Кали: И вспыхнет пламя

Их первый разговор за эту неделю.

Он сидел на диване, ссутулив плечи, будто под грузом невидимого времени, уставший, но спокойный. Она - в кресле напротив, будто между ними было не расстояние в один шаг, а пропасть, полная тишины, сожалений и слов, которые давно следовало бы сказать. Воздух будто застыл. Комната дышала напряжением. Ни один из них не знал, с чего начать - слова казались слишком мелкими перед тем, что накопилось внутри.

Кристиан не спешил. Он знал, как хрупка она сейчас, как опасно врываться в её молчание. Он дал ей возможность начать первой, думая, что ей так будет легче, но, когда минуты тянулись одна за другой, каждая - как заноза, он заговорил сам.

— На следующее утро после того, что случилось из-за ритуала... Рам, Сарасвати и Эрит рассказали о том, что происходило с тобой последние полгода. Что это была не ты.

— Тиан...

— Позволь я договорю, — аккуратно, с мягкой настойчивостью, остановил её он.

Голос его был тих, почти шепчущий, но в этой тишине каждое слово казалось ударом в грудь.

— Моя жизнь давно стала поделена на «до» Калькутты и «после». Спасая тебя в ту ночь, она мне сказала, что ты станешь моей погибелью... и, возможно, если бы не Офелия, то ты бы убила меня.

Он не говорил этого с упрёком, только с тяжестью, которую носил всё это время внутри.

— Я знал, на что иду. Не забывал про это. И в тот момент, когда кинжал был у самого моего горла... я боялся не смерти. Я боялся, что ты останешься её пленником. Безвольным и потерянным. Я пытался докричаться до тебя, но не мог...

Он отвёл взгляд, будто в этих воспоминаниях было больше, чем он мог позволить себе почувствовать прямо сейчас. Его голос задрожал не от слабости, а от слишком долгого сдерживания.

— Деви, для меня самое страшное - это потерять тебя. Я готов пожертвовать всем миром, собой, чем угодно, лишь бы ты снова увидела своё светлое будущее. Чтобы оно... просто было. Я найду способ помочь тебе. Единственное, что ранило меня тогда - это то, что ты не говорила, насколько всё плохо.

Он наклонился вперёд, неуверенно, будто боялся спугнуть, и взял её ладонь в свою руку, накрыв её второй. Это было простое касание, но в нём заключалась вся его любовь, весь его страх за неё, вся его решимость не отпустить.

Она не отдёрнула руки. Наоборот, ей хотелось почувствовать его прикосновение не только кожей, а каждой клеткой своего тела, впитать это тепло, чтобы не забыть, что она ещё жива. Она прикрыла глаза, сдерживая рвущиеся наружу слёзы. В груди что-то болезненно сжалось.

— Тиан... Я боюсь, — прошептала она. — Боялась все эти дни... увидеть страх или отвращение в твоих глазах.

Голос её дрожал. Эти слова словно вырывались из самой глубины души — обнажённой, уязвимой.

— Я чуть не убила тебя... три дня назад. От силы Рама, что сейчас живёт во мне. От её силы погибла Алисия. Я... убийца.

— Нет... — он начал медленно, почти невесомо, поглаживать тыльную сторону её руки. — Мы найдём способ, Деви. Всё будет хорошо. За чёрной полосой всегда идёт белая.

— Чёрная полоса не заканчивается, — едва слышно выдохнула она. — Стоит мне почувствовать себя чуточку счастливой... как всё рушится. Вокруг. Или во мне самой.

— Деви, всё будет хорошо. Я обещаю.

Он заглянул ей в глаза, и в его взгляде не было сомнений. Только правда. Безграничная вера. Спокойная уверенность, как у человека, который уже побывал в аду — и решил остаться с тем, кого любит.

— Спасибо...

Она поднялась и подошла к нему, будто отзовись он хоть на шаг - она бы разбилась. Села к нему на колени, крепко прижимаясь, вжимаясь в его грудь, как к единственному спасению. Она вдыхала его запах, чувствовала биение его сердца под своей щекой - и позволила себе верить, что ещё может быть жизнь после всего этого.

Она была ему благодарна. За заботу. За терпение. За то, что не отстранился, когда мог.

За то, что был. Просто был рядом. В её жизни. Она любила его. Целиком. Без остатка. Любила и знала, что не сможет любить больше никого.

Она верила, что он никогда не предаст. А это было для неё самым страшным сном - понять однажды, что её любовь, тот, кому она доверилась до последней капли - предаёт.

Он обнял её крепче - почти неуловимым движением, как будто на секунду испугался, что она исчезнет. Это объятие было искренним. Таким она его чувствовала.

Но в этой искренности вдруг что-то кольнуло - не больно, не тревожно. Почти незаметно. Как будто внутри неё дрогнула тончайшая струна, не из-за слов, не из-за жестов, а просто из-за тишины. Из-за того, как замерло всё вокруг. Воздух на долю секунды стал слишком неподвижным. Словно время задержало дыхание.

И Деви на миг задумалась: почему именно в этот момент, когда она чувствует себя в безопасности, внутри так остро захотелось запомнить каждую деталь - его плечо под щекой, изгиб его пальцев, это редкое спокойствие?

Мысли рассеялись, как только пришли.

Она отогнала их — легко, привычно.

Тень внутри растворилась, уступив место теплу.

И всё же... что-то осталось. Нечёткое. Ни о чём. Но живое.

Несколько часов спустя.

Она стояла на балконе верхнего этажа пентхауса, закутавшись в лёгкую шаль, едва спасавшую от прохладного ветра. Май выдался непривычно зябким, как будто и природа медлила с наступлением тепла, точно следуя за её душевным состоянием. Внизу, у подъезда, уже ожидал экипаж. Кристиан вышел, не торопясь, шаг его был степенным, почти отрешённым, как у человека, несущего в себе тяжесть, о которой не ведает никто.

Она смотрела, как он садится, и в этот самый миг осознала: ощущение пустоты в груди не покинуло её вовсе. Оно притаилось, затаилось, как зверь в сумраке, и только ждало, когда можно будет вновь стиснуть сердце когтями.

Кристиан отправился на похороны Алисии.

На его безупречном чёрном костюме, отутюженном и строгом, как приличествует случаю, ей мерещились невидимые пятна - не на ткани, а глубже. Следы, оставленные её руками. Её виной. Он был запятнан - не внешне, а по существу. И не имел права никому поведать, кого скрывает, защищает, от чего оберегает молчанием. Он увозил с собой её тайну, словно гроб в собственной душе.

Деви не сводила с него взгляда, пока экипаж не скрылся за поворотом. Только тогда позволила себе выдохнуть, медленно, будто дыхание могло вновь вернуть ей присутствие духа. Но оно не возвращалось.

Раздался лёгкий, почти неслышный стук в дверь. В проёме появилась Сара, держа в руках аккуратно перевязанную бечёвкой стопку писем.

— Только что принесли, — сказала она спокойно. — Из Калькутты. Посмотрим вместе?

— Давай, — отозвалась Деви, не меняя выражения лица. Её голос звучал ровно, но безжизненно, словно произнесённое слово было всего лишь жестом вежливости, не чувств.

Она медленно вошла в спальню, оставив за спиной шум улицы и холод ветра. Внутри было тихо, как в часовне. Воздух стоял недвижно, с оттенком парафина и древесной пыли. Комната словно тоже хранила траур.

— Деви... — произнесла Сара с тихим сожалением в голосе, при этом не приближаясь. — Всё непременно наладится.

— Я не уверена, — ответила та, опускаясь на край кровати, словно под тяжестью незримого груза.

Она не плакала. И не дрожала. Но вся её суть будто подёрнулась инеем. Присутствие Кристиана, едва оставшееся в пространстве, растворялось, и вместе с ним исчезало то хрупкое ощущение, что её ещё можно спасти.

Деви сидела на краю кровати, опустив плечи. В полумраке тусклого света её глаза казались глубже, чем обычно - будто в них отражались руины чего-то, что уже не вернуть.

Сара поставила письма на столик, не спеша, как будто боялась расплескать тишину. Подошла ближе и присела рядом. Некоторое время молчала - не потому что не знала, что сказать, а потому что понимала: слова нужно выбирать не умом, а сердцем.

— Ты злишься на себя, — наконец сказала она тихо.

— Я не злюсь. — Деви выдохнула. — Я себя не узнаю.

Словно живу не своей жизнью. Как будто я... за стеклом. Наблюдаю за собой. Понимаю, что делаю - и не могу остановиться.

А потом — возвращаюсь. И уже поздно.

Сара смотрела на неё с теплотой и болью.

— Ты живая, Деви. И даже если иногда тебя затягивает тьма - ты всё равно возвращаешься. Это уже говорит о многом.

— Иногда мне кажется, что легче было бы не возвращаться.

— Не говори так. — голос Сары стал чуть тверже. — Не тебе. Не сейчас.

Деви отвернулась, но не отстранилась.

— Мне страшно. Не за себя. За Кристиана. За вас. За то, что я могу снова... сорваться.

— Деви, — Сара взяла её руку. — Сколько лет мы вместе? Я видела тебя всякой: упрямой, ранимой, злой, бесстрашной. Но всегда — настоящей. Я знаю, кто ты. Даже если ты сама об этом забыла.

Деви посмотрела на неё, глаза затуманились.

— А если однажды я не смогу остановиться? Если причиню боль тем, кого люблю?..

— Тогда мы тебя остановим. Мы - это я, Рам, Эрит, Кристиан, даже мой упрямец - дядя. Мы - твоя стена. Твоя крепость. И мы будем рядом, пока ты дышишь.

Сара улыбнулась - не весело, но светло.

— Только не проси меня уйти. Я не умею.

Деви опустила голову. И впервые за долгое время - не от отчаяния, а от того, как много значила эта простая фраза.

— Иногда мне кажется, ты — мой единственный компас, — прошептала она. — Единственный, кто всё ещё видит во мне... человека.

— Потому что я прошла через то же самое, хоть и не жалею о своем поступке. Я верна ей, но не её планам в отношении тебя.

Сара потянулась, прижалась лбом к её плечу. — Я тебя люблю. Не знаю, что бы делала, если бы ты не была рядом со мной. Эта разлука из-за приказа матери..

Деви не улыбнулась, но уголки её губ дрогнули. И в глазах мелькнул живой свет. Совсем чуть-чуть. Но он был.

Сара сжала её ладонь.

— Ты справишься. И когда всё закончится, мы встанем на крепости прощания и встретим свой рассвет.

— Надеюсь, — сказала Деви едва слышно.

И впервые за долгое время ей захотелось в это поверить.

♫13 Кладбище Кенсал-Грин.

Кристиан никогда не любил смерть. Он не боялся её. Последние годы он встречал её слишком часто, чтобы бояться. Но он не любил её, не любил приближаться к ней слишком близко. В ней было что-то оскорбительное для живых: чужой холод, навязчивая тишина, фальшь скорби, которую не всегда удавалось скрыть.

Толпа в трауре, мрак церковных сводов, запах ладана, впитанный в камень, всё казалось сценой чужого спектакля. Люди в чёрном: кто-то плакал по-настоящему, кто-то из приличия. Но большинство просто играли роль. Их лица были натянутыми масками, скользящими между вежливым сожалением и скрытым облегчением. Алисию мало кто по-настоящему любил. И уж точно мало кто знал её настоящую. Почти никто. Кроме него.

Он стоял в стороне, у колонны, в полутени, не привлекая внимания. Не был среди близких, не читал речей, не раздавал покровительственных кивков. Он просто был. Молчал. Глядел в пол. И носил в себе тяжесть вины, которую не мог разделить ни с кем. В её смерти он винил себя. Она полюбила его и это стало её приговором.

Перед внутренним взором проносились воспоминания: их первая встреча, где в её глазах он увидел не только дерзость, но и сомнение; её робкая улыбка при прощании перед его отъездом, их безрассудные пробежки по крышам лондонских домов, когда город казался им подвластным. Рассветы, встреченные вдвоём, когда она ещё умела смеяться искренне, не скрываясь за иронией. Они были глотком воздуха друг для друга. Но он научился дышать дальше, а она осталась в том воздухе, надеясь вернуть его.

Нет, Алисия не была чудовищем. Да, она совершала ужасные поступки. Иногда — хладнокровно, почти театрально. Но не от природы своей. От страха. От боли. От желания принадлежать. Он понял это в тот самый первый вечер, когда она попыталась впечатлить его своим остроумием, но взгляд её выдал - в нем была неуверенность, глубокая и застывшая, как трещина под льдом.

Она родилась в мире, где титулы - щит, а их отсутствие - приговор. Аристократия того времени была привилегией. Войти в неё можно было, только заплатив слишком высокую цену - деньгами, гордостью, душой. И даже тогда тебя не признавали. Они терпели. Вежливо. Язвительно. Скрывая презрение под учтивыми манерами.

Алисия всё это знала. И всё равно пыталась. Учила языки, танцы, историю искусств, цитировала поэтов, носила лучшие платья. Её родители отправили её в дорогой пансион, надеясь вылепить из неё даму, достойную графа или барона. Но не поняли главного. Они отправили её в ад, где статус определялся не учёностью, а кровью.

Дети, в отличие от взрослых, не притворяются. Их насмешки прямолинейны, их жестокость - честная. Издевательства, облитая грязью после дождя, одежда. Она даже как-то рассказывала ему о том, как выпускницы пансионата, когда ей было не только тринадцати, вылили из окна на неё грязную воду, а в тот момент она сидела и плакала в одиночестве от того, что она - изгой. Рассказывала ему об таком случайно, будто в шутку, но голос её всегда дрогал. Она умоляла родителей забрать её. Учиться дома. Спастись. Но те лишь говорили: терпи. Говорили, что всё это лишь вложение в будущее. Что однажды придёт тот самый. Принц. Спаситель. И всё станет другим.

Она в это поверила. И действительно, он пришёл. Но стал не избавлением, а концом. Её отношения с Кристианом стали её высшей точкой. В его тени она чувствовала себя неприкосновенной. И начала играть ту роль, которую сама для себя написала — холодной, отстранённой, сильной, как и ожидали от неё те, кто когда-то втаптывал её в грязь. Она стала той, кого боялись. А значит, уважали.

Жертвы, которых она выбирала, были из тех, кто когда-то посмеялся, оттолкнул, унизил. Но однажды она зашла слишком далеко. Такой жертвой и стала Офелия, которую должны были отдать в жены лорду Солсбери, который вызывал в Алисии сильный интерес. Был чем-то похож на Кристиана, но лишь отдаленно. Он был уникален для нее в тот момент тем, что ему был не важен ее статус. В основном жертв, которых Алисия выбирала - это были те, кто над ней насмехался и унижал ее, но с Офелией она заигралась. Зависть, смешанная с болью отвергнутой, ослепила её.

Кристиан вздрогнул от движения. Гроб подняли. Пора было выходить. Медленно оторвавшись от колонны, он подошёл и без слов сменил одного из носильщиков. Он шёл рядом с теми, кто даже не знал, кого именно хоронит. Кто знал только фамилию, но не боль, не страх, не стремление к любви, спрятанное под маской ее жестокости.

Её личность была слишком легка и сложна для понимания. Возможно, если бы все присутствующие знали её трагичную историю, то поняли бы её и возможно, простили, но она не могла позволить себе показаться слабой или жалкой в глазах других.

Склеп был построен недавно - величественный, монументальный. Мрамор, арки. Нетронутый смертью.

Он задержался у входа. Постоял, пока все не вышли. Потом медленно подошёл к гробу и, не говоря ни слова, положил на него лишь одну красную розу. Она будет жива в его памяти.

Её жизнь была сложной. Её душа - изломанной. Но она жила. И боролась. До конца.

— "Прости, Алисия. Перерождение существует, и я надеюсь, что в следующей жизни ты будешь счастлива".Он вышел из склепа последним. И больше не обернулся. Но в его памяти она осталась. Не той, кем её считали. А той, кем она была на самом деле. И только он один знал — этого было достаточно.

Она чувствовала, как уходит. Ее последние минуты. Тело словно погружалось в тёплую тьму, и боль становилась отдалённой, почти несуществующей. Воздух уже не обжигал, лёгкие больше не боролись. Всё стало тише.

— "Так вот какая она — смерть... не страшная. Просто тишина".

Чуть заметный вес — чьи-то руки под головой. Запах, знакомый до дрожи. Он был здесь. Не где-то там, в воспоминаниях прошлого, а здесь, рядом. Всё ещё рядом. Даже сейчас.

— "Прости"... — она не могла сказать вслух. Губы не слушались. Но мысль звучала ясно, как когда-то её голос.— "Я не хотела стать такой. Не хотела ненавидеть. Но мне казалось, что по-другому не выжить. Что иначе меня снова растопчут. Мне сказали, что это лучший вариант и я поверила".

Она хотела верить, что он поймёт. Что не осудит. Хоть на прощание.

— "Я надеялась, что когда-нибудь ты посмотришь на меня и увидишь не ту, что играла роль, а ту девочку, что сидела в промокшей форме под окнами пансиона и молчала, потому что плакать было унизительно. Просто девочку, которая мечтала, чтобы её выбрали".

И вот — он всё-таки с ней. Пусть поздно. Пусть на прощание.

— "Спасибо"...

А потом — ничего. Только лёгкость. Словно всё, что было, наконец, отпустило.

Пентхаус Кристиана де Клера на улице Пикадилли.

Тепло мая совсем ушло из спальни девушек. Прохладный воздух лежал на полу, морозя щиколотки друзей.

Рам, Сарасвати, Деви и Эрит сидели на кровати Сары вокруг двух писем, ранее лежавших в бордовом конверте.

— Иллиас сказал, что скорее всего большинство людей дюжины получили этим письма от предателя. Настроение многих семей изменилось на последнем собрании. Все стало более враждебно. — тихо говорила Деви.

— Он подозревает кого-то конкретно? — спросил Рам.

— Всех. Пообещал что-то выяснить и сразу же отправить письмо. — дополнила Деви.

— Моя мама скорее всего тоже получила такое же письмо.

— Как думаешь, она могла согласиться?

— Вряд ли. — спустя несколько секунд раздумий ответила Сара.

— А если.. — вопросительным тоном предположила Деви.

— О чем вы? — спросил Рам, понимая, что у девушек есть какой-то секрет.

— Я думала, что отравление короля - заслуга моей матери. Она хотела травить Кристиана, как Гастингса. Постепенно и с помощью сигарет. Он завязал с этим. Но покупал королю сигареты на свое имя. И видимо, она так травила его. — пояснила Сара. — После бала в масках, Кристиан сказал, что мама допросили и её вины не нашли. Поиск продолжается. Если бы она согласилась на подобное письмо, то только от отчаяния, но его нет.

— Ты уверена?

— Да.

— На счет Раджа.. он бы принял. — предполагал Рам. — Он странно интересовался в письме мне о том, что происходит.

— Мои родители приняли предложение о сотрудничестве с предателем. — твердел, но с нотками стыда, сказал Эрит.

Глаза девушек и брахмана округлились, они посмотрели на Эрит с желанием продолжения его речи.

— Они сказали мне убить или навредить Раму. Моя семья давно испытывает чувство вражды по отношению к семье Рама. — чувствовалось, как тяжело давалось ему признание. — Просили шпионить для них ещё до свадьбы Радхи. Я им не рассказывал ничего. Говорил, что вы мне не доверяете, а.. за несколько дней до поездки в Хартфордшир.. первой.. они прислали мне письмо сказав о новом друге, который посоветовал сделать что-то с Рамом. Я не мог. Ничего не говорил, отстранился. Я не хотел предавать семью, но и боялся предать вас, поэтому молчал.

Его признание казалось выдранным из груди — слово за словом, как мольбы во время исповеди. От него пахло дождём, тревогой и ночными улицами, где тайны подают руку друг другу.

— Эрит.. — слетело с губ Деви имя молодого человека.

— Так что, когда ты, Рам, — он взглянул на озадаченного друга. — говорил что я предатель, когда мы были в поезде, то был прав.

— Ты этого не сделал и признался. Стыдить нечего. — единственное, что произнёс Дубей, кладя руку на плечо друга.

— Не уверен.

Осознание. Каждый из них стал воспроизводить в памяти моменты, когда Эрит отказывался от ужина, запирался в комнате и поняли, какую борьбу он вел сам с собой. Со своей совестью.

— И Деви.. они действительно что-то искали в твоей резиденции, когда Адитья встретился с Калидасом. Но что - я не знаю, видимо, это то, что нужно предателю.

— Возможно.. — она прикусила язык на доли секунд, но продолжила. — Доказательства связи Кайраса и Рати. Того, что она была беременна от него.

— Что? — Сара округлила глаза.

— Скорее всего. — ответил Рам. — Возможно, семья Эрита объединилась с Банерджи.

— Зачем им это?

— Радж слишком боялся, что народ усомнится в величии, престиже, правидности дюжины, что заказал убийство Рати у тех наемников. Радж был причастен к первому нападению.

В комнате повисла удушающая тишина.

— Рам.. — Деви с ужасом смотрела на Дубея.

— Прости, что не говорил. После нападения на горную резиденцию наши отношения стали укрепляться. Он это видел и стал более скрытным..

Деви его остановила, подняв руку. Её взгляд был направлен в пол.

— Камал Рай, Анил Шарма, Мохан Прасад..

— Семья Тхакур. — дополнил список Эрит.

— Банерджи. — дополнила Сарасвати.

— И скорее всего.. Дубей. Люди не меняются, особенно Радж.

Повисло вновь молчание осознания. За последние несколько минут они нашли такое же количество предателей, как за пол года в Калькутте.

Легкие будто стали меньше, каждый вздох стал тяжелее. Никому нельзя доверять, даже членам своей семьи.

— Запишите ещё Савитри Басу. — в спальню вошел Доран с серьезным выражением лица. Он их подслушивал через незакрытую до конца дверь. Осталась щель.

Они обернулись к нему с вопросом.

— Предатели с западной части Индии, скорее всего. Савитри им помогала.

— С чего ты взял? — спросил Дубей.

— Незнакомка сказала, когда мы бежали тебя спасать Деви. Кристиан, проверяет эту версию, но скорее всего это была Алисия.

Он кинул на кровать венецианскую маску. — Нашли в том зале, где тебя держали. Кристиан привез пол часа назад.

— Кто такая незнакомка? — спросила Деви.

— Помощница предателя. Она устроила пожар в резиденции Прасад, потом выстрелила в меня и была в Англии все это время.

— Что? — девушка сощурилась в непонимании.

— Кристиан расскажет сам. Я пообещал молчать. Он пообщал на днях отправить письмо во Францию, где она часто бывала последние несколько лет. Проверить так это или нет.

Озадаченный взгляд Деви обратился к маске. Почему Кристиан от неё такое скрывал? И могла ли Алисия убить Камала?

Разум переваривал информацию, свалившуюся на неё за последний час: письмо Иллиаса, секреты Кристиана, Алисия - помощница предателя, всплывшие имена.

— Мы возвращаемся в Калькутту. — спокойно произнесла она и направилась к выходу из комнаты, чтобы пройти в кабинет Кристиана.

♫14 Она не хлопнула дверью. Не сказала ничего напоследок. Только взгляд - короткий, острый, идущий не в лица, а сквозь них, будто Деви уже находилась в другом измерении, там, где всё стало ясным.

Сари тихо шелестело, как траурная вуаль, волочась за ней по холодному паркету. Каждый шаг отдавался в стенах, как удары камня по стеклу. Тишина не уступала, наоборот, казалось, дом прислушивается к ней. К её дыханию, к неуверенно подрагивающему запястью, к мыслям, бурлящим внутри, будто в подогретом сосуде.

Коридор тянулся длинным серым змеем. Картины на стенах - тени прошлого, безликие лица в золочёных рамах, смотрели вслед с безмолвной осведомлённостью. Всё здесь, и воздух, и ткань обоев, и скрип одной из досок под ковром, знало больше, чем должно было.

Стоявшая лампа потрескивала, будто ей было страшно. Тонкий дымок вился под потолком, и Деви впервые за долгое время почувствовала запах гари. Старой, застывшей, почти приглушённой, как воспоминание о пожаре в горной резиденции.

Она не шла - она рассекала пространство, как лезвие ножа по шелку. Без сомнений. Но с тяжестью в каждом движении, словно её плечи несли не только знание, но и страх.

Кабинет Кристиана был в конце коридора. Закрытая дверь. Тёмное дерево. И вокруг неё - воздух, как перед грозой. Напряжённый. Насыщенный тем, что сейчас должно быть произнесено.

Рука Деви поднялась к дверной ручке, как присяга. Она не знала, что именно скажет, но знала, что решение принято.

Рука с нажимом опустила ручку. Дверь не сопротивлялась - тихо поддалась, будто уже ждала её. Комната встретила Деви мягкой тенью и запахом древесины, пропитанной табаком и секретами. Здесь всё было неизменным, как будто сам отец Кристиана мог оставить кабинет только минуту назад - перо чуть сдвинуто с чернильницы, бокал с тёмным вином на рабочем столе, шорох бумаги на столе, будто ветер коснулся листов.

Он стоял у окна, спиной к ней. Стекло казалось чёрным зеркалом, и отражение его силуэта в нём было чужим - удлинённым, искажённым, будто чужим человеку.

— Ты знал, — сказала Деви. Ни вопрос, ни обвинение. Констатация. Тихая, но острая, как лезвие ножа.

Он не обернулся сразу.

— Сколько ты знаешь? — голос его был ровным, но в нем слышался металл. Слишком ровный, чтобы быть спокойным.

— Достаточно. Алисия, Савитри Басу, твои попытки что-то скрыть. Достаточно, чтобы понять.

Она сделала несколько шагов. Ковёр под ногами поглощал звук, но Кристиан всё равно услышал её приближение - плечи его чуть напряглись.

— Понять что?

— Почему ты молчал? — голос Деви не дрожал, но в нём было то, чего она сама не сразу признала: разочарование, смешанное с острой болью.

Он повернулся. Медленно. И в полумраке лампы лицо его выглядело старше — не по годам, а по тяжести бремени, которое он нес на себе.

— Потому что, я хотел защитить тебя

Он подошёл ближе. Остановился на расстоянии вытянутой руки. Их взгляды встретились, и в этом взгляде было всё: разбитые обещания, страх утраты, желание всё исправить и невозможность сделать это.

— Я получила письмо от Иллиаса. Мы нашли ещё трех предателей. Нам пора вернуться в Калькутту.

— Нет. — ровно ответил она, смотря на неё с сожалением в глубине глаз.

— Нет? Ты генерал-губернатор, тебе же тоже нужно туда вернуться.

— Я больше не генерал-губернатор. Когда мы остались в Лондоне одни, и меня вызвали в палату лордов, я получил приказ об отставке.

— И когда ты хотел об этом сказать? — спросила она. Её голос на секунду дрогнул. Чувство предательства зарождалось в глубине ее души. Её прошибло моментальное осознание. Частые вызовы Кристиана в парламент, его отрешенное состояние в тот вечер, когда к нему пришла Сарасвати, нет, раньше, намного. Её глаза округлялись с каждым моментом, который она не замечала. Вопросы о том, хотела бы она остаться в Великобритании. То, что Кристиан скрывал от неё действия этой незнакомки на приеме, её присутствие здесь. Нет, раньше. Он всегда переживал о том, какое мнение сложится об индийской делегации в этой стране. Раньше, намного раньше.

Приглашение короля. Почему им приходилось идти на всякие ухищрения, чтобы попасть к нему на прием? Потому что Кристиан знал, что его не изберут на второй срок.. Слова Алисии.. Слова богини о том, что он вновь вмешивается в её судьбу.. Дети на пироне. Это был все четко спланированный спектакль для одного зрителя. Для неё.

Кристиан молчал, видимо все по её глазам. Её губы пересохли. Она не могла поднять на него взгляд, посмотреть ему а глаза, ведь знала, что убедится в своих догадках.

В день принятия этого решения, Кристиан знал, что поставит на кон все, ведь если Деви узнает, то она его не простит. Он должен был рискнуть, ведь боялся её потерять. Без власти генерал-губернатора в Индии, он не сможет её защитить.

Девушка собралась с силами и подняла на него свой взгляд и в этот момент поняла, что перед ней не Тиан, не Кристиан, а вице-король Британской Индии, граф Кристиан де Клер. Может быть уже и бывший, но в тот момент она поняла, что никогда не знала кто он на самом деле.

— Ты можешь поехать с нами. — она не знала, почему это сказала, видимо, а ней говорило отчаяние и крупица надежды все исправить.

— Я не могу. Останься со мной здесь, если ты захочешь, то мы поедем в любую другую сторону. — он так же не понимал по какой причине это говорит. Знал, что был уже конец. Она не простит его.

— Этого уже не могу я.

Вновь молчание. Деви прикрыла глаза, словно она пыталась смириться с решением, которое сейчас приняла. Оценивала его, правильное оно или нет? Будет ли жалеть? Будет, но это правильно.

Она открыла глаза, стоя в пол оборота к нему, и на них была стеклянная оболочка из слез. Она подняла с легкой дрожью правую руку и поднесла пальцы левой к помолвочному кольцу.

— Деви, не надо. Все можно исправить.

Кольцо, как назло будто впилось в её палец, будто и оно пыталось отговорить её. Обратного пути не будет.

— Но не ложь. Говоря, о честности и доверии в браке мне, — она дернула руку и этим резким движением сняла кольцо. — Ты сам пренебрегал этим с того момента, как я ступила на эту землю.

Она протянула ему кольцо, держа его большим и указательным пальцем.

Он не брал, только смотрел в её глаза с сожалением.

— Есть разница между неспособностью жить без кого-то и любовью. — произнёс он. Он хотел взять её за руку, но она сделала несколько шагов назад и повернулась к нему спиной, кладя кольцо на полку камина, где были часы. 23:51.

— Если любишь - отпусти. — ответила она ему.

Она направилась к выходу из кабинета Кристиана, прокручивая все совместные воспоминания и ушедшие чувства. По её щеке скатилась одинокая слеза. Когда она пришла в их с Сарасвати спальню, то там были все, кроме Дорана. Они знали, что произошло.

Через несколько минут, Кристиан с Дораном покинули пентхаус под покровом ночи, а друзья Деви по её просьбе оставили её наедине со своими мыслями. Кристиан не появлялся в пентхаусе несколько дней. Доран сообщил, что завтра из будет ждать корабль в Калькутту.

♫15 Порт Лондона. Раннее утро.

Порт шумел, словно оживший организм, наполненный голосами, паром и ритмичными ударами каблуков по деревянным настилам. Воздух дрожал от гула голосов и звона металлических цепей. Словно рынок перед Калигхатом в полдень - такой же многоголосый, пестрый, дышащий жаром тел и ожиданий. Но здесь, в этом лондонском порту, к привычной суете присоединилось нечто иное. Под кожей шума вибрировала другая частота - тяжесть прощания, горечь расставаний, смешанная с нетерпеливым волнением.

Серое небо нависало низко. Тучи тянулись над рекой, и едва заметный ветер был сырой, влажный, с металлическим привкусом пара и угля. Солнце, казалось, забыло об этом дне. Оно не появилось, как и в день их прибытия. Пасмурность неба словно отражала её внутреннее состояние - безрадостное, глухое.

Пароход, выкрашенный в благородный чёрный, с палубами, украшенными флагами Великобритании и Британской Индии, стоял у причала, словно монумент уходящей эпохи. Из трубы лениво поднимался дым, вьющийся над палубой, как змея, напоминавшая: время неумолимо, дорога уже началась. Вскоре судно выйдет к морю, и обратной дороги не будет.

Толпа собралась густо: мужчины в цилиндрах, дамы в длинных пальто и широкополых шляпках, расшитых кружевами и перьями, словно на бал, а не на прощание. Газетчики, юркие и вечно голодные до сенсаций, шныряли между лошадьми, паровыми экипажами и телами, жадно ловя фразы, взгляды, жесты. Время от времени щёлкали затворы камер - сухо, резко, как выстрел.

— Офелия! — голос Рама пронзил гомон, как струна, натянутая до предела.

Но она не остановилась. Идти в ногу с собой - уже подвиг. Её походка оставалась ровной, без спешки, как у той, кто приняла решение и не намерена оглядываться. Шляпка с вуалью скрывала её лицо, но даже сквозь ткань чувствовалась решимость, обида, упрямая боль.

— Потом, Рам, — бросила она через плечо. Голос прозвучал чётко, но в нём не было холодности. — Не сейчас.

В толпе шептались. Вопросы звучали приглушённо, но ядовито, как дождевые капли на меди.

— Она без него. Где граф де Клер?

— Неужели между ними что-то произошло?..

— Выглядели такими близкими.

Каждое слово отзывалось в груди Деви, как игла под ногтём. Она слышала всё. Даже если бы хотела отгородиться, не смогла бы. Слова просачивались сквозь шум, как вода сквозь песок. Приглушённые, но острые. Её спина оставалась прямой, словно под тяжестью невидимой короны. Подбородок был чуть приподнят, как у тех, кто привык к наблюдению со стороны. На ней было тёмно-синее шерстяное пальто с тонкой вышивкой на воротнике, подчёркивающее глубину её взгляда. Перчатки облегали пальцы плотно, но она не могла унять дрожь в руках.

— Как ты? — Сарасвати подошла почти бесшумно, как всегда. Её голос прозвучал негромко, но ровно, словно берег.

Деви не обернулась. Она стояла лицом к морю, наблюдая, как белая дымка тумана сливается с водой, оставляя горизонт пустым.

— Всё хорошо, — сказала она. Тон выверенный, собранный, чужой.

Но Сара не поверила. Она всегда чувствовала. Деви лгала. Не в словах, а в дыхании, в затаённой дрожи под спокойной маской. Душа её была изранена. Не так, как ранят ножом, а как ранит разочарование. Кристиан не предал её в прямом смысле, но он скрыл правду, изменил доверию. И эта боль сидела глубже любой физической.

К ним подошли Рэйчел и Александр. Пара выглядела утомлённой, но держалась с достоинством. У Рэйчел были покрасневшие глаза, но она улыбалась. Александр выглядел сдержанно, как всегда.

— Мы будем скучать, Деви, Сарасвати, Рам, Эрит, — проговорил он с лёгким поклоном. В его голосе не было фальши. — Лондон потеряет в вас своих лучших гостей.

— Мы обязательно приедем. При первой возможности, — Рэйчел добавила мягко. Её улыбка была печальной, но искренней.

— Не забывайте, Англия всегда ждёт вас. И мы тоже, — добавил Александр, передавая Деви плёнку с записью. — Сохраните её.

Деви приняла запись с той же грацией, с какой принимала бокалы шампанского на приёмах. Тонкая, выверенная улыбка, как будто вырезанная из мрамора. Благодарность - сдержанная, почти официальная. Но тепла уже не было.

Они чувствовали перемену, но не задавали лишних вопросов. Её граница была очевидна, и даже доброжелательные лица друзей не пересекали её.

— Он сожалеет. — Рэйчел сказала это, не выдержав, в порыве сострадания.

— Я знаю. — ответ Деви был кратким. Единственно возможным.

Сара, стоявшая чуть в стороне, заметила, как у подножия трапа остановилась группа лордов. Их фигуры, закутанные в шерстяные пальто, смотрели на четырёх наследников с лёгким одобрением. Это было официальное прощание. Последняя печать. Миссия окончена.

— Благодарим за возможность узнать там Великобританию. — сказала Сарасвати, её голос был спокоен, как прилив.

— А мы вас за то, как вы показали Индию. Выставка продолжится в ваше отсутствие под государственной охраной, госпожа Басу.

Они поднимались на корабль по трапу один за другим. Сначала Сара - степенно, с прямой осанкой. Потом Рам и Эрит, переглядываясь, словно снова возвращаясь к тому, с чего всё начиналось.

Деви задержалась на нижней ступеньке. За ней остановился и Манаш, который словно понимал, что может больше не увидеть своего хозяина. Она медленно обернулась, вглядываясь в толпу. Её взгляд скользнул по лицам, по цилиндрам, по перьям и зонтам. Кристиана там не было. Ни его фигуры, ни тени. Пусто.

И, может быть, так даже лучше. На секунду, она вспомнила, как это начиналось. Её чувства и эмоции и как все было сейчас. Наверное, лучше бы она сюда не приезжала.

Она сделала шаг. Трап скрипнул под её ногой, словно предупреждение. Металл корабля отозвался тяжёлым эхом, точно знал, что несёт в себе чью-то нераскрытую историю. Где-то на носу гудок разрезал воздух, долгий, прощальный, и от него на миг всё замерло.

У перил она остановилась. Море стелилось впереди, бескрайнее, немое. Деви закрыла глаза. Вдохнула запах - морской соли, железа, угля и прощания.

Лондон остался позади. Маски сброшены. Доверие - обожжено.

Но глубоко внутри неё всё ещё тлело. Что-то упрямое, живое. Искра, которая не позволяла ей угаснуть. И пусть она ещё не могла снова светить, но однажды, когда боль утихнет... она загорится вновь.

Ее глаза открылись и взгляд был иным. Она вновь стала такой, какой вернулась из заброшенной горной резиденции. Холодная, решительная и готова действовать. Больше ее ничего не останавливает.

Есть пять стадий горя, но она вернула еще одну, не так давно забытую. Отмщение.

***

— Мои вещи уже погрузили? — спросил Кристиан, на ходу застёгивая жилет и быстро спускаясь по лестнице со второго этажа пентхауса. Его шаги отдавались в воздухе тяжёлыми ударами - не спешкой, а решимостью.

— Отправление делегации через час.

Голос был ровный, но дыхание сбивалось. Всё внутри сжималось в предчувствии. Он должен быть там. С ней.

Если не может защитить Деви как генерал-губернатор, значит, он защитит её как муж. Как тот, кто, несмотря ни на что, поставил её выше своей карьеры, власти и собственной свободы. Он не позволит, чтобы она снова осталась одна.

— Да, мой лорд, багаж уже на месте, экипаж ждёт у парадного входа. — отозвался дворецкий, чуть склонив голову. Он не задавал вопросов, но в его голосе ощущалась тревога.

Кристиан кивнул рассеянно. Руки машинально поправили серебряные запонки с гербом его рода. В груди гулко отдавала тревога, смешанная с упрямством. Он шагнул к двери, рывком открыл её, вдохнув сырой воздух предгрозового Лондона.

И замер.

На лестнице стояли четверо сотрудников Скотланд Ярда и сэр Бэкхем. Кристиан узнал его с полувзгляда, но не сразу понял, что происходит.

Четыре фигуры выстроились плотно, загородив проход. Их лица были хмурыми, как свинцовые облака за окном. Один из сотрудников Скотланд-Ярда держал в руках ордер, другой - кожаный футляр с документами. Дворецкий отступил вглубь холла, испуганно поклонившись.

Холод прокатился по спине Кристиана. Он понял всё ещё до того, как кто-либо из них заговорил. Это не просто визит. Это не почетное сопровождение. Всё рухнуло.

Бэкхем выступил вперёд, шаг за шагом, как палач на эшафоте. Его глаза были холодны.

— Граф Кристиан де Клер, — проговорил он с ноткой удовольствия в голосе, будто вбивая гвозди, — вы арестованы по подозрению в покушении на жизнь короля.

Конец Акта ll. Кали: И вспыхнет пламя.