охрану, ударить, уйти незамеченным... и спасти друга.

Но Кристиан стоял у массивной двери зала, не двигаясь. Его лицо было не каменным — оно было усталым.

— Боюсь, что не смогу выполнить данное тебе обещание, — медленно произнёс он, сжав челюсть. — Сам сейчас всё увидишь.

Двери отворились.

И Доран замер. В воздухе был холод. В самом центре зала, на полу, покрытом изысканным ковром, лежало тело. Его накрывали белоснежной тканью, как саваном. Дорану не потребовалось и секунды. Он понял.

Камал мертв.

Он подошёл к телу без слов, будто ноги вели сами. Медленно опустился на одно колено, осторожно откинул ткань... и взглянул в лицо тому, кого знал всю жизнь. Побледневшее, лишённое дыхания и той внутренней искры, что когда-то заставляла его смеяться и кричать: «Побежим, пока нас не поймали!»

Басу долго смотрел. Тишина в его голове заглушила всё — даже шум улицы за окнами.

— Стоило ли оно того, Медведь? — мысленно прошептал он.

Он не дал себе заплакать. Это было бы слишком. Но в его глазах промелькнула искра — не боли, а того глубокого сожаления, которое приходит к тебе поздно, когда уже ничего не изменить.

Сколько всего пережито. Сражения, кровь, тайны, юношеская братская клятва. Его называли Палачом — и он принимал это имя, как проклятие. Безжалостный, хладнокровный, но в этот момент он понял: не каждого врага он способен убить, как не каждую боль способен стереть.

Из тишины его вырвал резкий, болезненно знакомый звук. Скрип пола, тяжесть шага, звон разбитого хрусталя, сорвавшегося с люстры.

Он сразу узнал этот звук: меч извлекли из ножен.

Тонкая сталь упёрлась в его спину. Доран усмехнулся.

Медленно закрыл лицо Камала тканью. Встал, обернулся всем телом, сделав назад несколько шагов.

Кристиан стоял с мечом в руках.

— Подозреваешь меня, де Клер? Неплохо, но глупо. Я же бесчестный, а от таких кроме обмана нечего и ждать. Серьезно! Остерегаться надо людей честных. Ты даже не заметишь, когда они сделают какую-нибудь... глупость! — Доран без усилий достал кханду. Она, как часть его самого, тут же нашла своё место в его руке. Сталь была готова.

— Подумай, на кого ты направил меч, Басу. Я генерал-губернатор. Второе лицо в этой стране.

— Сколько вас уже было и полегло здесь, — фыркнул он, закатывая глаза. — В прошлый раз избежал наказания — и в этот смогу.

— Слишком самонадеянно. Я не настолько милосерден, как другие. В отличие от них, я не меняю свои решения.

— Если останешься в живых, — почти шепнул Доран. В его голосе скользила угроза.

— Доран! — голос Видии, откуда-то от входа. Вздох, дрожь, испуг — всё в одном крике. — Убери меч!

И он убрал. Без слов. Без жеста. Просто опустил. Потому что женщины семьи Басу для него были законом.

— Стража, в темницу министерства его! — отдал приказ де Клер.

Доран подчинился. Сейчас — не время.

Позже, в сырой, пахнущей гнилью темнице, Кристиан пришёл. Один.

Он знал, что Доран — не убийца. Рассказал о своём плане. И тогда же — забрал его на похороны.

Когда Рам подошёл к нему, передавая в руки факел, голос его был едва слышен сквозь шум воды:

— Камал хотел, чтобы это сделал ты.

— Я? — не поверил Доран.

Да. Он. Не Амрита. Не кто-либо ещё. Брат. Названный. Последний. Камал знал, что Амриту не пустят на похороны, а закончить ритуал должен член семьи и он хотел, чтобы это сделал Доран. Его названный брат.

Внутри Басу что-то разбилось, сердце сковала боль утраты, осознания, что теперь точно ничего не будет как прежде. В глазах Палача не было слёз. Только тихое, разрывающее сожаление. Это конец. Не просто жизнь, но и целая глава ушла в пепел.

Пламя вспыхнуло. Брахманы запели негласный гимн. Гимн Калькутты.

Доран не отводил взгляда. Он стоял, не шелохнувшись, как каменная статуя на руинах прошлого.

— Прощай, Медведь.

И когда Деви читала его дневник, он лишь надеялся на то, что то, ради чего Камал пожертвовал собой, станет истиной, скорым будущем и его смерть не будет напрасна.

***

Тусклый свет масляной лампы разливался по полкам, заставленным старинными фолиантами, письмами в треснутых сургучных печатях и склянками с высохшими травами. Савитри, молча закрыв створки старого книжного шкафа, повернулась к Дорану. Взгляд её был ясным, как вода в медной чаше, но в глубине этих глаз теплилось то, что уже давно перестали называть покоем.

— Доран. Ты сам знаешь, что нельзя верить в чью-то смерть, не увидев тело, — проговорила она спокойно, будто речь шла о ком-то далёком, но голос её дрогнул едва заметно.

Он едва заметно кивнул.

— Верно. Но Кристиан был на похоронах Алисии Спенсер, там он увидел её маску.

Савитри не ответила сразу. Ни укор, ни раздражение не скользнули по её лицу. Она не стала спрашивать, когда её муж успел так сблизиться с англичанином, — эти вопросы были ниже её достоинства. В её глазах это было не предательство, а мудрость, на которую немногие способны. Пусть мир осуждает, но она — нет. Она гордилась тем, что Доран никого не слушал, если был уверен в своей правоте.

Она медленно подошла к очагу, сняла крышку с тяжёлого медного котла, где томился пряный суп, и, не поднимая взгляда, произнесла:

— Ты сам её убил?

— Нет...

Наступила тишина, в которой слышно было, как тихо пузырится бульон. Савитри медленно водила деревянной ложкой по поверхности, как будто перемешивала не еду, а мысли.

— У меня остались некоторые письма, которые родители или предатель отправляли мне.

— Сможешь их найти?

Савитри, не отрываясь от котла, спокойно добавила, — Да.

— Тогда я отправлю завтра утром девочек в Калькутту с охраной, а мы останемся здесь с тобой.

— Хорошо. Передай Джаю, чтобы вызвал людей из деревни, они их сопроводят. Пока позови девочек на обед.

Он уже хотел развернуться, но задержался. Плечи его дрогнули едва заметно, словно какая-то часть его самого отказывалась произнести следующее.

— Только... Савитри, Сарасвати не доверяет тебе.

Женщина не вздохнула, не смутилась. Она лишь позволила себе короткую, сухую усмешку — будто это было давно ожидаемо.

— Не без причины, — отозвалась она, — будем честны.

Слова повисли в воздухе, как горький дым. Но в них было не раскаяние и не вызов — только трезвое признание. Савитри никогда не пыталась казаться лучше, чем есть. Ни перед Дораном, ни перед собой. Именно поэтому он и ценил ее все эти годы.

1880. Два месяца до Дарбара Превозглашения.

Площадь перед Калигхатом дрожала от гулкого многоголосия — тысячи, если не десятки тысяч военных, вернувшихся из второй афганской войны, стояли рядами. Пыль, поднятая сапогами, висела в воздухе плотным золотисто-серым облаком, впитывая в себя жар полуденного солнца. Сверху, с резного балкона дома, чьи ставни всегда приоткрыты для свежего ветра, трое юношей смотрели на это море мундиров.

Доран, усевшийся на перила, словно на коня перед скачкой, щурился, ловя каждую деталь. Его глаза сверкали дерзкой насмешкой — тем блеском, который раздражал англичан так же сильно, как нож, спрятанный в складках курты. Кайрас сидел рядом, но чуть сзади — спиной к стене, колени подтянуты, пальцы лениво теребили край шарфа. Он глядел на площадь с мягкой грустью, в его взгляде была не злость, а тёплая, но усталая любовь к этому городу, к этим людям. Камал стоял внизу, в первом ряду, среди военных. Его спина — прямая, взгляд — холодный и неподвижный, как лезвие. Он не пел пока, не махал, не улыбался. Слишком много он видел, чтобы позволить себе легкомыслие.

Британцы забрали его, главного наследника семьи Рай, несмотря на все возражения Дюжины. «Нужен каждый мужчина», — сказали они. А на самом деле им был нужен символ покорности — и они получили Камала, но с другой стороны, не ту покорность, на которую рассчитывали.

Отдельно стоящий военный оркестр, по сигналу дирижёра, начал марш. Тяжёлые трубы резали жаркий воздух, барабаны отдавались в груди. И тогда Кайрас и Доран, обменявшись быстрым взглядом, запели. Их голоса, контрастные — один тёплый и певучий, другой острый и язвительный — вплелись в шум площади.

♫28

— Боже, избавь нас от этой мадам —

С портрета, что пялится, как идол.

Что знает про нас ровно столько,

Сколько влезло в её фарфоровую чашку.

Да сгниют её кружева от нашей жары,

Да задохнётся в сари, надетом из вежливости,

А если уж ты велик, Господи,

Пошли ей сон — где мы рядом. С ножами.

Несколько человек в толпе обернулись. Кто-то усмехнулся, кто-то нахмурился. Несколько британских офицеров, стоявших в стороне, замерли с выражением оскорблённого недоумения. Доран лишь ухмыльнулся — широко, нагло, как вор, только что сорвавший цепочку с чужой шеи. Кайрас же продолжал петь, чуть прикрыв глаза, будто это была молитва.

— О, Английский Бог с чайным привкусом,

Сними с нас этих паразитов в мундирах.

С их «цивилизацией», как тростью по спине,

С их «миссией», что жрёт нас по кускам.

Они называют себя спасителями,

Пока воруют наши зерна,

Сажают нас за книги,

И спрашивают, где у нас душ.

Доран нарочито театрально положил ладонь на сердце, выпрямился и сделал преувеличенно благоговейное лицо. Камал, внизу, не выдержал — уголки губ дрогнули, но он тут же вернул себе строгость. На его фоне Доран был словно огонь, а Кайрас — тихая вода, убаюкивающая и упрямая.

— Пусть королева обвешается орденами,

Как корова гирляндами перед боем.

Пусть её лорды пьют наш ром

И обсуждают, как бы нам умереть поцивилизованней.

Пусть пишут в газетах о «благодарных туземцах»

И душат нас шелковыми платками с гербом.

А мы — мы научимся ждать.

И однажды, мадам, вы проснётесь без империи. ♫

Их троица всегда была легендой Калькутты — воины, как называли их в подворотнях, те, кто ещё помнил ночи первых восстаний. Когда-то они были невыносимыми мальчишками, а теперь — люди, которых боялись почти все англичане, даже самые высокопоставленные. Один лишь Баксли мог смотреть им в глаза без дрожи — и то, возможно, только потому, что любил игры, в которых ставки — жизнь.

Гастингс когда-то установил закон: «Запрещается индийцам убивать англичан и англичанам — индийцев, без суда». Но они знали, что правила существуют лишь для того, чтобы их нарушать. И это трио нарушало их всегда — тихо, незаметно, но безжалостно.

Балкон дрожал от гулкого марша. Доран чуть наклонился вперёд, глядя прямо на Камала.

— В следующий раз, медведь, мы споём громче. Чтобы слышала даже эта мадам в Лондоне.

В первом ряду Камал стоял, как высеченный из камня, но в глубине его взгляда было что-то похожее на гордость. Он не подпевал, но каждое слово Кайраса и Дорана прожигало его изнутри. Камал не ответил — но его глаза и ухмылка говорили: она услышит.

Площадь словно дышала в такт маршу. Толпа — смесь военных, торговцев, детей, застрявших между ногами взрослых, — реагировала неоднозначно. Кто-то украдкой улыбался, кто-то поджимал губы, словно опасался, что их заметят офицеры. Старуха в белом сари, сидевшая на каменном бордюре у ступеней храма, сложила ладони и тихо кивнула в сторону балкона, как будто благословляя их дерзость.

А вот британцы реагировали иначе. Несколько офицеров в мундирах цвета выцветшей морской волны, стоявших сбоку от строя, начали переглядываться. Один, высокий, с белокурой бородкой, нахмурился и что-то резко сказал своему адъютанту. Молодой лейтенант, явно только прибывший из Лондона, сделал шаг вперёд, но старший положил ему руку на плечо — и тот остановился.

Доран заметил это движение, и уголки его рта поползли вверх. Он вытянулся, положил руку на сердце и спел следующую строчку громче прежнего, прямо глядя в глаза бородатому офицеру:

— А мы — мы научимся ждать. И однажды, мадам, вы проснётесь без империи.

Толпа качнулась. Где-то позади раздался смех, быстро заглушённый кашлем. Кто-то, наоборот, приложил палец к губам, призывая к тишине. Но было уже поздно — слова разлетелись, как стая птиц, и даже те, кто не слышал начала, теперь знали, что на балконе происходит вызов власти.

Оркестр попытался перекрыть их, ударив по барабанам громче, но это лишь сделало их голоса ещё отчётливее.

Кайрас, обычно мягкий, в этот момент пел с такой силой, что в его глазах уже не было меланхолии — только тихая, глубинная решимость.

Офицеры всё-таки сдвинулись ближе. Один вытащил блокнот — записывать имена. Доран, не переставая петь, бросил короткий взгляд на Кайраса. И тот, чуть улыбнувшись, добавил к мелодии короткий, насмешливый свист — словно провожая непрошеных гостей.

Марш медленно стихал, как буря, уходящая вглубь залива. Доран и Кайрас, обменявшись молчаливой ухмылкой, поднялись с перил и почти одновременно встретились с Камалом взглядом. Едва оркестр взял последнюю ноту, Камал вырвался из строя — не спрашивая, не оглядываясь — и направился прямо к ним. Толпа расступалась, чувствуя, что этот момент принадлежит только им троим.

На узкой улочке за храмом они встретились. Никто не сказал ни слова — просто шагнули навстречу друг другу и обнялись так крепко, будто война и власть англичан могли вырвать их друг у друга в любую минуту. Камал пах пылью дороги и оружейным маслом; Доран — дымом и пряным потом, впитавшимся в ткань курты; Кайрас — жасмином и свежим потом из-за жары. Это объятие было обещанием: мы живы, и мы всё ещё вместе. Навсегда.

— Пойдёмте домой, — тихо сказал Кайрас, и в его голосе была мягкая, но твёрдая нота, не допускающая возражений.

Дорога в резиденцию Рай лежала сквозь тесные кварталы, где на верёвках сушилось бельё, дети гоняли мяч из тряпок, а торговцы специями уже выкладывали вечерний товар. Воздух был густой, наполненный дымом жаровен, сладким запахом гуавы и гулом разговоров. Вдали, за крышами, слышался плеск реки Ганг.

Резиденция семьи Рай.

♫29 Когда они вошли во двор, их уже ждали. На веранде стояли родители Кайраса — мать в сари глубокого индиго, с золотой каймой, и отец, высокий, с прямой осанкой и взглядом человека, привыкшего держать слово. Рядом, с тёплой улыбкой, — родители Камала; мать держала на руках свёрток с новорождённой Амритой. Её маленькое личико было всё в складочках, а кулачки сжимались так, будто она уже знала, что этот мир в будущем потребует от неё стойкости.

— Ты вернулся, — сказала мать Камала, и в её голосе дрожала сдержанная радость.

На ступенях веранды, почти у самой двери, уже крутилась младшая сестра Кайраса, Деви. Её глаза сияли, когда она заметила брата. Но она не бросилась к нему — была слишком занята тем, что держала за руки двух маленьких девочек и помогала третьей карабкаться по ступенькам. Сарасвати, Радха и сама Деви были одного возраста — всего три года. Они были одеты в лёгкие сари из шелка, волосы заплетены в две косички.

Деви, сияя гордостью, представила их:

— Смотри, Сара сегодня выучила, как делать цветок из ладоней!

Сарасвати застенчиво сложила руки в жесте лотоса, а Радха тут же попыталась повторить, но перепутала пальцы и расхохоталась. Дорана это рассмешило так, что он сел на ступени и позволил племянницам забраться к нему на колени. Он подхватил Радхику на руки, а Сара, как всегда, села ему на шею.

Камал склонился над Амритой — маленькое чудо, пахнущее молоком и свежими травами. Не верил, что этот мир, полный чужой жестокости, всё ещё может давать что-то настолько хрупкое.

В доме уже накрывали к ужину: на низких столах стояли чаши с рисом, поднос с пакорами и дымящиеся медные кувшины с чаем, в который добавляли кардамон. С веранды тянуло прохладой вечернего ветра, и на мгновение всё — и марши, и офицеры, и война — осталось за стенами дома.

В большой гостиной дома Рай стол уже ломился от угощений. Красивая люстра с тёплым масляным светом освещала золотистые поверхности медных тарелок, в которых переливался свежесваренный рис. На подносах лежали пухлые самосы, ароматные пакоры, золотистый дал в глубоких мисках медленно отдавал пряный пар, а в центре, словно королева вечера, стояла большая чаша с манговым чатни.

Кайрас сел на своё место рядом с родителями и сестрой. Радха и Сарасвати сидели рядом с Дораном, они были заняты тем, что одновременно ели и шептались о каких-то своих трёхлетних тайнах.

— Сара, ты оставь хоть один пакор, — притворно строго сказал Доран, но девочка в ответ хитро улыбнулась и спрятала лакомство за спину, словно у неё был собственный тайник.

— А Радха уже третий раз просит манго, — подал голос Камал, но с таким видом, будто готов был сам отдать ей всю чашу.

Камал сидел рядом с родителями и держал на коленях Амриту. Она спала, сжав крошечные кулачки, но время от времени вздрагивала, словно слышала смех вокруг и хотела присоединиться. Мать Камала, глядя на неё, только качала головой и улыбалась:

— Эта девочка вырастет среди смеха, я уже вижу.

Отец Камала, в добром настроении, наливал гостям сладкий чай с молоком, а мать следила, чтобы никто не остался без еды. Этот вечер был без слуг, они дали им выходной, чтобы провести время в кругу семьи и самых близких. Каждые несколько минут она подкладывала кому-то на тарелку ещё немного риса или доливала соус, будто не верила, что молодые мужчины могут насытиться.

Доран, пользуясь моментом, рассказывал какой-то смешной случай про то, как Радж Дубей попытался укрыться от дождя под зонтом, но в итоге его унесло вместе с зонтом в Хугли. Рассказ сопровождался широкими жестами, отчего Сара чуть не свалилась со стула от смеха.

— А Кайрас всё это время стоял сухой, — добавил Доран, — потому что у него был свой секрет: он просто зашёл в лавку, купил сладостей и ждал, пока мы придём мокрые!

— Умный мальчик, — подхватила мать Кайраса с гордостью.

В какой-то момент Деви принесла на стол блюдо с горячими пури, но, оступившись, чуть не уронила его — Кайрас успел подхватить, и Деви, вместо того чтобы испугаться, расхохоталась:

— Видишь, даже пури хочет остаться у нас на ужине!

Весь вечер шёл под звон детского смеха, тихие разговоры взрослых, аромат чая и пряных блюд. На мгновение мир сузился до этого дома, этих стен, этого стола, за которым сидели те, кого любишь.

В ту ночь никто не думал о войнах, приказах или законах. Был только дом, где даже стены, казалось, улыбались. ♫

Ночь опустилась на Калькутту мягким бархатным пологом, в котором прятались запахи жасмина, угля. На террасе резиденции Рай горели две медные лампы, их свет отбрасывал длинные, тонкие тени по белой каменной ограде. Внизу, во дворе, уже стихли голоса — в доме спали дети, женщины и старики.

Кайрас стоял, опершись ладонями о перила, и глядел туда, где город растворялся в ночи. Доран сидел на низкой скамье, вытянув ноги и лениво покручивая в руках нож. Камал подошёл чуть позже, тихо прикрыв за собой дверь, чтобы не разбудить Амриту.

— Сегодня пришли вести из Варанаси, — начал Кайрас, не оборачиваясь. Голос его был ровным, но в этой ровности слышалась сталь. — Англичане снова устроили облаву на деревни. Забрали детей. Говорят, отправят в Бомбеи.

Доран перестал играть кинжалом между пальцев.

— А из Бомбея — в Англию, — мрачно закончил он. — Слуги для богатых домов.

— Гастингс? Опять? — Камал сжал кулаки. — Дети. Они забирают наших детей, как скот с ярмарки.

Тишина повисла, только внизу, в саду, стрекотали ночные цикады.

— Мы едем, — сказал Кайрас. — Через два часа.

— Даже не обсуждается, — отозвался Доран и сунул нож за пояс. — Вопрос только в том, сколько людей возьмём.

Камал шагнул ближе, скрестив руки на груди.

— Доран... — он замялся, но продолжил, глядя в сторону. — В Бомбее ведь Савитри. Может, захочешь увидеться?

Взгляд Дорана стал жёстким, как острие клинка. Он чуть усмехнулся — не весело, а с горечью.

— Нет.

— Даже на минуту? — уточнил Камал.

— Даже на секунду, — тихо, но твёрдо ответил Доран. — Переживет.

Кайрас бросил на него короткий взгляд. В глубине души он испытывал к Савитри симпатию долгие годы, хоть и знал, что она предназначена его другу, но при каждой их встрече задерживал на ней свой взгляд дольше позволенного.

— Значит, решено, — заключил Камал.

Ветер принёс с реки запах тины и далёкого костра. И вновь они должны дать свое дело.

Поезд глухо стучал колёсами, рассекая влажную ночную темноту. В купе второго класса, куда они втроём забились вместе с вещами, пахло горячим металлом, угольным дымом и свежим чаем из жестяных стаканов, который разносил проводник. Сквозь приоткрытое окно тянуло тёплым ветром, пахнущим тростником и манговыми рощами, мимо мелькали огоньки деревень.

Доран развалился на нижней полке, закинув руки за голову, и с хитрой ухмылкой спросил, — Ну, раз уж мы едем в Бомбеи... что вы хотите оттуда привезти?

Кайрас, сидевший у окна и что-то рисовавший углём в блокноте, задумался, — Могущество и покой для всех, кто остался в Калькутте, — сказал он тихо. — Но, боюсь, в лавках этого не продают. Поэтому мешок панамского кофе.

Доран, выдержав паузу, хищно улыбнулся:

— Ладно, тогда я возьму себе... арабского жеребца.

Камал хмыкнул.

— А я бы привёз ткацкий станок для семьи Каттассери.

— Прекрасно.. Ткацкий станок, жеребец и кофе. Бомбеи, встречай!

Смех заполнил тесное купе.

Стук колёс замедлился, и поезд протяжно свистнул, проходя мимо небольшой станции. В дверях купе появился проводник — пожилой мужчина с седой бородой и добродушным взглядом. На подносе у него стояли глиняные миски с карри, аккуратно завёрнутые в банановые листья, и треугольные куски свежего хлеба.

— Господа, ужин, — сказал он, расставляя миски на столике. — Осторожно, горячее.

Запах пряностей мгновенно наполнил купе. Кайрас поблагодарил на бенгали, и проводник, довольно улыбнувшись, ушёл, оставив их с едой и тихим стуком колёс.

Камал разломил хлеб и передал кусок Дорану.

— Кстати, — сказал он, — что мы привезём Деви, Сарасвати, Амрите и Радхе?

— Амрите, думаю, что коляску.

— Деви... — ответил Кайрас, задумчиво помешивая ложкой карри, — Я думаю, ей понравилась бы красивая кукла из бомбейской глины. Я видел такие в детстве, с расписанными лицами и настоящими маленькими сари.

— Сарасвати любит рисовать, — добавил Доран. — Ей нужны краски. Настоящие, яркие.

Доран откусил хлеб, обдумывая, и вдруг усмехнулся, — А Радхе я привезу барабан. Такой, чтобы слышно было от резиденции до Калигхата. Пусть будит всю Калькутту.

Кайрас покачал головой, но в уголках его губ мелькнула тёплая улыбка.

— Ты уверен, что хочешь, чтобы она будила весь город?

— А ты видел, как она спит? — серьёзно ответил Доран. — Даже пушечный выстрел не разбудит. Так что до обеда город будет в тишине.

Они ели, перебрасываясь шутками, и поезд снова набрал скорость. За окном мимо проносились тёмные силуэты пальм, иногда вдалеке вспыхивали огоньки рыбацких деревень. Всё казалось простым и понятным — три друга, миссия, дорога и мысли о тех, кто ждёт их дома.

***

Утро в Бомбее начиналось с влажного, почти удушливого воздуха, будто сам город дышал слишком тяжело, раздуваясь от жары и пряных запахов. Поезд прибыл на Виктория-Терминус ещё до рассвета, и едва первые лучи солнца проскользнули сквозь витражные окна вокзала, как город обрушился на них всей своей неумолимой какофонией. Крики носильщиков, скрип телег, лай дворовых собак, звон колокольчиков рикш — всё это сливалось в шумный хор жизни, от которого звенело в висках.

Кайрас, не теряя времени, исчез в толпе, оставив Дорана и Камала в одиночестве. Он уходил искать своих людей — тех, кто мог знать хоть что-то о детях, похищенных из Западной Бенгалии.

День тянулся мучительно медленно. Солнце, как раскалённый молот, неумолимо взбиралось всё выше, плавя мостовые, крыши и сами мысли. Воздух становился вязким, тяжёлым, словно его можно было черпать руками. Доран и Камал прятались в тени чайной лавки, где время казалось текучим и липким. Они мало разговаривали — обменивались короткими фразами, лениво пили чай и смотрели на нескончаемый поток людей. Моряки из доков, торговки рыбой с корзинами, бедняки в рваных дхоти и босоногие дети, богачи в белых крахмальных костюмах с тростями и золотыми часами — вся Индия словно проплывала перед глазами в пёстрой, неумолимой реке.

Только вечером, когда солнце утонуло за горизонтом и город вздохнул свободнее, они оказались в Каматипуре. Здесь воздух был другим — пропитанным густыми ароматами жареной рыбы, карри и дешёвых благовоний. Жёлтые фонари бросали на стены тёплый, но обветшалый свет, освещая облупившуюся штукатурку и пёстрые шёлковые занавеси. Музыка и смех доносились из каждой второй двери. Женщины в ярких сари стояли в дверных проёмах, переговаривались с прохожими, бросали ленивые взгляды. Мальчишки-подмастерья сновали туда-сюда, разнося подносы с чаем и дешёвым ромом.

Доран и Камал стояли в тени, выжидая. Город жил своей жизнью, но их мысли были прикованы к Кайрасу.

— Может, пока ждём, опробуем бомбейских девушек? — лениво бросил Доран, качнув головой в сторону алого занавеса, за которым слышался женский смех.

Камал резко прищурился, его голос прозвучал жёстко, но тихо:

— Это не смешно, Доран.

— А кто сказал, что я шучу? — с усмешкой отозвался тот, пряча усталость за привычным вызовом.

— Делай что хочешь. Но хотя бы здесь не позорь Савитри. Подумай о её чести.

Имя прозвучало, как удар колокола. Доран скривился, будто от неприятного воспоминания, и хотел ответить, но не успел. Из переулка показался Кайрас. Его шаги были быстрыми, решительными. А за его плечом шла женщина.

Савитри.

Её сари было глубокого бордового цвета, ткань отливала золотом, словно сама ночь вплела в себя лучи заката. Украшения сверкнули в свете фонаря, лицо — безупречно спокойно, словно вырезано из мрамора. Но взгляд... в нём жила тень.

Доран едва заметно напрягся. Последний раз он видел её в Калькутте, и тогда их расставание закончилось холодом, обидой, словами, которые не стоило произносить. Сказал что не полюбит никогда, что она лишняя в его жизни.

— Нашёл, — сказал Кайрас, но его глаза на мгновение скользнули к Дорану и тут же вернулись к делу. — А точнее... нашла. Савитри всё это время была моим информатором в Бомбее.

Она шагнула ближе, и Доран уловил тонкий оттенок обиды, скрытый за безупречно ровным голосом:

— Доран... Как жаль, что ты не удосужился оповестить меня о своём приезде, — Савитри скользнула взглядом по оживлённым улицам, где смех и музыка переплетались с запахами вина и пота, и с мягкой, почти изящной иронией добавила, — И выбрал для ожидания... весьма занятное место. Ничего не чешется там? Могу посоветовать хорошую мазь.

Камал не выдержал и тихо, почти незаметно фыркнул, пряча улыбку. Доран ответил сухо, нарочито отстранённо, — Мы приехали по делу.

— Вот и прекрасно, — произнесла Савитри, и уголок её губ чуть дрогнул. — Теперь у нас есть общее дело.

Тишину прорезал далёкий гудок парохода, запах моря ворвался в улицу, смешался с пряной ночью Бомбея.

— Нас? — в голосе Дорана зазвенел вызов. — Решила вспомнить детство и снова увязаться за нами? Забыла, как хорошо у нас получалось от тебя сбегать?

Савитри прищурилась — всего на долю секунды, но этого хватило, чтобы в глазах мелькнула искра.

— Только как вы найдёте дорогу без меня?

— Думаю, ты уже всё рассказала Кайрасу.

— Нет, — она качнула головой, улыбаясь почти торжествующе. — Я поставила условие. Я расскажу и покажу... только если вы возьмёте меня с собой.

Доран почувствовал, как в груди медленно закипает злость. Челюсть сжалась так сильно, что скулы зазвенели.

— Справимся сами. — его голос был тяжёлым, как камень.

Но Савитри лишь усмехнулась, и её усмешка была опаснее любого вызова.

— Можете попробовать. Но как вы собираетесь обойти английских военных?

— Хорошо, Савитри, идёшь с нами. — вмешался Камал. Его голос был как удар меча — резкий, холодный, отрезающий всё лишнее. — На первом месте наш долг.

— Камал прав, — сказал Кайрас, и в его словах слышалась усталость. — Она знает, на что идёт.

Доран смотрел на неё десять долгих секунд. Слова, которые рвались наружу — «Какая же ты глупая. Умереть ведь можешь» — застряли у него в горле.

— Поймают. Спасать не буду. — сказал он ложь, в которую хотел верить до конца.

Савитри шагнула вперёд, и её взгляд был острым, как лезвие.

— Если поймают. — Она прошла мимо него, бросив через плечо, — Идём, мальчики. Постарайтесь не потеряться.

Она вела их узкими тёмными улочками, скрывая от чужих глаз. Шла уверенно, руки за спиной, словно госпожа, привыкшая управлять своим миром. Трое мужчин двигались за ней, похожие на тени богов-воителей: Вишну — хранитель порядка, Хануман — символ силы и верности, Индра — повелитель войны. А она — их Лакшми, их свет и испытание.

Но Савитри сама так о себе не думала. Всё это — лишь оболочка, маска, роль. В реальности она была пленницей — красивой, начитанной, утончённой, но запертой в четырёх стенах резиденции. Днями, неделями, месяцами её миром были книги, языки, редкие письма. Лишь летние поездки в Калькутту к Басу становились для неё глотком свободы. Родители появлялись на пару недель, а затем снова исчезали в делах, возвращаясь в родной город. Эти два месяца с Басу были её единственным настоящим детством. И Савитри никогда не жаловалась. Для неё достаточно было — немного смеха, немного игр с ровесниками, немного солнца и свободы.

Но сейчас, в тёмных улицах Бомбея, она шла иначе. Как женщина, которая впервые решает сама — за кого идти и против кого стоять.

Стоило им выйти из лабиринта переулков, как город отступил, и перед ними открылось море. Влажный, солоноватый ветер ударил в лицо, смыв с кожи пыль Каматипуры и густые запахи благовоний. Вода Индийского океана переливалась чёрным блеском, дышала прохладой и свободой, — резким контрастом к удушающему, жаркому Бомбею. Где-то вдали мерцали огни кораблей, и гул волн заглушал остатки уличного шума.

— Они на острове, — тихо сказала Савитри, указывая рукой на тёмный силуэт, вырастающий километрах в трёх от берега. — Англичане хранят там товар, прежде чем переправить его к себе в страну.

— Боятся, что индийцы ограбят их? — голос Дорана прозвучал сдержанно, но в нём скользнуло что-то иное. Вряд ли Катавади знала о каком товаре шла речь.

— Именно. — Её губы чуть дрогнули, будто в усмешке. — Или же боятся нас.

— У тебя есть план?

Савитри кивнула.

— Я послала туда своего человека. Он должен был разведать обстановку. Мы доберёмся туда на этой лодке. — Она указала на узкий чёлн, приткнувшийся у берега, покачивающийся на волнах, словно ждал их. — А обратно нас встретят на противоположной стороне острова.

Доран молчал. Его руки сами собой скрестились на груди, словно он держал себя от лишних слов. Савитри действовала ему на нервы. Но чем именно? Тем, что она вновь, как и в детстве, увязалась за ними, не понимая, насколько всё серьёзно? Или тем, что в глубине души он уже знал: если случится беда, он пойдёт спасать её, несмотря на угрозу делу, несмотря на обещания самому себе?

— «Она снова превратила мою волю в слабость», — злобно подумал он.

— Чем быстрее мы всё сделаем, тем быстрее разойдёмся, — глухо бросил он и шагнул к лодке.

Савитри выставила руку, преграждая путь. Её запястье в свете луны казалось хрупким, но в движении чувствовалась твёрдая решимость.

— Подожди. Ждём сигнала.

Тишину разрезал отдалённый крик ночной птицы, и только спустя несколько мгновений на горизонте мелькнул тусклый огонёк — красный фонарь, еле заметный среди тьмы. Он мигнул раз, другой, и погас.

— Теперь идём, — произнесла она спокойно, будто эта ночь принадлежала ей.

Ветер усилился, лодка качнулась у кромки воды, словно готовая к тайной переправе. Волны шептали о том, что путь вперёд будет опасным, и каждый шаг — может оказаться последним.

Лодка ткнулась носом в песок через пол часа. Берег был тихим, только лес шумел — густой, тёмный, казалось, будто сам скрывал в себе чужие глаза. Доран первым вышел на берег, помог Камалу вытянуть лодку. Савитри ступила на песок уверенно, словно точно знала, что их уже ждут.

И не ошиблась.

Из-за деревьев вышла девушка — низкая, худощавая, но с какой-то хищной лёгкостью в движениях. Волосы собраны в небрежный узел, лицо смуглое, взгляд цепкий, будто оценивает каждого.

— Опаздываете, — сказала она негромко, но с явной насмешкой. — Я уже думала, англичане вас раньше перехватили.

— Лаванья, — отозвалась Савитри, в её голосе слышалось облегчение. — Спасибо, что встретила нас.

— А куда бы ты без меня делась? — девушка скрестила руки на груди. — Как всегда, вляпалась в чужие дела и притащила за собой половину деревни мужчин.

Доран напрягся, шагнул ближе.

— Как всегда? — бросил он.

— Это Лаванья, — спокойно ответила Савитри. — Моя подруга.

— Подруга? — Доран усмехнулся. — Вижу, хорошая у тебя компания.

Лаванья глянула прямо на него и не отвела взгляда.

— Я слуга Савитри.

— Это не совсем так. Лаванья со мной последние три года. Родители ее выкупили с этого острова.

— Значит, ты хорошо его знаешь? — уточнил Камал.

— Верно.

— Это правда. Лаванья знает остров лучше любого солдата.

Доран снова хотел возразить, но заметил: Савитри смотрела на девушку с каким-то особым доверием. И стало ясно — спорить бессмысленно.

Лаванья кивнула в сторону тёмной чащи.

— Идём. Здесь шуметь нельзя. Чем быстрее пройдём, тем меньше шансов, что нас засекут.

Она пошла первой, уверенно ступая по узкой тропе. Савитри — за ней. А трое мужчин двинулись следом, и Доран поймал себя на мысли: в этой истории он вовсе не главный.

Катавади смотрела вперед, на Лаванью. Она и представить не могла, как ей было тяжело сюда возвращаться. Савитри её не просила, та сама проявила инициативу, но на сердце юной госпожи было тяжко. Тяжко не только от того, что ее единственный друг пошел сюда ради неё, а от того, что она сама пошла сюда, осознавая полную опасность. Часто представляла свою жизнь, если бы в ней не было Дорана и всегда приходила к одной мысли: она была бы намного счастливее.

Пол часа спустя.

Они подходили к старому заброшенному храму, где обычно держали людей до отправки в Великобританию.

— Савитри, Лаванья, дальше мы сами. Вы можете быть свободна. — строго и решительно произнёс Камал.

Мужчина понимал что там может быть и это совсем не для женских глаз.

— Я никуда не пойду без вас. — шепотом произнесла Катавади.

— Я не могу оставить госпожу. И я слушаюсь только её приказов.

— Вам будет намного безопаснее, а нам спокойнее, если вы спрячетесь среди деревьев.

— Хорошо. — спокойно ответила Савитри, чем привлекла внимание Дорана.

— Так просто согласилась?

— Хочешь, чтобы пошла с вами? — она вскинула бровь.

— Сразу как выйдете, мы вас встретим. — произнесла Лаванья, озираясь по сторонам.

— Договорились. Если что-то пойдет не по плану, то вы уходите без нас.

— Как и вы.

Доран опустит взгляд на землю, себе под ноги и тихо ответил. — Хорошо. Идем.

— Господа, обход гвардией происходит каждые пол часа. Постарайтесь успеть за это время. — добавила напоследок Лаванья.

Они разошлись. Невольно и одновременно Савитри и Доран обернулись, сразу же зацепившись взглядами друг за друга. Их глаза говорили одно.

— "Будь осторожна".

— "Будь осторожен".

Доран, Камал и Кайрас протиснулись через пролом в древней стене храма. Камень был влажным, покрытым мхом, а под ногами хрустели осколки плит и сухие ветви. Внутри пахло затхлой сыростью и чем-то прелым, словно само время сгнило между этими стенами. Киросиновый фонарь дрожал в руке Кайраса, отбрасывая зыбкие тени, которые тянулись по колоннам, превращаясь в призрачные фигуры. Они шли, стараясь не приближаться к окнам и провалам в кладке, чтобы их не выдала случайная искра света.

Тишину нарушил осторожный, но прямой шёпот Кайраса.

— Что между вами происходит?

Доран, который шёл первым, даже не повернул головы.

— Между кем? — спросил он с нарочитым равнодушием, будто не понял намёка.

— Между тобой и Савитри, — уточнил Кайрас, и в его голосе слышалась не любопытство, а требование правды.

Доран замедлил шаг, будто споткнулся, но быстро вернул себе холодный тон:

— О чём ты?

Тогда вмешался Камал. Его голос был тише, но куда твёрже:

— Доран, ты любишь её?

Фонарь мигнул, будто подчеркнув паузу, повисшую между ними.

— Я люблю только себя, — отрезал Доран. Слова прозвучали резко, глухо, и эхом ударились о каменные стены. Внутри, однако, будто что-то дрогнуло — крошечная трещина в его броне.

Камал шагнул ближе, глядя на него пристально:

— Тогда не мучай её. Ты знаешь, что почти десять лет каждое лето она пытается приблизиться к тебе, а ты отвечаешь только колкостью.

Доран поджал губы. Несколько секунд он молчал, чувствуя, как в груди поднимается раздражение, но вместе с ним и какое-то другое, более тяжёлое чувство. Слова сорвались раньше, чем он успел их удержать:

— Кайрас, если хочешь — забирай её, — он сказал это так, будто Савитри была не человеком, а предметом, который можно передать из рук в руки, — Она и наши родители давно должны были понять, что я не заинтересован в этом браке.

Эта фраза прозвучала ледяным приговором — и в ту же секунду Доран ощутил укол сожаления. Ему самому было противно от того, как грубо он обрубил её значение, но так было нужно.

Лишь спустя двадцать лет он понял бы: говорил так не потому, что Савитри была ему неприятна или что мысль о браке вызывала отвращение. Нет — он был эгоистом, который прекрасно знал, каким станет их союз. Знал, что его жизнь всегда будет тенью опасности, крови и войны. А она станет его слабостью. Слабостью, которую враги будут использовать. И он не хотел, не умел отказываться от своей дороги ради кого-то. Их реальность была ясна обоим: он бежит в бой, а она всё равно идёт за ним — не для того, чтобы сражаться, а чтобы быть рядом. Даже если сама не сможет защититься.

Поэтому, сидя в тени джунглей с Лаваньей, наблюдая за тёмным силуэтом храма, Савитри уже знала, что сделает. Она повернулась к своей подруге и ровным тоном приказала, — Жди снаружи.

Лаванья нахмурилась, но не спорила. Савитри же, бросив последний взгляд на покосившиеся колонны, шагнула внутрь вслед за ними. Потому что так всегда и должно было быть — она рядом, на расстоянии дыхания, там, где опасность.

Трое двигались всё глубже по коридору храма. Киросиновый фонарь дрожал, огонь едва освещал облупившиеся барельефы богов и раскрошившиеся плиты пола. Слева и справа зияли арки, похожие на пасти, но они упрямо шли прямо — туда, где в конце коридора темнела тяжёлая железная дверь, явно чуждая этому древнему месту.

Доран осмотрел замок: массивный, ржавый, с европейской резьбой. Он подёргал дверь — та даже не дрогнула.

— Замок старый, но крепкий, — пробормотал Камал, опуская фонарь, чтобы не выдать их светом. — Придётся шуметь.

— Шуметь — последнее, что нам нужно, — буркнул Доран.

Кайрас уже собирался что-то сказать, как вдруг из тьмы за их спинами послышался лёгкий, едва слышный шорох. Все трое одновременно обернулись. В отблеске фонаря возникла стройная фигура в тёмной одежде.

Савитри. Она вошла так тихо, словно была тенью. Лицо её было сосредоточено, волосы прилипли к вискам от влажного воздуха. В глазах — решимость, знакомая Дорану до боли.

— Ты что здесь делаешь? — голос Дорана прозвучал глухо, с ноткой раздражения.

— Делаю то, что должна, — спокойно ответила Савитри. — Я не собираюсь сидеть снаружи, когда вы лезете в пасть льва.

— Я велел... — начал Доран, но Кайрас перебил:

— Слава богам, что ты пришла, Савитри. Мы бы возились с этим замком до утра.

Камал, стараясь казаться невозмутимым, едва заметно улыбнулся, заметив как она достает складной нож:

— Да, похоже, мы недооценили тебя.

Савитри даже не посмотрела на них. Она склонилась к замку. Металл звякнул о металл, пальцы двигались уверенно.

Доран следил за ней, нахмурившись. С каждой секундой его раздражение смешивалось с тревогой: он видел, как легко она вошла в их зону риска, и как привычно ведёт себя там, где может начаться опасность.

— Ты хоть понимаешь, чем рискуешь? — шёпотом спросил он.

— Понимаю, — не поднимая головы, ответила Савитри. — Но если вы попадёте в беду, я должна быть рядом.

Щёлк. Замок сдался. Савитри подняла взгляд, коротко кивнула.

— Готово.

Кайрас восхищённо выдохнул. Камал коротко улыбнулся, как человек, который впервые за долгое время почувствовал, что ситуация под контролем.

— Где ты этому научилась? — спросил Кайрас.

— Секрет. Выйдем отсюда и вас научу.

Доран же стоял чуть позади, сжимая кулаки. На губах застыло то ли слово благодарности, то ли ругательство, но ни одно из них так и не сорвалось.

За тяжёлой дверью оказался узкий каменный коридор, уводящий вниз. Воздух становился всё плотнее, влажнее, пах плесенью, ржавчиной и чем-то сладковато-тяжёлым, как на старых складах. Ступени скрипели под ногами, а капли воды где-то в темноте падали с ритмом часов. Свет фонаря плясал по стенам, выхватывая древние резные орнаменты, поверх которых англичане налепили свои номера и метки мелом.

Чем ниже они спускались, тем сильнее Доран чувствовал, как в груди поднимается неприятное предчувствие. Камал шёл первым, сжимая рукоять кханды, Кайрас — за ним, с фонарём. Савитри — рядом с Дораном, молча. Только ткань её сари едва слышно шуршала.

Внизу коридор резко расширился, и слабый свет фонаря высветил решётчатые перегородки. Сначала показалось, что это просто клетки с товаром. Но потом из темноты донёсся тонкий, едва слышный всхлип. Ещё один. И ещё.

Они подошли ближе. За ржавыми прутьями — дети. Десятки детей. Индийские мальчики и девочки, грязные, босые, в обрывках одежды. Кто-то лежал, свернувшись клубком; кто-то смотрел огромными, пустыми глазами прямо на них. Кожа у всех была серая, пересохшая от голода.

Кайрас первым отошёл к стене, будто его ударили.

— Боги... — прошептал он. — Их больше, чем мы предполагали.

Камал стиснул зубы, так что на скулах вздулись жилы.

— Вот как они это делают, — глухо сказал он, наконец-то увидев правдивость всех слухов. — Вот как исчезают дети.

Савитри подошла к решётке, присела, протянула руку к одной из девочек — та отпрянула, прижала к себе младшего брата. В глазах Савитри стояли слёзы, но голос её дрожал, — Всё хорошо. Мы пришли, чтобы вас забрать.

Доран смотрел на всё это, чувствуя, как внутри что-то переворачивается. В голове, как назло, всплыл тот разговор с Камалом о «не мучить её» и про «забирай её себе». Всё это показалось жалкой бравадой. В реальности он стоял здесь, а она — с протянутой рукой, не думая о себе.

— Сколько их... — выдавила она. — Чёрт возьми, сколько их.

Доран обратил на нее взгляд — твёрдый, без упрёка, но такой, от которого ей стало хуже.

— Столько, сколько мы должны спасти, — тихо сказала он. — Начнём с замков.

Она вынула из-за пояса тот же нож, что открыл железную дверь. Пальцы дрожали, но она действовала точно. Кайрас поспешно достал кинжал, чтобы помочь, Камал уже осматривал другую решётку в поисках слабого места.

А Доран встал рядом, положил ладонь на прутья и молча смотрел на детей в свете лампы.

В темноте раздался лёгкий детский плач, но на этот раз — с надеждой.

Замки один за другим сдавались, щёлкая, как сухие ветки. Савитри открывала, Кайрас поддерживал её руки, Камал ловко выдёргивал засовы. Доран подхватывал самых маленьких, помогал выводить их из клеток.

В подземелье стоял гулкий шёпот — дети не кричали, они смотрели огромными глазами, будто всё ещё не верили, что это происходит. Старшие осторожно поднимали младших, прижимали к себе.

— Потише, — шептал Камал. — Мы почти у выхода.

Савитри проверила последнюю клетку, обошла всех взглядом, чтобы никто не остался. На мгновение она выглядела старше — не девушкой, а женщиной, на чьи плечи свалился чужой мир.

— Все? — спросил Кайрас.

— Все, — кивнула она.

— Быстро наверх. — сказал Камал.

Они поднялись по лестнице, держась за руки, чтобы никто не отстал. На выходе их встретила прохлада ночного воздуха и солёный запах моря. Снаружи шумел тёмный лес, а вдалеке брезжил слабый огонёк луны.

Доран шел первым — уверенно, как всегда. Она оглянулась на детей, потом вперёд, и сделала шаг из тени храма к зарослям, ведущим к берегу.

И в тот же миг из темноты вынырнула тень.

Грубая рука схватила её за запястье, резко дёрнула на себя. Савитри вскрикнула от неожиданности, но тут же сжала губы. Её прижали спиной к крепкой груди. Острый холод металла коснулся шеи.

— Тихо, красавица, — прошипел наёмник по-английски с акцентом. — Одно слово — и твоя кровь зальёт песок.

Дети замерли, кто-то всхлипнул. Кайрас бросился было вперёд, но Доран выставил руку, удерживая его. Камал выругался сквозь зубы.

Савитри не дёргалась. Она дышала ровно, взгляд её метнулся к Дорану — короткий, острый, как сигнал: не рваться, но больше всего в этих глазах было паники и страха.

— Отпусти её, — глухо сказал Доран. — Она тебе не нужна.

Наёмник хмыкнул.

— Нужна. Она — ваша проводница. Без неё вы не уйдёте.

Лезвие сильнее прижалось к её коже. Камал сжал кулаки, готовый кинуться. Кайрас тихо достал револьвер, прикрыв его складкой куртки.

А Савитри, стиснув зубы, всё так же стояла прямо, сдерживая слезы.

— Что дальше? — шёпотом спросил Доран, глядя в глаза наёмнику. — Ты уверен, что знаешь, во что влез?

Наёмник сильнее прижал кинжал к шее Савитри.

— Ни шагу! — рявкнул он. — Сначала вы отпускаете детей...

Раздался сухой щелчок.

Кайрас, до этого стоявший чуть в стороне, поднял револьвер. Выстрел прозвучал глухо, но ударил по ушам, как молот. Пуля вошла наёмнику прямо в лоб. Тот дёрнулся, отпустил Савитри и завалился назад, как мешок. Кинжал звякнул о камни.

Савитри пошатнулась, но удержалась на ногах, — Кайрас...

— Браво, Кайрас, — улыбнувшись, крикнул Доран, не глядя на него.

Он уже схватил Савитри за запястье и резко перетянул за свою спину, словно закрывая собой.

— Всё, — тихо сказал он. — Всем уходить. Сейчас же.

Кайрас хотел возразить, — Доран, их много...

— Уходите! — рявкнул Доран, так что эхо ударилось о стены.

Дети, сжавшись, двинулись к лесу. Камал потянул Кайраса. Савитри дёрнулась, но Доран сжал её руку сильнее, заставив смотреть себе в глаза:

— Уводи их. Это приказ.

Она хотела сказать «нет», но увидела, как в его взгляде — злость, решимость, страх. Сжала губы, коротко кивнула и развернулась к детям.

♫30 Он медленно поднял глаза. Из зарослей на него уже выходили другие наёмники — тени с ружьями, с холодными взглядами. Он опустил руку на рукоять своего оружия, почувствовал знакомую тяжесть стали. Вдохнул воздух океана и дыма.

Доран стоял, перерождая путь наемникам. Влажный ночной воздух хлестал по лицу. Сзади были крики детей, сбивчивое дыхание Савитри, шаги Камала и Кайраса, удаляющиеся в сторону леса. Он бросил последний взгляд им вслед.

На миг всё стало вязким, как в густом мёде. Шум стих, огни потускнели.

Он увидел не их спины, а другие — маленькие, ещё детские. Себя, Камала, Кайраса — босых на горячем песке, с деревянными мечами в руках. Слышал звон их смеха, хриплое ворчание старого учителя, отцовский голос. Вспомнил, как отец впервые положил в его ладони кханду, тяжёлую и острую, и сказал: «Оружие — не для игры, сын. Оно для тех, кто выбрал путь». Кханда, тяжёлая, тёплая от солнца, в его детской руке. Падение и первая кровь на губах.

— Не знаю, чем помогут тебе кривляния на войне.

— Какой войне? — скептически вскинула бровь Савитри, скрещивая руки в точности, как он. Зеркало. Насмешка. Вызов.

Память рванулась дальше — их первый настоящий бой, кровь на пальцах, дрожь в запястьях. Но сейчас все было иным. Зов тьмы, он его ощутил всем телом и душой. Тьма рода Басу, о которой шёпотом говорили старики.

Он моргнул. Время вернулось — но в нём всё было иначе. Глаза наёмников блеснули, кто-то поднял ружьё. Доран поднял голову. Его взгляд стал нечеловеческим — алым, как угли. Сжатая веками сила прорвалась наружу. Взгляд «палача» — холодный, чужой, как сама ночь.

— Я уже заждался, мальчики... — произнёс он глухо, но слова прозвучали, как удар.

Он сорвал с пояса кханду. Клинок сверкнул в слабом свете фонаря. И Доран шагнул вперёд — будто в омут.

Дальше всё было, как во сне. Взмахи клинка — широкие, как дыхание бури. Металл рассекал воздух с нечеловеческой скоростью. Наёмники не успевали даже целиться — их лица расплывались в красных дугах, тела падали в стороны.

Доран двигался так, будто кто-то другой направлял его руки. В ушах гудел гул, не было ни страха, ни жалости — только ритм. Тёмный дар рода Басу, наконец прорвавшийся сквозь его плоть.

Пули вылетали из стволов медленно, как капли дождя.

Доран шагнул вперёд, разворачивая кханду. Первый удар — короткий, сбоку. Клинок полоснул по шее ближайшего. Кровь вылетела в воздухе багряной дугой. Второй — обратный. Металл встретил металл, искры, как брызги огня, осыпались на камни. Он слышал каждый вдох, каждый шорох сапог. Чувствовал, как мышцы сами двигаются, как будто кто-то, древний и беспощадный, держит его тело.

Третий наёмник поднял винтовку — Доран, не глядя, шагнул вбок, кханда полоснула по рукам, ружьё упало, вместе с пальцами.

Четвёртый удар — снизу вверх, по корпусу другого. Он отлетел к стене, оставляя за собой след.

Движения стали хищными, нереальными. Кханда казалась легче пера; он кружился среди людей, как вихрь из стали и крови.

Руки и ноги врагов будто сами подставлялись под клинок. В висках бил ритм — тёмный, ровный, как барабаны обряда.

Последний наёмник опустился на колени, Доран ударил — и тишина вернулась.

Кханда выскользнула из пальцев и звякнула о камень. Алый свет в глазах погас. Доран пошатнулся, сделал шаг вперёд — и упал на колени.

Мир качнулся, воздух стал тяжёлым. Он попытался поднять голову, но силы ушли. Его веки обессилено накрыли глаза.

Тишина. Тяжёлая, вязкая, как патока. Каменные стены храма стояли недвижно, прорези окон чернели, в них шевелилась только ночь и редкий отблеск луны. Запах крови, гари и керосина висел в воздухе, смешавшись с сыростью подземелья.

Среди этой тишины, среди тел, похожих на сломанные статуи, лежал Доран. Он упал на бок, лицом к холодному камню, вытянув руку к кханде. Лезвие её, перепачканное чужой кровью, едва отражало свет, словно дышало. Под его телом разливалась широкая лужа алого; она растекалась по сломанным плитам, собираясь в тонкие ручейки, впитывалась в трещины.

На лице застыл странный след — не ярость, не страх, а пустота. Как у человека, который слишком долго держал в себе что-то чужое. ♫

Ночь. Поместье Катавади.

Главный зал поместья был большим, с высокими потолками и тяжелыми люстрами, потускневшими от времени. Когда-то здесь устраивали музыкальные вечера, а теперь зал превратился в импровизированный приют. Мраморный пол скрыли ковры, чтобы детям не было холодно, а вдоль стен стояли длинные столы, на которых слуги раскладывали миски с едой, чистое бельё и ткань для перевязок.

Савитри сидела на низком диване, опершись коленями о край, а вокруг неё — целое море маленьких фигур. Дети, босые, худые, с огромными, настороженными глазами, держались группками. Кто-то молчал, вцепившись в чужую руку, кто-то тихо плакал, кто-то просто сидел, будто ещё не веря, что их никто не ударит. У многих на коже — ссадины, следы верёвок, рваные одежонки, запах морской воды и страха.

Слуги — молодые девушки, старшие женщины — ходили между ними по указаниям Савитри. Та, сжав ладони, была похожа не на хозяйку дома, а на полевого лекаря.

— У него ожог, принеси алоэ, — коротко сказала она одной из женщин. — Этой девочке дайте лёгкий суп, не сладкий, желудок пустой. Этому мальчику — моё старое дхоти, он дрожит.

Она касалась каждого ребёнка, словно проверяя температуру, гладила по голове, приговаривала что-то тихо — на хинди, на бенгали, на английском, как умела. Её пальцы были быстрыми, но мягкими; в глазах — сосредоточенность и скрытая боль. Она знала, как смешать тёплую воду с травами для промывания ран, как снять жар, как уложить ребёнка так, чтобы он заснул.

В одном углу старший мальчик жалобно смотрел на разорванную ступню; Савитри, опустившись перед ним на корточки, осторожно промыла рану и шепнула:

— Всё будет хорошо. Это уже позади. Ты дома.

Его губы дрогнули, но слёзы не текли — он только кивнул.

Гул голосов стоял тихий, как шёпот. Дети привыкали к теплу, еде, чистой воде. Кто-то уже ел, кто-то смотрел на Савитри так, словно боялся, что это видение исчезнет.

А сама Савитри, втиснувшись в этот круг забот, была как в другой реальности. Каждое движение её рук — автоматическое, выученное ещё у домашнего лекаря, когда она в детстве просила его научить. Но внутри — тугая, тяжелая нить. Она чувствовала пустоту в груди: на месте, где должен быть Доран.

Время от времени она ловила себя на том, что слышит шаги — будто он войдёт, мокрый, уставший, но живой. Стук ложек, шелест ткани, детский кашель — всё это лишь тонкая завеса над её ожиданием. Она старалась не показывать тревогу, но пальцы сжимали край сари сильнее, чем нужно

Из кухни доносились приглушённые голоса Камала и Кайраса — они что-то спорили, считали, решали, как скрыть детей, как отправить их дальше. Слуги всё ещё носили тёплую воду, свежую одежду. Поместье напоминало улей, но в центре этого улья — Савитри, с тихим голосом, чёткими указаниями и глазами, полными тревоги.

Она выглядела так, как будто вся её жизнь сузилась до этих маленьких фигур вокруг — и до одного мужчины, который остался на острове.

Кухня в поместье была залита тёплым светом ламп. Камал стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, Кайрас — у стола, опершись на ладони. Их голоса звучали приглушённо, но напряжённо.

— Завтра в полдень. — Кайрас глянул на часы. — Мы отплывём на лодке. Дети к тому времени будут в безопасности.

— Доран Басу не из тех, кого легко убить, — отозвался Камал, но в голосе была усталость. — Если кто и может выпутаться, так это он. Но... мы должны быть готовы.

Кайрас кивнул. — Я подготовлю оружие. И людей, если придётся.

Словно тень, Лаванья скользнула вдоль стены, делая вид, что несёт свежие простыни. Она не выдала себя ни жестом, ни взглядом — но каждое слово запомнила. Когда мужчины закончили, она бесшумно вышла в коридор.

Савитри ждала её у двери в главный зал.

— Завтра. В полдень. — коротко сказала Лаванья, глядя Савитри в глаза. — Они считают, что он выпутается.

Савитри только молча кивнула. Её лицо оставалось спокойным, но пальцы сжали край сари чуть крепче.

К ночи детей всех уложили. Слуги, измученные, разошлись, в зале стало тихо. Камалу и Кайрасу отвели комнату Савитри, они без возражений приняли этот знак доверия.

Савитри осталась одна.

Только тогда она вышла на балкон — узкий, с коваными перилами, глядящий на ночной Бомбей. Город внизу кипел, даже ночью: редкие телеги, собаки у мусорных куч, далёкий звон колокольчиков у храмов. В воздухе стояли влажность, соль и лёгкий запах цветов с сада.

Савитри облокотилась о перила, всматриваясь в тёмную полоску моря. Там, за горизонтом, — остров. Там остался Доран.

Мысли приходили обрывками. Сначала — запах крови на его руках, когда он ещё подростком вытащил из реки утопленника, спасая мальчика. Потом — жаркое солнце Калькутты, как он учил её держать деревянный меч, смеялся, когда она промахивалась. Его упрямый взгляд, который умел ранить и защищать одновременно.

— «Если бы он хотел — он бы уже вернулся».

Мысль резанула, как нож. Но сразу за ней другая: «Если он не вернулся, значит, сражается. Доран Басу не сдаётся».

Она понимала, что Камал и Кайрас правы. Он сильный, он может. Но внутри лишь глухая тревога, как в детстве, когда ночью во двор пробралась змея, а она стояла, сжимая крошечный нож, и ждала, пока Доран придёт. Тогда он пришёл. А теперь?..

Савитри провела ладонью по лицу. Внизу, в поместье, спали спасённые дети — маленькие жизни, которым она обещала безопасность. Она должна быть для них сильной. Но внутри, за спокойной маской, растекалась та же пустота, что и в глазах Дорана, когда он уходил.

Ветер с моря тронул её волосы, принёс с собой соль и отдалённый гудок парохода. Савитри закрыла глаза и села на корточки тихо заплакав. Она всегда знала что так будет. Знала, что за ним следует опасность и, рано или поздно, она его потеряет, но боялась.

Ночь прошла для Савитри не как ночь, а как долгий, липкий коридор. Она не ложилась — всё ходила по комнате, то садясь у стола с картой побережья, то выходя на балкон. Внизу, за стенами, город засыпал и просыпался, но до неё этот ритм не доходил. В её голове стоял один и тот же образ: Доран на каменном полу, один.

Когда первые полосы света прорезали горизонт, Савитри уже была одета. Простое светлое сари, волосы собраны. Под глазами — тень усталости, но взгляд ясный, собранный. Она позвала Лаванью. Та вошла, зевая, но сразу поняв по лицу хозяйки, что та не спала.

— Что прикажешь? — коротко спросила она.

— Отправь кого-нибудь в старую часть порта, — сказала Савитри негромко, но с твердостью. — В заброшенные склады, туда, где наемники. Пусть проверят, там ли он.

Лаванья на миг задержала взгляд, но не стала спорить.

— Я сама схожу, быстрее будет.

Савитри только кивнула. Слуги приносили чай, но она даже не посмотрела. Села у окна, ладони сложила в замок. Каждая минута тянулась, как час.

Через какое-то время дверь распахнулась. Лаванья вернулась. Волосы её растрёпаны, дыхание сбито, но в глазах — искра.

— Там. — она произнесла коротко, как отчёт. — Он в заброшенной части порта. Еле живой, но держится.

— Лаванья, — сказала Савитри низким, твёрдым голосом. — Двое стражников будут ждать у ворот. Я хочу, чтобы они держали лошадей и были готовы следовать за мной в порт.

— Будет сделано, Савитри, — отозвалась Лаванья, и в её тоне прозвучало привычное дерзкое уважение.

Через несколько минут Савитри уже шла по гравию внутреннего двора. Слуги поспешно расступались, кто-то кланялся, кто-то замер с кувшином. Её собственная кобыла — гнедая с чёрной гривой — била копытом, чувствуя напряжение хозяйки. Вторая лошадь — для стражника — стояла рядом.

Савитри легко села в седло, собрала поводья, другая лошадь послушно пошла за ней на привязи. Лаванья взлетела на свою, в движении пряча в сари короткий нож. У ворот уже стояли двое стражников, наготове.

Она пришпорила лошадь. Та рванула вперёд, и весь двор вспыхнул эхом копыт. За ней — Лаванья, волосы бьются о щёки, в глазах решимость. У ворот Савитри протянула поводья второй лошади одному из стражников на полном скаку.

— За мной, — коротко приказала она. — В порт. Будьте на голове.

Копыта забили по булыжнику улиц. Слуги, торговцы, прохожие оборачивались.

— Смотрите, это же юная госпожа Савитри! — шепнул кто-то.

— Та самая, что никогда не выходит из поместья! — отозвался другой.

— Как же она изменилась за четыре города.

— Родители запретили ей даже в храм ходить...

Шёпот тянулся за ними, как шлейф. Савитри не слушала. Ветер рвал пряди волос из причёски, хлестал по лицу, смешивал запахи города: пряностей, дыма, сырой рыбы. Солнце поднималось, отливая золотом на белых стенах домов.

Лаванья, не отставая, крикнула ей сквозь шум ветра:

— А если господин узнает?

— Не важно, — ответила Савитри, не оборачиваясь.

Улицы Бомбея с каждым скачком открывались перед ними: ряды лавок, переполненные телеги, босые мальчишки, что застывали с подносами. Люди расступались, кто-то снимал головной убор, а кто-то смотрел с недоумением: юная госпожа мчалась по городу, словно воительница из древних легенд.

Позади уже слышались копыта стражников, но Савитри мчалась быстрее, чем её собственные мысли. Перед глазами — порт, заброшенные склады, запах крови и соли. Там он.

Она стиснула зубы, пригнулась к шее лошади.

— Держись, Доран, — прошептала она. — Я уже близко.

И город растаял вокруг, уступая дорогу своей госпоже.

***

Портовая набережная казалась декорацией к забытым временам: ржавые краны, брошенные ящики с выцветшими английскими маркировками, запах солёной гнили и дешёвого табака. В утренней дымке, рассечённой солнцем, показались три лошади — копыта отбивали уверенный ритм по каменной мостовой.

Савитри сидела в седле прямо, как королева, длинная тёмная накидка колыхалась за спиной. Лаванья ехала позади, чуть склонив голову, скрывая лицо и волосы под капюшоном. Два стражника держались чуть в стороне, следуя приказу.

Когда они въехали на площадку перед складом, разговоры стихли. Несколько наёмников, жующих трофейный сухарь или чистящих ружья, подняли головы. Кто-то шепнул что-то грязное; другой — с прищуром, но уже без ухмылки, прижал ладонь к рукояти ножа. Их взгляды скользили по Савитри — от вожделённых, жадных, до осторожных, настороженных. Они знали кто она, но еще лучше ее родителей.

Она натянула поводья, лошади остановились. Савитри плавным движением спрыгнула на камни, накидка мягко обвилась вокруг ног. За ней почти синхронно спрыгнула Лаванья, ловко, беззвучно, став на шаг позади госпожи, как тень.

Савитри направилась вперёд — не ускоряя шаг, будто сама определяла ритм и настроение будущего разговора. Камни мостовой под сандалями, запах моря, едкий дым костра — всё слилось в единый гул. Лаванья шла чуть сзади, плечом прикрывая госпожу от слишком прямых взглядов.

Наёмники расступались медленно, кто-то отворачивался, кто-то напротив впивался глазами, но никто не решался заговорить первым. В этой грациозной поступи, в лёгком движении подбородка было что-то, заставлявшее их забывать про оружие — не госпожа, а хищник, вышедший на вражескую территорию.

Савитри пересекла каменную площадку, как по ковру — ни пылинки не коснулась её ног. Лаванья шла чуть позади, лицо под тенью капюшона, волосы закрывали половину лица. Наёмники расступались. Кто-то хмыкнул, кто-то прикусил сигару, кто-то наоборот отвёл глаза. На фоне ржавых ворот и ящиков она смотрелась нелепо и в то же время угрозой.

У дверей склада стоял высокий, сухоплечий мужчина с аккуратной седой бородой и жесткой выправкой бывшего офицера. Сержант Норингтон — тот, кто теперь командовал этим местом. Его пальцы спокойно держали трость, но в глазах уже скользило любопытство.

— Госпожа Катавади? — произнёс он с холодной вежливостью.

Савитри едва заметно кивнула.

— Мистер Норингтон.

Он приподнял бровь.

— Чем же вызван ваш визит?

— Говорят, вы держите моего жениха у себя, — её голос был мягким, но слова резали, как нож. — Думаю, слухи ошибочны, но проверить пожелала.

Норингтон усмехнулся уголком губ.

— Слухи не обманывают. Это так. Поймали вчера одного из нападавших на наш остров. К сожалению, остальные сбежали. Двое мужчин и девушка... вашей комплектации.

Савитри чуть повернула голову, её волосы заскользили по плечу, скрывая глаза.

— Прошу, не озвучивайте это вслух. Мне хватило ваших наёмников. —ловко увильнула она от явного обвинения.

— Не вы ли это случайно? — его голос стал чуть суше.

Савитри слегка усмехнулась, но в этой усмешке было больше холода, чем тепла.

Норингтон продолжил.

— Так переживаете за него, не смотря на слухи.

— Сами знаете, что мой жених не держит верность союзу, заключённому между нашими семьями. Не думаю, что английский этикет позволяет напоминать госпоже о похождениях её будущего мужа.

— Вдруг вы не знали, — Норингтон почти не отводил взгляда.

— Что касается господина Басу?

— Приведите этого демона. — бросил он, не оборачиваясь.

Савитри на секунду вскинула брови.

— Демона?

Норингтон пожал плечами.

— Убить три десятка моих лучших людей в одиночку? Только так назвать его и могу.

Савитри была шокирована, но не подала вида.

— Поняла. Хотела вас попросить еще об одной услуге. Не говорите ему о том, что я приходила. Молчаливое неведение всегда лучше.

— Как скажете, госпожа Бомбей. Только вот кто нам возместит упущенный товар?

Она едва заметно улыбнулась, но на языке появился привкус горечи. Называть детей товаром. Либо только она не знала о том, что торгуют детьми, либо родители тоже. Повернувшись к Лаваньe, кивнула. Та сняла с пояса тяжёлый мешок с серебром и кинула в руки бывшего командира английской армии.

— Должно хватить, — сказала Савитри. — Там ещё и за молчание.

Она развернулась, её плащ мягко распахнулся. Лошадь, которую держал страж, нетерпеливо переступала копытами. Савитри взяла поводья.

Норингтон заметил, что другой страж держит ещё пару лошадей по обе руки. Одна его, а другая их узнику.

— Знали, что выкупите его?

Девушка легко взлетела в седло.

— Знала, что отпустите. — ответила она.

Поэтому она и взяла стражей. Если бы Норингтон не согласился на выкуп, пришлось бы действовать уже силой.

Она пришпорила коня, и трое уехали в сторону выезда из порта, оставляя позади запах соли и табака.

Помощник, глядя им вслед, тихо произнёс, — Это была она.

— Знаю, — ответил его Норингтон. — Надо было её прикончить этой ночью, как хотел Гастингс последние месяцы, но планы поменялись. Пришёл Баксли, и у него совсем другие планы на эту семью. Пока делаем как они хотят.

Несколько часов спустя.

♫25 Поместье дышало полуденным жаром и тишиной. В главном зале, где ещё вчера стояли ряды постелей для спасённых детей, теперь царил порядок: запах свежей извести, чистых простыней, отваров трав, которые Савитри сама раздавала детям. Слуги выносили пустые миски и складывали свёртки с одеждой.

Савитри с Лаваньей вошли через боковую дверь — после раннего утра в приюте, после разговоров с настоятельницей и длинного списка имён родителей, которых надо было найти. Усталость висела на плечах, но внутри было чувство выполненного долга.

Она шагнула в главный зал.. и остановилась.

В центре, на длинном ковре, стоял Доран. На нем рваное Ширвана, губа разбита, на скуле свежая ссадина. Он уже успел обнять Камала — тот держал его за плечи, что-то шептал. Рядом стоял Кайрас, молчаливый, со сложенными руками; его глаза тоже смягчились при виде друга.

Доран улыбался, немного бледный, но собранный. Он повернул голову — и встретился взглядом с Савитри.

Она замерла в дверях, будто воздух стал плотнее. Все звуки — шорохи, голоса, звон посуды — ушли.

Он чуть приподнял бровь, не понимая, что происходит. Наёмники сказали ему, что отпустили потому, что взять с него нечего. Он не знал — кто за этим стоял. Савитри сделала шаг. Потом второй. И вдруг, не сдержавшись, побежала к нему. Тонкая ткань сари зацепилась за кресло, волосы рассыпались по плечам.

Она бросилась ему на шею, вцепившись пальцами в ворот, словно боялась, что он растворится. Щека коснулась его груди, и едва слышно, почти беззвучно, она заплакала. Слёзы прятались в складках ткани, но плечи дрожали.

Доран застыл, растерянный. Он медленно поднял руки, сначала неуверенно, потом крепче, обнял её. В его груди сжалось что-то, чего он сам не ожидал — тепло, чувство вины, облегчение.

— Сави... — только и сказал он шёпотом, гладя её по спине.

Камал и Кайрас переглянулись — один с лёгкой улыбкой, другой с тем же тяжёлым пониманием. Другой с осознанием того, что Доран вчера соврал не только ему, но и самому себе. Лаванья стояла у дверей, прислонившись к косяку, молчаливая, но глаза её наблюдали за всем с прищуром.

Савитри отстранилась, не вытирая слёз, взглянула ему в глаза. В её взгляде — и упрек, и радость, и что-то, чего он не мог сразу расшифровать.

В зале снова ожили звуки, шаги слуг, но для них обоих этот момент всё ещё был как в отдельном мире. ♫

***

На кухне было солнечно и неожиданно тихо. Дневные тени тянулись по плитам, но в печи потрескивали дрова, наполняя воздух уютным запахом хлеба и кардамона. Слуги ушли, оставив на столе кувшин с водой, свежие лепёшки, миску с фруктами.

Доран сидел боком, лениво крутя в пальцах деревянную ложку; Камал опёрся локтем на стол, а Савитри, вместо привычного кресла в гостиной, устроилась прямо на скамье, облокотившись на спинку, босые ступни под себя — непривычно свободная, без накидки и без перчаток. Лаванья мелькала где-то за дверью, напевая себе под нос.

— Знаешь, — начал Камал, отхлебнув воды, — когда ты уехала, я слышал разговор людей у ворот. Они говорили, будто ты годами не выходила из поместья. Это правда?

Савитри несколько поникла, отведя взгляд в сторону.

— Отчасти. Родители никогда не выпускали меня одну. Я перемещалась в карете — только если уж совсем нужно. Причины мне не называли. Просто... так было всегда.

— Значит, народ видел тебя крайне редко, — задумчиво произнёс Кайрас, прислушиваясь.

— Да, — кивнула она. — Иногда мне самой казалось, что я девушка из какой-то старой легенды, а не живой человек.

Доран чуть подался вперёд, локти на стол, взгляд полушутливый:

— А в Калькутте?

Савитри мягко улыбнулась, глаза на миг засияли теплом воспоминания:

— Для меня это был глоток свободы. Там я могла хотя бы дышать, хоть чуть-чуть походить пешком, хоть пару часов быть самой собой.

Доран хмыкнул.

— Ну что ж. Значит, теперь ты пойдёшь в город вместе с нами.

Она приподняла бровь.

— Пойду?

— Да. Мы всё равно потеряли на острове все свои деньги. А нам нужна новая одежда. — он сказал это совершенно серьёзно, будто речь шла о самой логичной вещи на свете.

Савитри не выдержала — расхохоталась, положим кружку на подоконник, чтобы не расплескать чай. Лёгкая, звонкая, почти девичья, эта улыбка заструилась по кухне. Камал покачал головой, но улыбнулся тоже.

— Наглый ты человек, Доран Басу, — сказала она сквозь смех. — Всю жизнь от меня убегаешь, а теперь вдруг решаешь, что я должна вести вас по городу. Или опять хотите убежать от меня?

— Так или иначе, — невозмутимо ответил Доран, — ты лучше нас знаешь Бомбей. Так что.. точно не потеряешь.

Савитри закатила глаза, но улыбка всё ещё играла на губах.

— Хорошо. Только предупреждаю: если вас узнают, я не при делах.

— Согласны, — в один голос произнесли Камал, Кайрас и Доран, и в кухне снова разлился лёгкий, немного забытый смех — смех людей, которым на миг удалось соскочить с рельс опасной жизни и разрешить себе побыть обычными людьми.

***

Улицы Бомбея утопали в утреннем солнце, которое отражалось от влажной мостовой и металлических крыш. Поверх всего этого гулял привычный шум города: возчики везли тележки с фруктами и овощами, женщины в сари пробирались сквозь толпу, дети бегали босые, крича и играя. Воздух был густым от запаха пряностей, рыбы и сырой земли после недавнего дождя.

Четверо шли плечом к плечу, стараясь держаться ближе друг к другу, чтобы не потеряться в толпе. Доран шёл немного вперёд, лениво крутя в руках ткань, купленную на рынке. Камал сверлил глазами каждую улочку, будто выслеживая опасность, а Кайрас всё время посматривал на Савитри, следя, чтобы она не задерживалась и не шла слишком близко к уличной суете.

Савитри шла свободно, но аккуратно, обходя лужи и груды мусора. Её взгляд постоянно скользил по лавкам и людям. Она улыбалась, иногда поправляла край сари или рассматривала яркие пряные смеси, выставленные на прилавках.

Сначала они зашли в прилавок старого торговца, чтобы купить чистой и мене примечательной одежды, потом, по инициативе Савитри зашли в фото-салон, чтобы запечатлеть этот день, мужчины, конечно неохотно, но согласились, забрав каждый по фотографии.

Узкие улочки Бомбея постепенно превращались в настоящий лабиринт: с обеих сторон ряды лавок, от которых пахло свежей рыбой, горячими лепёшками, специями, смолой и мокрым деревом. Савитри шла чуть впереди, иногда оборачиваясь, чтобы проверить, не теряются ли Доран, Камал и Кайрас.

— Эй, осторожно! — засмеялся Доран, когда маленький мальчик, размахивая рогаткой, случайно зацепил его плащ.

Савитри фыркнула, ухватив мальчишку за руку и приподняв бровь:

— Смотри, куда стреляешь! — и с улыбкой отпустила, позволяя ему убежать, смеясь вместе с ним.

Кайрас притормозил у прилавка с тканями, разглядывая яркие сарии.

— Эти цвета... — он задумчиво провёл пальцами по ткани, — ни в поместье, ни в Калькутте таких не видел.

— Ах, господин, — усмехнулась Савитри. — Даже ткань тебе кажется сокровищем.

Камал, который шёл чуть позади, заметил, как старая торговка, держащая на весу корзину манго, чуть шипит, когда до них дошла небольшая буря — целая стая детей, смеясь, неслась между лавок, чуть не сталкиваясь с ними.

— Похоже, сегодня нам везёт на приключения, — сказал он, отпуская улыбку.

Савитри заметила, как уличные коты, перепрыгивая через груды ящиков, следуют за ними, а один наглый пес пытается укусить носильщика за штанину.

Доран слегка наклонился к ней:

— Скучаешь по тишине своего поместья?

— Я скучала, — призналась она с хитрой улыбкой, — но иногда полезно потеряться в этом хаосе. И он мне нравится.

Они свернули на рыночный двор, где запах жареной рыбы смешался с сладостью сахарного тростника. Савитри внезапно ухватила корзину с фруктами и с лёгким смехом протянула Дорану:

— Лови!

Он рефлекторно наклонился, но промахнулся, и мандарины рассыпались по мостовой. Камал и Кайрас расхохотались, а Савитри, не теряя грации, наклонилась и собрала фрукты, бросив один ему прямо в ладонь.

— Вот видишь, — сказала она, — всё можно решить без драк. Иногда хватает ловкости и смеха.

Они заплатили за эту корзинку и уже с ней пошли дальше.

На мгновение все четверо остановились, взглянув друг на друга. Смех и шум рынка заполнили улицу, их ноги устали, но сердце билось легко. Они шли вместе, смеялись, обменивались шутками — и казалось, что город сам обнимает их, как старых друзей, забывших обо всех тревогах.

Савитри посмотрела на Доранa, затем на Камала и Кайраса, и тихо сказала:

— Давайте не будем спешить. Сегодня мы просто... гуляем.

***

♫31 Закат окрашивал набережную в золотые и багровые оттенки, отражаясь в гладкой воде порта. Лёгкий морской ветер играл с волосами, смешивая запахи соли, пряностей, разносившихся с соседних улиц. Савитри шла между Дораном и Камалом, а Кайрас шёл чуть позади, наблюдая, как небо постепенно темнеет.

— Пойдём туда, — сказал Камал, указывая на небольшой паб у самой воды. Деревянный фасад был выкрашен в тёплый терракотовый цвет, а сквозь окна мягко пробивался свет ламп. Слышались голоса, смех, звон кружек. — Там, говорят, собираются разные люди: индийцы, англичане, моряки, купцы... Нам место.

Они вошли внутрь. Теплый полумрак встретил их ароматом алкоголя и пота после долгого дня. За длинными столами смеялись мужчины и женщины разных национальностей, за барной стойкой — торговцы, портовые рабочие и моряки. Играли на ситарах и гитаре музыканты на небольшой сцене, кто-то тихо напевал, кто-то хлопал в ладоши.

Камал, не теряя времени, подошёл к барной стойке, — Четыре травяные настойки, пожалуйста. И сделайте крепкими.

Работник кивнул, быстро расставляя перед ними дымящиеся рюмки с золотистой жидкостью, от которой исходил терпкий запах трав и меда. Доран поднял рюмку, Савитри осторожно коснулась края пальцами, Кайрас фыркнул, а Камал с ухмылкой сказал:

— На здоровье, друзья.

Савитри рассмеялась тихо, но звонко, когда Камал подхватил её за руку, а Доран — за другой, и они втроём пустились в танец. Музыка подхватывала их движения, шаги были лёгкими, почти детскими, но полными энергии. Они кружились, смеялись, прихватывая друг друга под локоть и повторяя движения из танцев девадаси, а Кайрас, наблюдая, не мог сдержать улыбку.

В стороне, за столиком, сидел англичанин в темной накидки, слегка наклонившись к своему компаньону:

— Видите? — тихо сказал он. — Это дети дюжины. Cамый высокий Камал Рай, в синем Кайрас Шарма, а те двое — Доран Басу и Савитри Катавади.

Никто из зала не подозревал, что перед ними — наследники дюжины и сама Савитри Катавади, которая сейчас, смеясь, танцевала в такт музыке. Легкость, с которой она двигалась, словно растопила все стены, за которыми она росла, — это было чистое, свободное счастье.

Доран бросил на неё быстрый взгляд: глаза её светились весельем, а в каждом движении была грация, которую невозможно было воспроизвести. Камал смеялся, пытаясь не наступить на собственные ноги, но держал ритм вместе с Савитри.

Кайрас качал головой, наслаждаясь сценой, и вдруг тихо сказал Дорану, — В жизни бывают моменты, когда всё становится правильно, — и в его голосе скользнула теплота.

И они кружились дальше, под музыку, шум и смех, среди людей, которые ничего не знали о прошлом или происхождении этих четырёх, просто видя живую радость, которую невозможно было скрыть. ♫

В пабе музыка смягчалась с каждой песней, переходя в медленную, чуть приглушённую мелодию. Кайрас осторожно протянул Савитри руку. Она улыбнулась, почти невидимо кивнула, и они начали медленно кружиться по полу, импровизированный вальс, плавный, лёгкий, словно игра света и тени между ними.

Доран и Камал сидели за барной стойкой, наблюдая за ними. Доран дернул уголком губ, не отрывая глаз от Савитри.

— Не ревнуешь её к Кайрасу?— приподняв бровь, тихо спросил Камал.

Доран не сразу ответил, лишь чуть сжал кулаки на стакане.

— Немного, — наконец сказал он, голос ровный, но с едва заметной дрожью.

— Признал наконец-то, — ухмыльнулся Камал, потягивая настойку.

— Всё ещё не уверен, — ответил Доран. Его взгляд вновь скользнул к Савитри. Она кружилась с Кайрасом, смеялась, а её лёгкость вызывала одновременно восхищение и болезненную тревогу.

— Не готов ради неё отказаться от желанных подвигов? — продолжал Камал, слегка наклоняясь к нему.

— Пока не знаю, — признался Доран, сжав кулаки сильнее. — Всю жизнь мы готовились к этому... глаза детей этой ночью... не хочу, чтобы ей пришлось умереть за мной. Может, с Кайрасом ей будет лучше... не хочу, чтобы она проходила ритуал сати.

Камал молчал, лишь тяжело кивнул.

— Доран... — начал он осторожно, почти шёпотом, будто опасаясь нарушить музыку вокруг. — Тогда придётся выбирать.

— Я знаю, — ответил Басу, — Родители неделю назад сказали, что в этом году они официально объявят о вашей помолвке.

Доран замер на мгновение, ощущая весь груз этого будущего.

Вальс Савитри и Кайраса продолжался, кружась в мягком свете ламп, а внутри него боролись желание защитить её любой ценой и страх потерять ту свободу, что ему сейчас принадлежала. Каждый её смех, каждый взгляд напоминал ему о том, что за все их планы, подвиги и миссии стоит одна жизнь — их совместная жизнь.

Он откинулся на спинку стула, сжимая кулак, и на миг закрыл глаза, позволяя музыке заполнять пространство между прошлым, настоящим и будущим, и между теми, кто ещё предстоял ему быть рядом. Доран снова закрыл глаза, позволив музыке окутать его, когда внезапно сквозь шум и смех пробились чужие фигуры. Он открыл глаза и замер. Мимо них проходили мужчины — те самые наемники, что избивали его прошлой ночью, когда привезли в порт. Они не заметили его, но их взгляды скользнули по Савитри.

И невольно один из них громко сказал:

— Утром бежит спасать одного, а вечером танцует с другими. Дочь своих родителей.

Слова прозвучали будто выстрел, острым эхом отразившись в его сознании. Доран почувствовал, как холод прошёл по спине, но внутри что-то сжалось и собрало все кусочки, как пазл.

Доран вдруг понял. Мозаика сложилась. Она все знала.

♫32 — Когда я была маленькой, я часто тонула в слезах.

Когда я была девочкой, я мечтала тонуть в твоих объятиях.

В мире, где мы пешки, а доска в огне,

Ты был груб со мной, но я привыкла к тебе.

Я всё улыбалась, словно не слышала твоих слов обо мне,

Ты гулял по городу, оставляя свой след воина..

Ты меня ненавидишь за надетые оковы, которые пришли за мной.

Ведь однажды ты пришел, сказав, что я худшее, что происходило в твоей судьбе.

Савитри и Кайрас кружились под мягкий ритм музыки, их шаги легко скользили по деревянному полу. Музыка заполняла пространство, казалось, смягчая даже шумные разговоры за барной стойкой.

— Эта песня... — тихо начал Кайрас, словно боясь нарушить момент.

— Да, — прошептала Савитри, чуть наклоняясь ближе. — Прошу, не говори ему.

— Почему? — спросил он, чуть сбавив темп движения.

— Прошу, Кайрас. Так должно быть.

Савитри чувствовала, как её сердце сжимается и расширяется одновременно. Она была словно принцесса, заточенная в башне, где единственной отдушиной были стихи. Когда-то, по совету Лаваньи, которой она доверяла почти всё, Савитри анонимно передала один из своих текстов знакомой ее служанки, певице. Никто не знал, что эти слова были её собственными, её внутренним миром, которым она тогда поделилась с музыкой.

— Должно быть что, Савитри? — осторожно спросил Кайрас, скользя взглядом по её лицу. — То, что ты говоришь здесь?

— Да, — тихо ответила она, слегка сжимая его руку в танце. — Мы все не дети от рождения, а наследники. Долг на первом месте. Ты же знаешь. Мы могли сегодня играть роль обычных людей, смеяться, кружиться... но у каждого из нас есть, была и будет ноша под названием долг наследника.

Кайрас кивнул, ощущая тяжесть её слов, и на мгновение их мир сузился только до этого танца, до её дыхания рядом, до мягкости прикосновения рук.

Но потом Савитри резко остановилась.

— Нет... — прошептала она, и её голос дрогнул.

Музыка всё ещё звучала внутри паба, мягкая мелодия гитары скользила по полу, но для Савитри мир сузился до мелькнувших лиц наёмников, до приближающегося Дорана и до страха, который внезапно сжал грудь. Она остановилась, дыхание стало прерывистым, и в ту же секунду её сердце подсказало истину.

— Ты сказал, что не любишь меня, и я ответила тем же.

Мы оба знали, что в этих словах больше лжи, чем в любых клятвах.

Я та, что будет терпеть, когда ты изменяешь.

Та, что не бросит тебя в беде, даже если ты назовёшь меня пустой.

Ведь я та, кто будет всегда рядом с тобой.

Я та, кто будет верить в тебя до конца.

И я та, кто не оставит тебя в беде, даже если перед этим ты назовешь пустой.

Пусть колокол нас заставит лживые клятвы дать.

Рано или поздно, нам придется произнести клятвы.

Рано или поздно, это случится, нам не убежать.

Может, лучше было бы умереть, чем жить так?

Но колокол скажет любимым тебя назвать.

Я та, которая обманет, но сделает это честно.

Я знаю, что лучше буду я, чем та кто убьет без примет.

Жаль, что я вечно буду чужда твоему израненному сердцу.

Что же ты теперь будешь делать, когда все решено? ♫

♫26 Доран резко схватил её за предплечье и, не отпуская, под шаги музыки вывел на улицу. Сильный ветер с набережной трепал волосы, смешивая запах моря с ароматом специй и пота, но Доран видел лишь одно: глаза Савитри, полные страха, и её нерешительность.

— Успокойся! — кричал Камал, шагнув вслед за ними.

— Что происходит? — удивлённо спросил Кайрас, оглядываясь по сторонам.

Выйдя на пустынную улочку, Доран наконец отпустил её, но взгляд его оставался острым, как лезвие.

— Играешь на две армии, Катавади? — его голос дрожал, но был полон гнева, болью и отчаянием.

— Доран... — глаза Савитри блестели от страха, губы слегка дрожали. — Я...

— Что ты ещё скрываешь? — продолжал он, сжимая кулаки, словно хотел сдержать лавину эмоций.

— Доран, что происходит? — перебил его Кайрас, пытаясь взять ситуацию под контроль.

— Она утром приходила к тем, кто похищал детей, чтобы выкупить меня. Я не прав? — голос Доранa хрипел, слова летели, как удары молота.

— Да, но... — Савитри пыталась объясниться, но её слова ломались, дыхание прерывистое, глаза огромные, полные ужаса и вины.

— Но? — Доран пододвинулся ближе, каждый мускул напряжён, каждый вдох тяжёл. — Говори правду, Савитри. Как же они тебя послушали? Юную шестнадцатилетнюю госпожу, которую её народ видит раз в несколько лет... Мне рассказать о своей догадке? — его голос дрожал, а сердце колотилось, будто она могла упасть в любую секунду.

— Доран... — Кайрас снова попытался вмешаться, но Доран лишь сжал челюсть и не отпускал взгляд с Савитри.

— И о том, как наша Савитри узнала о местонахождении детей? — продолжал он, голос холодный и одновременно раскалённый яростью.

— Лаванья была... заключенной там... — она шептала, как будто произнесение слов могло разрушить её саму. Так и было.

— А как твои родители выкупили её оттуда, если они не сотрудничали с ними? — Доран сжал кулаки сильнее, глаза загорались алым, дыхание стало резким, почти рычанием.

Кайрас и Камал переглянулись, напряжение висело в воздухе. Взгляд Доранa был как приговор, а Савитри ощущала себя словно заключённой в клетке, где стены — это его глаза, а ключ — правда.

— Доран... я... — её голос почти растворился в ночном воздухе, трепетный и уязвимый.

— Что ещё ты скрываешь? — повторил он, и в его словах прозвучала угроза, острая и болезненная.

— Я не знала, что там дети... Я думала, что опиум и родители... — слова застряли в горле. — Они были.. связующим звеном. Я больше ничего не знаю, правда, — добавила она, сжимая руки в кулаках, глаза полные страха, но в них была и решимость.

Доран резко достал кханду с пояса и приставил её к её горлу. Сердце Савитри замерло, дыхание сорвалось. Он был близко, слишком близко, и её тело невольно напряглось, кожа покалывала от прикосновения холодного металла.

— Доран, ты перебарщиваешь, — вмешался Камал, положив руку ему на плечо, пытаясь остановить вспышку гнева.

— Пока мы их спасём, её семья ими торгует. Не заставляй меня применять силу, чтобы ты рассказала правду, — прошипел Доран, глаза снова вспыхнули алым, в них читался зов Темной Матери, дар и проклятие рода Басу.

— Уходи. — его голос стал почти шёпотом, но с такой силой, что она почувствовала, как земля под ногами сжимается. — Пока я не повторил то, что сделал прошлой ночью.

Три десятка.

— Доран... прости... — шептала Савитри, слёзы скатывались по щекам, смешиваясь с морским ветром и ароматами улицы.

— Уходи, Катавади.

И в тот миг, когда она сделала шаг назад, почувствовав тяжесть его гнева, сердца троих — Савитри, Кайраса и Камала — сжались. Страх, тревога, боль, любовь, предательство и долг переплелись в едва выносимый клубок, оставив после себя тишину, полную напряжённого дыхания, тяжелую и горькую, словно ночь сама следила за ними. ♫

♫33 Это был их последний разговор перед восстанием. Последняя ссора, которая оставила после себя пустоту, потому что через несколько лет силы у них больше не было. Все воспоминания о прошлой жизни, о детстве, о тех днях, когда ещё казалось, что мир безопасен, заняли всё пространство их душ.

В ночь, когда семью Савитри оповестили о восстании, она сидела в подвале резиденции, погружённая в полумрак. Слёзы текли по её щекам, она молилась, шептала имена Дорана, Камала, Кайраса, умоляя о том, чтобы они остались живы. Каждый грохот выстрела заставлял её содрогаться, каждый крик — замирать в напряжении, надеясь, что этот ужас скоро закончится.

В то время как Савитри была заперта в страхе и молитве, Доран не отступал ни на секунду. Он сражался, не позволяя боли парализовать разум. Его руки убивали тех, кто посягнул на будущее его земли, а глаза видели гибель тех, кого он знал с рождения — друзей, наставников, родителей. Он вел войну и с внешними врагами, и с самим собой, удерживая в мыслях только ярость, а боль и ужас не допускал внутрь.

Сражение завершилось лишь тогда, когда он столкнулся лицом к лицу с бароном Артуром Баксли. После суток непрерывной схватки, израненный, с телом, покрытым шрамами, Доран остался окруженным англичанами и самим бароном. Его заставили опуститься на колени, обездвижили. Золотой револьвер прижался к затылку, и мгновение растянулось на вечность. Сердце его замерло. Но выстрела не последовало. Защитили ли его духи родителей, рука темной матери, молитвы, которые он боялся произносить, — никто не мог сказать. Истина оставался истиной: он остался жив.

За эти четыре ночи погибли двести тысяч людей, почти все главы семей дюжины. Они отдавали жизнь, чтобы защитить свой народ. Дети дюжины, которых можно было спасти, отправлялись в подземные помещения Калигхата, с помощью слуг, каждый ребёнок — как крошечный огонёк надежды в этой тьме.

В первую ночь на рассвете сгорели главы семьи Шарма, вынося детей из пылающих домов. Через несколько часов погибли главы семьи Каттассери, защищая Иллиаса собой. Главы семьи Рай пали последними, держась до конца, пока последние дети не были укрыты. На второй день пожилые главы семьи Банерджи задушили на площади. На следующую ночь главы семьи Дубей погибли в саду семьи Басу от взрыва, придя на помощь льву и львице.

Кровь и пот смешались на телах людей, слёзы размывали лица, создавая страшные узоры, а воздух был пропитан горечью и утратой. Сила была в боли и скорби — это была не просто борьба за выживание, это была борьба за будущее. Народ держался до последнего, пока англичане не нашли тайник с детьми дюжины.

И только когда Баксли вывел их всех на площадь перед Калигхатом — маленьких, юных, испуганных — приставив к каждому по военному с пистолетом, народ сломался. Дрожащие Видия и Радж подписали договор о сохранении дюжины и полном подчинении короне, и принимая видимые бразды правления новой страной. Новая дюжина, новая жизнь, новый порядок — но ценой, которую невозможно забыть.

Каждая капля крови, каждый крик, каждая потерянная жизнь остались в памяти этого народа, как напоминание о цене свободы, о долге и о вечной тени войны, которая поселилась в их сердцах навсегда. Дарбар не закончился. Он живет, как скрытый огонь, оставляя после себя пустоту, шрамы и чувство вечного долга. Но вместе с тем, сквозь тьму пробивался свет — хрупкий, робкий, но непреклонный. Он говорил о том, что после разрушения обязательно придёт рассвет, но не в октябре 1880-го года.

И где-то между страхом и надеждой, между смертью и будущим, зарождалась новая дюжина, новая жизнь, которая требовала мужества, силы и жертв.

И хотя прошлое невозможно вернуть, впереди была жизнь, которую ещё нужно было построить и прожить. ♫