Кали: И вспыхнет пламя

— Ничего так не обманчиво, как слишком очевидные факты.

Артур Конан Дойл «Собака Баскервилей»

Рассказывая Деви о Лондонском Тауэре в один из первых её вечеров в столице, он и представить не мог, что спустя несколько месяцев сам окажется в его чреве — униженный, забытый, гниющий в сырой, каменной темнице, которая пропитана не просто временем, но и смертями.

Старое здание дышало болью. Стены, будто губка, впитали в себя стоны и проклятия тысяч узников. Почти девять веков палачи выводили сюда людей — виновных и невиновных, благородных и низких, мужчин и женщин. Запах страха здесь был неуловим, но ощутим кожей. Он проникал в поры, въедался в волосы, лип к одежде, становясь частью твоего дыхания. Лишь Тауэр знал, сколько слёз пропитало его камни.

Кристиан сидел в позе будды, на дощатом настиле, который заменял ему постель. Он был немного приподнят над каменным полом — возможно, чтобы влага не разъедала тело слишком быстро, а давала узники помучаться перед смертью. Спина его покоилась на холодной стене, а голова была запрокинута назад, так, что темечко почти давило в камень. Он дышал с усилием. Не из-за болезни — тело было ещё достаточно крепким и могло противостоять сырому холоду темницы, — но от усталости. От внутреннего изнеможения. От мысли, что всё, чем он был, теперь — ничто.

Темница не знала дня. Только тусклый свет, пробивающийся сквозь узкие щели наверху, рассказывали узнику, наступило ли утро или вечер. И этот свет не грел. Он был тусклым, серым и безжизненным, как лицо старой вдовы, смотрящей на могилу своего сына. Воздух был влажным, насыщенным запахом плесени, гнили и... нечистот. Едкий, унизительный запах человеческой беспомощности, въевшийся в стены, как татуировка в кожу.

Он чувствовал, как дрожь пробегает по позвоночнику. Не от страха. От холода, от этого ледяного безвременья, от отсутствия движения жизни. Его зубы стучали, когда он не следил за собой. Иногда он ловил себя на том, что теребит край своей рубахи, сшитой из грубого материала, который резал кожу, оставляя на запястьях и шее следы.

Но больше всего его мучила не физическая неволя. А сознание того, кем он был. И кто он теперь.

В прошлом — генерал-губернатор. Человек, за чьим именем стояли флаги, честь, армии, интриги. А теперь — призрак среди мертвецов. Он не сожалел о себе. Не чувствовал страха за жизнь. Он знал, что всё это — игра. Постановка. Его заперли не навсегда. Его отпустят, когда станет выгодно. Его судьба — лишь ход в чьей-то партии.

Но были те, за кого он действительно боялся. Его мать. И Деви.

Мысли о матери причиняли особенно острое страдание. Её лицо всплывало перед ним — измождённое, заплаканное, но всё ещё прекрасное. Женщина, пережившая больше, чем положено одному сердцу. Потеря мужа. Жестокость судьбы. Сын, который долгие годы шёл по лезвию между честью и безумием. А теперь — скандал, унижение, безысходность. Он представлял, как она не находит себе места, пальцы судорожно теребят цепочку с медальоном, губы шепчут молитвы, которые уже давно не верит, но повторяет — из отчаяния.

На судебных заседаниях, когда приходили Рэйчел и Александр, он сдерживал эмоции. Не спрашивал о мнении общества о себе. Только: «Как она?»

Рэйчел уверяла, что они рядом, что не дают ей пасть. Что из Калькутты новостей нет, но ясно одно: его пост пока занял барон Баксли. Всё, что он строил, стало пепелом.

Но больше всего резало сердце одно имя — Деви. Воспоминание о ней. Он потерял её. Не потому, что она ушла. А потому, что он сам её предал. Сам отверг, пожертвовал доверием ради мнимого шанса, что все получится. Когда он придумал этот сложный, рискованный ход, он знал: если она узнает правду, прощения не будет. Он надеялся на чудо. Но оно не пришло. И теперь, каждый раз, закрывая глаза, он видел не лицо врага, скрытое под маской, не лицо судьи, а разочарование в ее глазах. Те, что в последний раз смотрели на него, как на чужого.

Он провёл рукой по лицу, медленно, будто пытался стереть с себя чужую кожу.

Кристиан помнил ее последний взгляд, как она до последнего держалась за надежду, что он скажет о том, что это ложь и она ошиблась. И помнил, как молча смотрел ей в спину. Смотрел, как она уходила, но ничего не мог сказать или сделать.

Бесчисленное количество исписанных пергаментов со словами о прощении, большая часть из которых рвалась или сминалась, а позже выброшенная на пол. Десятки отправленных писем без ответа. Одиночество наедине со своими мылами воспоминаниями.

В темнице кто-то вскрикнул — хриплый, отчаянный крик, больше похожий на предсмертный выдох. В другом углу кто-то пел — бессвязно, безумно. Песня разливалась по камням, как вода — в ней не было ни ритма, ни смысла, но в ней был страх. Кристиан попытался отгородиться от этих звуков, сосредоточиться в себе, на внутреннем голосе. Он погрузился в тишину своей памяти.

И память начала разворачивать перед ним картины прошлого — одну за другой, как страницы дневника, перелистывая и ощущая груз тяжести и как он был велик.

9 февраля 1901 года. Сандрингем.

Его Величество выказал желание выйти из траура. Неофициально. Оправдываясь «восстановлением душевного равновесия». Фактически — ради охоты, развлечения. Это было безнравственно. Это было вразрез с моралью. Но Кристиан знал, что в этой стране слово короля, пусть и и до коронации, всё ещё имело вес, особенно если хочешь сохранить своё кресло. Если хочешь остаться при дворе. Если хочешь жить.

К тому времени он уже всё понял. Лондон встретил его не как возвращающегося героя, а как опасного чужака. В кулуарах звучали холодные реплики, за его спиной лорды переглядывались с презрением, как будто он привёз из Индии не политический опыт, а проказу.

— Слишком мягкий.

— Слишком снисходительный к индусам.

Это витало в воздухе. Это слышалось даже в молчании. Он стал чужим в своём доме.

Королева Виктория была его покровительницей, и пока она жила — над ним держался невидимый щит, хоть в их время монархия уже не имела прежней власти. Но с её смертью... Всё рухнуло. Мир обернулся зеркалом, в котором отражалась лишь его уязвимость. Он остался один на арене, где каждый шаг мог стоить головы.

Первые недели после траура он был тенью самого себя. Походка стала тише, взгляд — пристальнее, голос — сдержаннее. Он изучал. Слушал. Оценивал. И когда впервые после похорон предстал перед парламентом, он понял: игра окончена.

В тот день у него в голове родился план. Простой, как всё отчаянное. Два пути.

Первый — попытаться склонить лордов и короля на свою сторону, показать себя незаменимым, преданным Британии. Стать нужным.

Второй — если первый провалится, вырвать Деви из лап войны и увезти её в Англию. Укрыть. Спрятать. Оберегать ценой всего.

Он уповал на удачу. И впервые в жизни — не на силу, не на меч, не на армию, а на тонкий и точный расчёт.

Он вспомнил разговор в полумраке — с человеком, чьё имя не значилось ни в одном реестре, ни в одной папке с гербами. Наёмник. Безмолвный, как смерть. Сама смерть.

Человек не просил подробностей, лишь адрес, дату, цель.

За это Кристиан отдал несколько тысяч фунтов — сумму, которая могла бы выкупить небольшую деревню в Уттар-Прадеше. Но ставка была куда выше. Это была его жизнь. Его власть. Его свобода. И её — Деви.

Охота была назначена на раннее утро. Обыденная королевская вылазка. Маршрут был хорошо известен, почти неизменен. Кристиан знал его наизусть. Каждая поляна, каждая кочка, каждый поворот — как сцена в театре.

Он видел эту картину в голове снова и снова.

Рассвет ещё не разогнал тьму. Лес стоял влажный, туманный, почти сказочный. Золотисто-серый свет пробивался сквозь листву, цепляясь за капли росы, за ветви, за дыхание собак. Эдуард VII смеялся, обсуждая недавний скандал при дворе. Лорды щеголяли в охотничьих костюмах, как павлины. Всё шло по плану.

Когда они вышли на поляну для короткого привала, он сделал глубокий вдох. Будет больно.

Сердце билось ровно. Холодно. Как перед боем.

И в этот миг он сделал шаг вперёд, притворно встревоженный, и закричал:

— Ваше Величество!

Король обернулся. Кристиан бросился к нему — и в ту же секунду воздух разрезал выстрел.

Один.

Чёткий.

Из тумана.

Пуля ударила точно в то место, которое он указал: между грудью и ключицей. Не смертельно. Но достаточно, чтобы вызвать хаос. Кровь. Панику. И главное — симпатию.

Он вскрикнул, падая на колени. Пот скапливался на висках, а в груди, в самом глубоком месте, где бьётся совесть, что-то шевельнулось. Но он задушил это. Ради неё. Ради себя. Ради будущего, в котором Деви будет свободна. А он — всё ещё королева на шахматной доске, а не король или пешка.

Это был первый шаг его пути, с которого уже не свернуть.

Удача помогла ему в том, что наемник выполнил свой заказ и в том, что не попал в сердце Кристиана.

16 февраля 1901 года.

Его вызвали в Букингемский дворец ранним утром, пока серый лондонский свет ещё пробивался сквозь туман, как тусклая надежда сквозь решётку. Плечо ныло. Временами отдавало в шею, будто напоминая: а стоило ли это того? Он сам выбрал место, куда стрелять. Не слишком глубоко, не слишком низко. Чтобы не повредить кость или сердце, но и не выглядеть слишком лёгкой царапиной. Всё должно было быть правдоподобно. И сработать ему на руку.

О покушении не сказал никто. Это было невыгодно ни империи, ни королю. Все участники охоты молчали.

В глазах Его Величества он стал героем. Не просто слугой Короны, а защитником монарха, человеком, который не колебался, а бросился вперёд, рискуя жизнью. Всё было именно так, как он хотел. Именно так, как он рассчитал.

Королевская охрана пропустила его без лишних вопросов. Придворные слуги — с вежливым, но заметным почтением. Он шёл по коридорам Букингемского дворца, где на потолках в золоте застыли века, где стены хранили эхо великих решений и страшных заговоров. Каждая деталь напоминала: ты в сердце империи. И сейчас — на пике игры.

Секретарь повёл его по длинному ковру к приёмной, где уже позже должны были появиться премьер-министр. Это тоже была удача. Его вызвали первым, ведь Его Величество мог сразу же сказать премьер-министру о желании вызвать сюда индийскую делегацию.

Король ждал его в личном кабинете. В кресле, вольготно откинувшись, с полуприкрытыми веками и сигаретой, которую Кристиан заказал для него на свое имя, в руке. Он, казалось, играл роль мудрого монарха, но на самом деле уставал от всего — от траура, от политики, от лиц вокруг. Ему нужны были преданные люди после смерти его матери, те, кто умрут за Корону, а точнее — за него.

И Кристиан дал ему этого человека.

Он вошёл, чуть хромая, сдерживая боль, но не переигрывая. Склонил голову. Поблагодарил за приглашение. В голосе была отмеренная скромность, в тоне — благодарность, в жестах — подчёркнутая сдержанность. Всё было выверено до миллиметра.

Король хмыкнул и назвал его «человеком с истинно британским сердцем». Ему это было приятно.

Лесть была заготовлена заранее, но звучала как импровизация. Он говорил о верности. О служении Короне не только в Британии, но и за её пределами. Он напомнил о времени, проведённом в Индии, о верности народа, который служит их Империи. А затем — осторожно, будто между прочим, предложил идею.

— Представьте, Ваше Величество, как великодушно и благородно прозвучит приглашение молодых представителей четырёх главных домов Западной Бенгалии... Как жест доброй воли. Как доказательство того, что Империя не только требует, но и вознаграждает. Это покажет, что монаршая семья не теряет связи с Индией даже после ухода королевы Виктории, что они вас уважают.

Он видел, как в глазах короля разгорается интерес. Как политическая выгода пересиливает усталость. Он купился. Слишком легко — но именно в этом и была сила плана. Давать то, чего жаждут, а не навязывать своё.

И когда разговор был окончен, а в глазах короля было уже решение привезти сюда индийцев, Кристиан поклонился и поблагодарил. Внутри всё горело — не от волнения, а от предвкушения. Это был второй шаг. Второй удачный ход. Второй выигранный раунд. Теперь у него был формальный повод привезти Деви — под личным покровительством короля. И с ней — тех, кто нужен ему для дальнейших действий.

Он ушёл из дворца, не торопясь. Сдерживая шаг, но с внутренним триумфом. Всё шло по плану. Пока что.

Приглашения были разосланы. Все четыре — на гербовой бумаге, под золотым штампом, подписанные и подтверждённые королевской канцелярией. Первая часть плана Кристиана завершилась. Казалось, всё шло так, как он задумал. Он поставил фигуру и выиграл партию — или, по крайней мере, первый её этап.

Теперь ему оставалось убедить палату лордов, что он достоин второго срока. Он провёл десятки разговоров, создал впечатление уверенности, собрал в зале союзников — или тех, кто временно присягнул ему, рассчитывая на собственную выгоду.

И, как ему показалось, он справился.

Он начал дышать чуть свободнее. Не полной грудью — но уже не прерывисто.

Пути назад уже не было.

Второй план был тоньше. Запасной, но оттого не менее важный. Он хотел, чтобы Деви осталась. Чтобы она не просто прибыла по приглашению, а полюбила Великобританию. Чтобы приняла ее, как нечто своё и захотела остаться, но это было самое сложное.

Это была игра на грани. Не дипломатия. Не политика. Это была личная манипуляция — с чувствами и эмоциями человека, которого он любил. И каждый её доверчивый жест, каждая улыбка, любящий взгляд, брошенные ему на перроне или за чашкой чая, — всё это било по его совести. Он обманывал её. И знал это.

И от этого становилось невыносимо. Но он продолжал. Потому что отступление означало крах. И потому, что он верил: если цель будет достигнута, если Деви будет в безопасности и счастлива, — может быть, она когда-нибудь простит его.

Он использовал всё. Связи. Власть. Очарование. Подготовка к её приезду была почти театральной постановкой.

Он договорился со Скотланд-Ярдом. Официально — для безопасности. Неофициально — чтобы никто не испортил впечатление Деви. Ни бедность, ни грубость улиц, ни мнение жителей об Индии. Деви должна была увидеть Британию в её лучшем свете.

Вторым пунктом были люди. Он знал: впечатление — это не только архитектура, но и лица.

Английская аристократия по-прежнему сохраняла к нему лояльность — по инерции, по выгоде, по старой памяти. Многие, ничего не знавшие о шаткости его положения, встречали Деви с искренними улыбками, дарили комплименты и говорили о ней, как о принцессе с Востока.

Некоторые льстили для выгоды, которую могли получить от его жениха. Некоторые — с изумлением, очарованные её красотой и достоинством. Но всё это работало.

Он контролировал каждый жест, каждый приём. И, конечно, то, что было на вокзале Хартфордшира.

Кристально-чистый перрон, полированный до блеска. Флаги. Пение птиц, будто выведенное дирижёром. И дети. Мальчики и девочки из Индии— в чистой одежде, с венками и цветами в руках. Пользуясь своей властью в Хартфордшире, он действительно помогал индийцам в новой стране, куда они переезжали, чтобы найти лучшую жизнь, но сцена с детьми на вокзале была подстроена им.

Когда она принимала их цветы и слова, Кристиан стоял рядом, чуть позади. Он чувствовал, как в груди всё сжимается. Это был идеальный момент. Вторая часть плана выполнена безупречно.

Но вместо удовлетворения — удар.

По совести. По сердцу.

Он видел её глаза — в них было то, чего он давно не видел: вера и счастье, а на губах улыбка.

И ему стало страшно. Потому что если она узнает, — что вся эта сцена с детьми была подстроена его камердинером - отцом Дианы, что приказ был отдан заранее, что цветы выбраны по его наводке, — она сочтёт это предательством. Она перестанет верить не только ему, но и миру.

***

Когда по окончанию приема, Доран сказал ему о том, что незнакомка в Великобритании о лице, не принадлежащее никому из приглашённых. Она была как тень, скользнувшая по мраморному полу и исчезнувшая прежде, чем её успели схватить. Но след остался. Он приказал всем молчать, кто был свидетелем. Пострадавших отправили за город под надуманным предлогом. Бумаги были подписаны, показания переписаны, охрана усилена, но без лишнего шума. Он не позволил разрастись ни одному слуху.

Доран тоже получил распоряжение — немногословное, но ясное. Кристиан не доверял никому полностью, даже ему. А особенно в вопросах, касающихся Деви.

Понимал, что если Деви узнает о темном вестнике из Калькутты, если хотя бы догадается, то пожелает вернуться.

И все же, его новый друг был не глуп. И недолгие размышления дали ему понять, что дело в Деви. Деви не должна знать. И понял почему, но препятствовать не стал. Слишком много видел, слишком много терял, чтобы не распознать причину мрачного молчания Кристиана. Он видел, как умирают близкие. Он знал цену возвращения. Это его судьба, не её. Но де Клер слишком недоверчиво относился к нему в этом плане и сказал, что если Деви узнает, то все узнают о том, что что Сарасвати убила человека. Он не угрожал, говорил это для подстраховки.

***

♫16 И всё же, что-то пошло не так. Что-то или кто-то нарушило его план, пробил брешь в его тщательно выстроенной конструкции. Кристиан не мог понять, где именно это случилось, и потому стал перебирать в памяти события, как археолог, осторожно расчищающий слои прошлого. Он шаг за шагом сопоставлял все факты, опираясь на свою холодную логику и интуицию, как на костыль — но этот костыль дрожал в руках.

Кто знал о смерти Мохана Прасада? Кто мог знать место, где содержали Камала? Как юнец, сбежавший с поля битвы, оказался в личной охране Его Величества? Он не делился своими замыслами направо и налево. Только...

Он медленно распрямил спину, будто тень боли пробежала по позвоночнику. Дыхание участилось. Воздух в камере стал тяжелым, влажным, как перед грозой, но гроза теперь была в нём самом. Словно трещина в стекле, осознание разрасталось, пока не заполнило всё его существо.

Кому он рассказывал о казни Прасада? Кому доверил письмо о бегстве майора с поля боя, поручив доставить его в Лондон, как постыдную записку? Кто посоветовал место для казни Прасада? С кем мог говорить король сразу после него в феврале? Кто добавил в список делегации имя Дорана, хотя Кристиан не звал его, ведь хотел, чтобы тот защищал Калькутту в его отсутствие? И почему письмо о невиновности Видии пришло так быстро? Почему сражаясь с предателем, он предугадывал большинство его движений?

Потому что он сражался с ним ни раз и много лет.

Мир вокруг словно замер. Каменная стена напротив рассыпалась в абстрактные пятна. Его дыхание участилось, а сердце будто остановилось. Осознание сильно ударило по его голове. В груди похолодело. Кому он доверял, как себе? Внутри него что-то разбилось и рухнуло. Кто был человеком стоявшим за всем этим: от нападения на горную резиденцию до приказа о заточении Кристиана? Имя всплыло в сознании, как труп из темной воды. Барон Баксли.

Его взгляд был пустым. Он смотрел в одну точку. И в голове всплыл их давний разговор незадолго до прибытия Короля, когда он вызвал её на разговор в парламент.

— Не слишком ли вы ему доверяете? — поинтересовалась Деви, выпрямив спину и скрестив руки.

— Деви, прошу... — он тогда улыбнулся, списав это на детскую заботу. — Если бы я не был в нем так уверен, то не доверял. На это есть свои причины.

И как же он тогда ошибался. Стоило хоть раз проверить эту мысль, но он слепо доверял ему, верил. Он доверял ему, потому что считал его отцом. Тем, кто его вырастил, дал силу. А в итоге именно он стал тем, кто воткнул нож — не в спину, нет, а в грудь, медленно, с расчетом, глядя в глаза.

Холод ударил в центр груди, в самое сердце души. Это был не просто шок. Это было чувство, что его внутренности скручивает невидимая рука. Душа, казалось, распалась на куски, не издав ни звука.

Кристиану хотелось кричать от этой боли, что бушевала внутри. Все было ложью. Он понял, что ощутила Деви в тот момент, когда она сопоставила все факты и всё поняла.

Мысли в его голове, осознание ударяло по его разуму с каждым разом сильнее, заставляя вновь и вновь осознавать то, насколько он был наивен. Действительно, стоило хоть раз проверить его и все бы стало ясно.

Он осознал, что именно барон отправил того майора на сопровождение и защиту Камала Рая, чтобы тот контролируя сверху один из углов обзора не доложил другим о нападении наемников на резиденцию Рай, не вмешался, когда началась атака, чтобы потом, чуть позже, вызвать охрану. Он посоветовал устроить казнь Анила Шарма с его дружками и Прасада именно в том месте, где прах не может быть возвращён предкам, сказав, что это будет достойная казнь. Он допрашивал их всех, допрашивал Видию.

— Махарани известна своей любовью к ядам. — сказал он Кристиану в их первый разговор, когда он только прибыл в Калькутту шесть лет назад.

Все было столь очевидно, но его подвела слепая вера барону. Действительно слепая, ведь он никогда не придавал сомнениям его поступки и действия. Верил слепо и безоговорочно.

Его рассудок пытался сохранить остатки порядка в разуме, но всё рушилось. Кровь стучала в висках, как набат. Всё, что связывало его с прошлым, теперь было покрыто налётом предательства. Даже воспоминания стали ядовитыми. Одна его нога свисала с нары, правая была на ней, согнута в колене. На правом была вытянута рука, а левая была зарыта в копну волос. Он вновь посмотрел на верх, на каменный потолок, словно там он мог найти ответ и по его щеке скатилась одна единственная слеза.

Лорд редко позволял себе плакать, но сейчас ему было слишком больно. Он на эти секунды стал лишь тенью себя. Брошенным на растерзание разума и жизни телом. Он был даже не королем, к которому приковано внимание вражеских фигур, а пешкой в игре барона.

— Военных не назначают на это место, чтобы избежать конфликтов между короной и народом. — сказал он ему в ту же первую ночь на индийской земле. — Да и мы крайне категоричны в вопросах, в силу своего опыта. Нас ставят на такие должности только когда правителям требуется жестокость.

Как же он был наивен. Он мог понять еще на первом заседании, когда Рэйчел обронила фразу о том, что барона поставили на его место. Столько лет нет, а сейчас? Кристиан уже сомневался в том, было ли его решение привезти индийскую делегацию сюда. И не было ли часть плана поставить его на место генерал-губернатора. Теперь вся его жизнь казалась ему ложью и чужой игрой.

Он не заметил, как по щеке скатилась слеза, редкая, одиночная — как признание в том, что всё, во что он верил, умерло.

Теперь он понимал и знал, что его выпустят именно тогда, когда план будет окончен, будет покончено с дюжиной и Деви, но такого исхода он не мог позволить, ему было нужно найти способ выйти отсюда и спасти её, спасти других, но пока его руки были связаны. 

Дорогие читатели! Ровно год назад вышла первая глава Кали: И вспыхнет пламя, которая называлась Перерождение, но в скором времени была изменена на Пролог. История длинной в год, это достаточно интересный опыт, который многое мне дал. Я благодарна каждому из вас, что вы со мной, и поддерживаете меня и мое творчество. Я рада, что вы есть, ведь вы, как и сам фанфик стали неотъемлемой частью моей жизни за последний год. Поздравляю с этой датой и началом третьего акта. Теперь вы знаете имя предателя, но Деви и индийская делегация - нет. Что будет? Скоро узнаем. Предателями могут быть самые близкие и Кристиан прочувствовал это на себе.Более искреннее поздравление будет, конечно в канале. Буду рада видеть вас там!Искренне ваша, miexistence.https://t.me/miexistencetg: @miexistence