Кали: И вспыхнет пламя

Игра казалась простой только на первый взгляд. Пешки - молчаливые пленники судьбы - могли двигаться лишь вперёд, один шаг за раз, словно жертвуя собой ради целей, которых им не суждено было понять. Они шли туда, куда им приказала более сильная фигура, где их ждали битвы, гибель и, может быть, редкая, горькая слава.

Фигуры были иными - каждая со своим характером, своими тайными маршрутами, со своей долей свободы и ответственности. Они пересекали поле по-разному, отражая запутанные дороги жизни, где у каждого своё предназначение и своя гибель.

В центре этой вселенной стоял король - символ силы, но лишенный её. Его движение было скованным, жалким. Всё поле, все фигуры существовали только ради его защиты, и в этом заключалась его слабость: власть, обременённая страхом. Но рядом с ним - королева.

Она не знала оков. Её путь не был ограничен ни направлениями, ни скоростью. Она могла быть щитом и клинком, бурей и тихим предательством. Её свобода казалась абсолютной, но принадлежала не ей: каждый её шаг был продиктован рукой игрока. Королева не властвовала сама собой - она была орудием чужой воли.

На шахматном поле, как и в жизни, одни служили жертвами, другие - пешками, третьи - оружием. И лишь немногие понимали, кто в действительности ведёт партию.

— Дядя жив! — вбежала в зал Рэйчел, запыхавшаяся, с блеском в глазах. Радость разрезала напряжённую тишину, как солнце прорывается сквозь грозовые тучи.

На секунду повисло безмолвие. А потом разом, почти синхронно все выдохнули. Как будто в зале стало легче дышать. Кто-то сел глубже в кресло, кто-то закрыл глаза, кто-то просто выпрямил спину - страх отступал. Ведь если бы он умер... Всё бы закончилось. Поездка, планы, разговоры. Осталась бы только тень подозрений. А в такой тени легко потеряться каждому из них.

Кристиан встал. Его движения были неспешными, будто он не хотел спугнуть хрупкое чувство облегчения. Он подошёл к Рэйчел и крепко обнял её - не в порыве, а как-то по-взрослому, по-настоящему. В этих объятиях была не радость, а поддержка - молчаливая и надёжная.

— Его состояние стабилизировалось, — сказала она уже тише, почти шёпотом. Слова срывались с губ осторожно, будто могли ранить, если сказать их неправильно.

— А причина? — спросила Дивия. Она сидела прямо, с напряжённой линией плеч, с внимательным взглядом, который будто пронизывал собеседницу насквозь.

— Пока не установлена. Сейчас будут проверять всё - что он ел, что пил, с кем общался последние часы...

Дивия повернулась к Саре. Та сидела отдельно, чуть в тени, будто не хотела быть замеченной. Лицо её было не просто бледным — оно было пустым. Ни боли, ни облегчения, ни страха. Как маска, за которой прячется что-то слишком сложное, чтобы выразить.

Три часа назад.

— Надо сказать Кристиану! — выкрикнула Деви, её голос эхом отразился от холодной кафельной стены.

Воздух в туалете был влажный, с едва уловимым запахом мыла, старых труб и чего-то ещё — тревожного, металлического.

— Нет, пожалуйста... Тихо. Не кричи, — Сара подошла ближе и схватила подругу за руки. — Не сейчас. Никто не должен знать.

— Ты издеваешься? — голос Деви дрожал. Она не отшатнулась, но в её взгляде уже было непонимание, почти ярость.

— Деви, я всё расскажу. Обещаю. Только не сейчас. Я... я не готова.

— Понимаешь, что будет, если вскроется, что мы знали и молчали? Нас коснётся это тоже. Всех.

Сара кивнула, но взгляд у неё был расфокусирован, затуманен страхом. — Я понимаю. Но должна сказать сама. Пожалуйста. Дай мне время.

Деви вырвала руки, словно почувствовала жгучую боль. Сделала несколько шагов назад и сцепила пальцы на затылке. Глаза её поднялись к потолку, как будто там, между тусклыми лампами, в узорах плитки, в стальных вентиляционных решётках, можно было найти ответ. Она переводила взгляд с грязных занавесок, закрывающих кабинки, на струю воды, торопливо бегущую по раковине, ища смысл в случайных деталях.

Тишина стала невыносимой.

— Хорошо, — сказала она наконец. Тихо. Почти беззвучно.

Это решение далось ей тяжело. Оно было как холодный камень, положенный на грудь. Она уже не раз обещала Кристиану, что между ними не будет секретов. И снова нарушает это. Опять. И ощущение лжи, как горечь на языке, как пепел внутри. Грязное, липкое чувство. Оно не проходило. Только крепло. Она не понимала, когда это все закончится.

***

Покидая стены зала, идя в сопровождении охраны из мысли были перепутаны догадками, страхами и представлением о будущем. У каждого они были разные. Об этом говорил их взгляд, мимика и даже положение рук на теле. Скованное, расслабленное, задумчивое. Но взгляд Кристиана отличался от других, как и его мысли. Его взгляд с подозрением сверлил члена королевской охраны, который шел впереди. Его плечо, придаваясь раздумьям. Это был тот самый майор, который сбежал в момент, когда убили Камала Рая. Кристиан не понимал что тот тут делал. Работать в охране Его Величества - честь, но де Клер выслал его обратно в Великобританию с записью о его поступке. Как его могли взять? Видимо, как и везде, на все влияют связи.

Попрощавшись с Рэйчел и Александром у выхода из дворца, они направились сразу же в пентхаус. Кристиан понимал, что его друзья с большей вероятностью могут стать мишенью для газетчиков именно в Лондоне, но у них ещё были здесь дела. Друзья.. Когда все гости приема покинут дворец, то за считанные часы новость разлетится по всем газетам и некоторые точно упомянут индийскую делегацию не в том ключе.

Думая, что контролировал эту игру, он стал пешкой. Он стоял около окна своего кабинета в пентхаусе, склонив голову в раздумьях. Он медленно поднял голову. Его взгляд был холоден, расчетлив и жесток. Он был недоволен собой. Ощущение собственного разочарования отзывалось неприятным ощущением в груди. Пора вспомнить, кто он. Генерал-губернатор и вице-король Западной Бенгалии, наследник странного рода. Надеется на Скотланд Ярд и отсиживаться в ожидании итога, который может быть сфабрикован - не для него.

Он повернул голову в сторону Джорджа Брауна и медленно кивнул головой, отдавая молчаливый приказ. Затем вернул свой взгляд к окну и скрестил руки за спиной, выпрямляя её.

Неделю спустя. Национальная галерея Лондона.

Утро было ясным и свежим: над Лондоном стояло нечастое для весны голубое небо. Лёгкий ветер колыхал знамена на башнях Королевского Музея Искусств, отбрасывая длинные тени на широкую мостовую. Кареты одна за другой поднимались по выложенной булыжником дороге, шурша колёсами и потрескивая кожаными ремнями упряжи. Толпа лондонских джентльменов и дам в расшитых шляпах стекалась к широким каменным ступеням музея.

На самом входе гостей встречала индийская делегация: Сарасвати Басу стояла в центре, излучая спокойную достоинство. На ней было сари цвета лазури, расшитое золотой нитью, которая искрилась на солнце, словно сотканная из лучей. Рядом с ней стояли Дивия Шарма, нежная в цветущем розовом шёлке, и генерал-губернатор Кристиан де Клер - высокий, статный, в военном мундире с лентами и знаками отличия. Немного в стороне - Эрит Тхакур, облачённый в строгий европейский костюм, но с лёгким намёком на восточные мотивы в отделке, и Рам в классической индийской одежде, внимательный и молчаливый. Доран Басу, в темно-синем ширвани, казался скалой спокойствия среди волнения.

Сарасвати сделала несколько шагов вперёд и остановилась перед собравшимися. Взоры всех гостей, а их было не меньше трёхсот в этот утренний час, обратились к ней.

Она едва заметно улыбнулась, сдерживая волнение, и произнесла речь — ту самую, что готовила долгими ночами, переписывая её по памяти, вкладывая в каждую строчку тепло своей души. Голос её звучал чисто, искренне, но с привычной ей хладнокровностью в особенно важных моментах.

— Милорды, миледи, досточтимые гости, друзья. Сегодня передо мной стоит великая честь — и столь же великая ответственность. Я стою здесь, как дочь земли, где восходящее солнце освещает древние храмы, где реки несут молитвы миллионов, где каждая травинка шепчет о вечности.

Индия - это страна тысячелетий: страна священных песен, дремлющих в утренних туманах; страна мастеров, которые ткут не просто ткани, но и сны; страна воинов и поэтов, мудрецов и простых людей, для которых мир - это не только земля и вода, но и бесконечное путешествие духа. Но как передать это сердце Индии здесь, в Лондоне? Как рассказать о ней так, чтобы она зазвучала в ваших душах не как неведомая даль, но как близкая подруга, как старая, но вновь открытая книга? Я попыталась сделать это кистью. Моими красками стали золото закатных полей, дым сандала, багрянец закатного Ганга, и, прежде всего, любовь к моему народу. И сегодня я приглашаю вас совершить со мной путешествие: через каждый мазок, через каждый штрих почувствовать дыхание Индии, такой, какой вижу её я. Пусть наши культуры различны, но сердца наши едины в стремлении к красоте, к истине, к миру. Пусть эта выставка станет мостом, перекинутым через реки предубеждений и недоверия. Добро пожаловать в мою Индию.

Когда Сарасвати окончила свою речь, на мгновение воцарилась тишина, почти осязаемая, словно воздух сам задержал дыхание. А потом, бурные аплодисменты. Кто-то восхищённо воскликнул, и даже самые взыскательные критики слегка склонили головы в уважительном жесте.

Когда открылись высокие двери музея, навстречу вошедшим ударил мягкий аромат сандала и жасмина. Внутренние залы были украшены гирляндами цветов, доставленных специально из теплиц графа Саутфорда, давнего знакомого Кристиана: розовые и белые жасмины, яркие каллы и нежные орхидеи обрамляли картины на стенах. Пол был застелен коврами с изысканными восточными узорами. В воздухе тонко звенели струны ситара, приглушённые далёким эхом живой музыки из боковой галереи.

После вступления началась неспешная прогулка по галереям.

Госпожа Басу шла первой, медленно, чуть опережая всех, чтобы иногда останавливаться перед картинами и объяснять детали. Шарма держала её под руку, а Кристиан де Клер с Офелией Добене время от времени переводил гостям особенно сложные термины из мира индийской мифологии.

У одной из картин, изображающей юную Ситу у реки, толпа сгрудилась особенно плотно.

— Какая изысканная лёгкость мазка, — пробормотал вежливо один из пожилых лордов, щурясь через монокль.

— Это не мазок, милорд, это дыхание самой земли, — тихо сказала стоявшая рядом с ним женщина в жемчужной диадеме.

Около витрин с артефактами, предоставленные Абдул Каримом, народ стоял долго: перстни, кинжалы с рукоятями из слоновой кости, миниатюрные изваяния богов в золотых обрамлениях казались пришедшими из иных миров. Молодые леди ахали над тончайшими тканями и шаликами, передавая друг другу кусочки шёлка, словно боясь расплескать волшебство.

Особое внимание привлекала картина "Танец в храме Шивы", где полутона синего и золотого сплетались так, что изображение казалось движущимся под взглядом.

— Вы чувствуете? — шёпотом спросила английская леди у своего мужа, остановившись перед полотном. — Оно словно живёт.

— Живёт, потому что в нём бьётся её сердце, — ответил шепотом Эрит, глядя не на картину, а на Сарасвати.

— Какой смелый цвет... Какое изящество линий... — шептали дамы, чуть приподнимая монокли и веера.

— Это... почти музыка, но для глаз, — заметил один молодой граф, восхищённо разглядывая тонкие переплетения линий на акварели "Танец у реки Нармада".

Однако, за внешним восторгом в толпе ходили и более настороженные взгляды. В углу группы стояли двое господ в чёрных сюртуках, сдержанно беседуя. Их жесты были холодными, лица — насторожёнными. После недавнего скандала на приёме, некоторые представители знати рассматривали восточных гостей с излишней внимательностью.

И вновь среди восхищённых вздохов слышались приглушённые пересуды:

— Слышали? На том приёме...

— Да-да, говорят, подозрения были... Но как можно подозревать таких дам?..

— Забыли про Палача?

Кристиан де Клер, заметив это, коротко взглянул на Сарасвати — и сделал шаг ближе, как бы невзначай давая понять, что делегация пользуется его полным доверием.

Среди гостей были также и представители газет. Журналистка мисс Аделаида Фрост, заменившая Алисе на выставке, держа наготове блокнот, записывала особенно яркие фразы из речей Сарасвати. Она уже знала, что утренний выпуск "The Times" будет пестрить заголовками о "новом восходящем солнце искусства".

Когда после первых трёх часов галереи наполнились густыми толпами, господа начали подниматься в малые залы — там были устроены более камерные экспозиции: акварели на папирусе, скульптуры храмовой тематики, этюды Гималаев.

Тем временем в зале для приглашённых уже подавали лёгкие закуски и чай - знаменитый дарджилинг, привезённый с плантаци. Фарфоровые чашки тихо звенели, аромат пряностей смешивался с ароматом сандала.

Ближе к полудню, когда первая волна гостей покинула музей, Сарасвати наконец позволила себе короткий отдых. Она стояла у одной из колонн, вглядываясь в свои картины, будто видела их заново. Знала, что к вечеру их будет больше.

Деви подошла к ней и, касаясь локтя, тихо спросила. — Ты счастлива?

Сарасвати кивнула.

— Счастлива... и устала. Но больше всего благодарна. Они не так плохи, как я их всегда представляла.

Их короткий разговор прервали: к ним подошёл известный арт-дилер и член палаты лордов сэр Вандерсон, и уже начал говорить о желании приобрести часть коллекции для постоянной экспозиции.

Когда после торжественного чаепития гости вновь рассыпались по залам, напряжение стало ощутимее. В густых золотистых потоках света, среди полотен и древних предметов, словно сквозняком пронеслось недоверие.

У колонн, в нишах, у боковых проходов в залы собирались небольшие группы, и в полутоне гулких шёпотов звучали имена.

— Басу... Тхакур... Шарма...

— Всё слишком нарядно... слишком демонстративно, — замечала леди в бледно-сиреневом платье, прижимая к губам кружевной платок. — А в глазах у них тайна.

Некоторые господа, отступив в глубь галерей, говорили громче, уже почти не стесняясь.

— Не забывайте, неделю назад Его Величество потерял сознание на приёме.

— Бэкхем сказал — табак. Но кто ручается за слова придворных? Они прикроют скандал, чтобы не унизить корону.

— Индийцы... они улыбчивы, пока не решат всадить вам кинжал в спину.

— И мы, глупцы, восхищаемся их цветами и картинами, как дети на базаре.

Не все разделяли эти настроения. Многие дамы, пленённые экзотической живописью и сияющими тканями, восхищённо отзывались о госпоже Басу.

— Такая грация, такая невинная красота.

— Смотрите, как она говорит, в её голосе сама поэзия.

Но подозрения вкрадывались, как дым, через самые тонкие щели в каменные стены музея.

Наблюдая за этим молчаливым течением взглядов и полушёпотов, Эрит напрягался всем своим существом. Он привык к прямым угрозам, но это было хуже — вязкое, осторожное недоброжелательство, против которого нельзя поднять меч. Рам шёл рядом, временами отступая в тень, вслушиваясь в опасные разговоры, чтобы вовремя предупредить.

Доран Басу, стоявший немного в стороне от делегации, с хмурым видом следил за движением толпы. Он знал, что выставка не только праздник искусства, но и испытание - поле боя, где враг прячется за улыбкой.

Сарасвати же шла через зал, словно не замечая ни косых взглядов, ни напряжённых лиц. Её шаг был лёгким, улыбка - ровной. Она останавливалась у каждой картины, рассказывала истории, оживляя образы: о девушке, собиравшей цветы у храма в Варанаси, о мудреце, пишущем трактат под деревом нима, о влюблённых, расставшихся на пороге войны. И люди слушали. Даже те, кто пять минут назад шептался о предательстве, невольно внимали её словам.

К вечеру, когда зажглись фонари и музей утонул в мягком свете газовых ламп, на крыльце собрались репортёры.

Газеты разных мастей, от респектабельных до более дерзких готовили свои статьи.

Один из молодых журналистов, ловкий и резкий на язык, заметил своему коллеге.

— Мы напишем, конечно, о красоте и искусстве... Но запах дыма от того покушения ещё не рассеялся. Кто поручится, что за этим шелком не скрывается кинжал?

Их шёпоты ловил тонкий слух Доран Басу.

***

Когда последние гости покидали музей, воздух был полон звона экипажей, ароматов вечернего дождя и отголосков разговоров.

Сарасвати стояла у окна второго этажа, наблюдая за уезжающими каретами. Деви подошла к ней и осторожно взяла за руку.

— Ты сделала это, — сказал тихо он. — Ты заставила их увидеть вашу душу.

Сарасвати улыбнулась, но в её взгляде сквозила строгость.

— Некоторые увидели, — ответила она. — Другие... увидели только то, что хотели увидеть.

Эрит подошёл к ним. Его лицо было серьёзным.

— Мы прошли первый день. Но дальше будет сложнее, — сказал он. — Они ищут повод, чтобы отвернуться.

— Думаю, что девушки, которых мы подобрали для проведения выставки справятся. — сказал Доран.

— Отойдем? — спросил тихо Кристиан, подойдя к Дорану со спины. Тот кивнул и они перешли в другой зал, оставляя младших наследников наедине.

— Меня завтра вызывают в палату лордов. Выставка прошла хорошо, но на всякий случай нам лучше будет уехать в Хартфордшир.

— Ты поедешь позже?

— Завтра вечером. Это последнее заседания на тему моей работы в Индии. Как наставник Деви, ты не будешь против, если она останется со мной?

— Просишь разрешение? Я могу даже привыкнуть. Без проблем. А зачем эти заседания? Слуги шептались о том, что тебя вызывали часто на них до нашего прибытия.

Пока Кристиан с Дораном продолжали разговор, у других была более важная тема.

***

— Смотрите, что нашел вчера у Абдул Карима в коллекции, точнее, когда привезли сундуки с этим, — Рам достал из внутреннего кармана ширвани калидасу.

Глаза Сарасвати, Деви и Эрита округлились.

— Ты же говорил, что её на корабле не было, — сказал Эрит.

— Да. Видимо, кто-то похитил её из матросов, чтобы продать подороже нашему новому знакомому.

Все переглянулись.

— Я нашел старинные писания в его коллекции. Кажется, я знаю, как можно помочь Деви, — он посмотрел вопросительным взглядом на Деви.

— Я готова, но ты уверен, что это поможет?

— Там идет речь об освобождении души. Мы должны попробовать.

— Но богиня не беспокоила никого из нас пока мы в Англии, — напомнила Сарасвати, не знающая о приступах Эрита по ночам.

— Затишье перед бурей. На силу Темной Матери вряд ли влияет расстояние. Впустив её в душу один раз, она не уйдет. — дополнил Рам.

Вот, что значит вера. Поверив однажды, ты будешь верить всегда.

Внутри девушки блуждал холод, что-то будто покалывало кожу изнутри, а в груди, в глубине души просыпался страх. Эти недели она была так счастлива без этого.. и вот оно снова.

— Ты сможешь провести ритуал? И можешь ли ты на нем присутствовать после наказания Темной Матери? — спросила Сара.

— Рэйтан говорил, что мы связаны вчетвером, так что присутствовать я буду. Эрит, ты заменишь мою часть.

Тхакур опустил дрожащий взгляд в пол. Столько лет он мечтал об этой возможности, но сейчас он боялся, что из-за его неопытности все пойдет не по плану. Нет, он справится. Поможет друзьям, хотя бы так.

— Хорошо. Через три дня лунное затмение, грань между мирами станет тоньше. Соберемся и все сделаем. — решительно произнес Рам, за ним все кивнули.

Возможно ли обмануть бога, Темную Мать, Вселенную? Не последует ли за этим наказание. В судьбу Деви вновь вмешаются и какое на этот раз последует наказание? Если Рам потерял свою силу, чтобы больше не вмешиваться в судьбу Деви, то что будет с другими. Тоже самое или хуже?

Лондон. Полночь.

Туманная ночь. Редкие огни из окон, свет фонарей, людей почти нет. Она ехала в карете в сопровождении охраны. Она рассматривала улочки из окна без страха, без мыслей о предателе, который ждал их возвращения в Калькутты, чтобы превратить жизнь в кошмар. Здесь же, не смотря на то, что она видела или слышала, что говорила ей Офелия, она чувствовала блаженное спокойствие. Слезная оболочка накрыла глаза, когда они проезжали мимо Тауэра.

В её груди было чувство, которое нельзя было описать никакими словами, но которое дало ей внезапное осознание, что она счастлива. Они завернули у Сомерст-хаус на Стрэнд и направились к Трафальгарской площади, а там уже к пентхаусу.

На секунды в Деви появилось осознание, что, наверное, она была готова возвращаться так каждый день домой. Уставшая, после осуждающих взглядов английской аристократии в этот пентхаус, который служил её маленьким островком спокойствия, в объятия Кристиана. И это чувство закрепилось, когда они вошли в пустое поместье. Вся прислуга отправилась по приказу Кристиана в Хартфордшир с делегацией. Они были одни.

Она прошла по лестнице вперед из библиотеки, которая служила и музыкальная комната раздавалась неизвестная ей композиция на фортепиано. Не желая отвлекать музыканта, она шла тихо и остановилась в дверях, смотря на Кристиана , на то как он водил по клавишам руками, спокойно и знающе. Нот не было. Он их знал наизусть. Когда композиция закончилась, за его спиной раздались легкие аплодисменты.

— Красиво. — она оторвалась от косяка двери и прошла к нему.

— Благодарю. Похвала из ваших уст, моя драгоценная господа, лучшее, что может получить любитель, — он накрыл клавиши крышкой.

Она кротко засмеялась. — Пока я ехала с вокзала, поняла, что я оказывается счастлива.

— Оказывается?

— Да.. Смотрела на пейзажи Лондона и поняла это так неожиданно. Счастлива в этом городе с тобой, — она приблизилась к его губам и шепнула. — Наверное, я бы даже хотела возвращаться сюда каждый день.

— Это лучшее, что ты мне могла когда-то сказать. — он вовлек её в нежный поцелуй и подхватил на руки.

Он медленно встал с банкетки, усаживая её прямо на крышку фортепиано. Его губы тут же припали к её шее, словно к лакомому кусочку торта. Девушка чувствовала, как на коже остаётся небольшая влага после каждого его поцелуя, обдуваемая прохладным воздухом, который уже за время пребывания в Англии стал привычным. По коже пробежали приятные мурашки и Деви немного запрокинула голову назад, тем самым открывая мужчине недоступные участки её шеи. На лице Кристиана проскочила едва заметная улыбка и он тут же стал изучать губами открывшиеся ему места. Моментами он слегка покусывал кожу, вызывая у Деви тихие вздохи, моментами щекотал кончиком языка. Руки его крепко держали девушку за талию, однако, когда губы лорда де Клера изучили всю её шею и стали спускаться ниже, одна его рука скользнула на тонкую спину, чтобы развязать шнуровку платья.

Развязав его, он стянул его вниз вместе с нижнем бельем. Он встал между её ног и прижал за бедра к себе, целуя шею более смело, почти кусая под робкие её девушки. Она спустила руки вниз и стала медленно водить между половых губ. Иногда ускорялась, иногда замедлялась. Её быстро окутало чувство возбуждения.

— Ты прекрасна, — ответил он. Ему нравилось видеть её такой раскрепощенной.

Он отстранился от неё. Не стал торопить её - просто сидел, позволял себя разглядывать. Деви сидела на клапе перед ним полностью обнажённая, и ей не нужно было стыдливо прикрывать грудь или бёдра - в его взгляде не было ни тени осуждения, только желание.

Она сидела на ней, как на алтаре, обнажённая, с растрёпанными волосами, которые стекали по чёрному лакированному дереву. Свет от камина едва касался её кожи - золотыми бликами по шее, животу, внутренней стороне бёдер. Она дышала неровно, губы приоткрыты, глаза смотрели на него снизу вверх - с ожиданием, с готовностью, с вызовом. Он стоял между её ног, слегка наклонившись вперёд, как дирижёр перед началом симфонии.

Он выдохнул сквозь зубы и провёл руками по её талии, бедрам, ладонями обхватывая ягодицы, словно вбирая в память её изгибы. Он прикусил губу.

— Чёрт... — прошептал он. — Как же ты...

— Говори. — Она наклонилась к его уху, касаясь сосков грудью, и провела языком по мочке. — Хочу слышать.

— Ты сводишь меня с ума. Ты не представляешь, как ты выглядишь. Это сладкая пытка.

Его ладони легли на её колени, скользнули вверх, мимо бёдер, к талии - уверенно, с нажимом, как будто хотел почувствовать, что она действительно здесь. Он целовал её колени, живот, низ живота медленно, с наслаждением, будто смаковал вкус долгожданного вина. Деви прикрыла глаза. Он знал, что делает: его язык был мягким, вкрадчивым, но настойчивым. Она извивалась под ним, и под её спиной то и дело срывались нестройные звуки с клавиш, словно инструмент тоже отвечал на ласку.

Когда он поднялся, она всё ещё дрожала. Её руки потянулись к нему - тёплые, голодные, требовательные. Она раздвинула ноги шире и, выгнувшись, притянула его к себе.

— Я не хочу быть нежной, — прошептала она. — Не этой ночью. Мне не нужно твоё благородство, Кристиан. Только жадность. Только ты.

Он вошёл в неё резко, мощно, и звук, который вырвался из её груди, не был ни стоном, ни криком - он был оголённым воплем освобождения. Всё тело отозвалось на толчок - от дрожи в пальцах до удара в животе. Он замер, глубоко в ней, глядя прямо в глаза. И то, что он увидел — распахнутая душа, не закрытая ни одной маской. Она ничего не прятала. Она хотела быть его.

Он подчинялся их внутренним желаниям. Двигался яростно, с точностью, с хищной грацией, как зверь, наконец отпущенный из клетки, сжимая нежную кожу ее бедер. Деви обхватила его ногами, пальцами вцепилась в плечи. Каждый новый толчок отзывался эхом где-то глубоко в животе. Она чувствовала, как в ней пульсирует его сила - необузданная, живая. И это сводило с ума.

Он схватил её за волосы, потянул голову назад, не грубо, но с силой. Его взгляд был тёмным, влажным от желания.

— Посмотри на меня, — выдохнул он. — Я хочу, чтобы ты видела, как ты теряешься в этом. Как ты принадлежишь мне.

Она выгнулась в спине, прижалась грудью к его, чувствуя как их сердца бешено стучат в унисон.

Он накрыл её тело своим, ритм замедлился - теперь каждое движение было не резким, а осознанным, глубоким, будто он пытался оставить в ней след на уровне костей. Деви закусила губу, глаза расширились - тело напряглось, и с новой волной она закричала, срываясь голосом на хриплый стон. Он тоже сорвался, выдохнув ей в шею, зарывшись лицом в её кожу, пока горячая, пульсирующая волна прошла через него.

Они застыла. В безвремени. Сладкий оргазм разлился по ее телу, вызвал пульсацию в ее висках. Фортепиано под ними чуть скрипело, пока он вновь наращивал темп, в комнате было слышно только их сбившиеся дыхание. Он всё ещё был внутри неё. Она опрокинулась на спину, раскинув руки по длине музыкального инструмента в центре комнаты, словно распятая страстью. Он не отпускал её. Он достал член из нее за секунду до того, как кончить кончил ей на низ живота.

Кристиан прижал ее к себе. Гладил плечи, щёку, живот, пока дыхание не выровнялось. Она смотрела в потолок, а потом перевела взгляд на него, и в её глазах было всё: любовь, страх, свобода, преданность.

Пот, дыхание, аромат тел, всё смешалось.

— Я хочу, чтобы это было каждую ночь, — прошептала она, проведя пальцем по его губам. — И каждое утро. И даже днём, если ты не будешь слишком занят.

Он засмеялся — тихо, с хрипотцой, провёл ладонью по её спине.

— Тогда придётся купить новое пианино. Это, боюсь, не выдержит наших привычек.

Она усмехнулась и поцеловала его - медленно, лениво, с тем вкусом, который остаётся только после секса.

Они не сказали ни слова, когда он взял её на руки - просто смотрели друг на друга, в этом взгляде уже было всё: тишина, изнеможение, привязанность, неотвратимая близость. Деви обвила его за шею, её ноги лениво покоились вдоль его спины. Его кожа была горячей, как после боя. Вся она ещё пульсировала изнутри, чувствовала его внутри себя даже теперь, когда они отдалялись от фортепиано.

В ванной зазвучала вода. Пар быстро окутал зеркала и стеклянные перегородки, скрыл реальность, будто создавая для них новый мир - отдельно от Лондона, от прошлого, от всех имён, обязанностей и масок.

Он держал её на руках даже под душем, пока горячие струи воды стекали по их телам. Она смеялась легко, как будто этот смех впервые разрешён. Он прижимал её к себе так, будто боялся, что вода её растворит. Её руки скользили по его плечам, по затылку, по спине. Она целовала его грудь, ключицу, подбородок. Кристиан улыбался — устало, счастливо. И просто стоял, пока она обнимала его под водой, запоминая каждый изгиб его тела.

Когда они вытерлись и медленно, как после шторма , перебрались в спальню, на них было только тепло. Он лёг первым, и Деви, не думая, устроилась рядом. Она заползла под простыни, под его руку, под его дыхание. Она положила голову ему на плечо, ногу перекинула через его бедро. Он гладил её волосы - лениво, бессознательно, и она слышала, как замедляется его пульс. Сердце било ровно, как у кого-то, кто обрёл покой.

— С тобой спокойно, — сказала она после долгой паузы. — Не тихо. Не скучно. А именно... спокойно. Внутри.

Он не ответил сразу. Его пальцы продолжали гладить её кожу за ухом, по шее, по плечу. Он разглядывал её лицо, словно боялся забыть.

— А с тобой я чувствую, что живу. Не исполняю, не демонстрирую. Просто... живу. Как человек, а не лорд. Как мужчина, а не стратег.

Она чуть приподнялась, посмотрела в его глаза. В них была усталость и боль - накопившаяся за годы, которую он больше не пытался прятать. Она поцеловала его. Медленно. Мягко. По-настоящему. Без страсти, но с теплом. С благодарностью.

Они целовались долго - лениво, как будто у них была вечность. Без спешки. Их губы находили друг друга вновь и вновь, с той же нежностью, с какой старые влюблённые держат руки на закате. Поцелуи переходили в дыхание, дыхание в касания, касания в разговоры. Говорили всю ночь. Об Индии. О Лондоне. О детстве, которое казалось далёкой тенью. О вещах, которые никогда не произносили вслух. Он рассказывал ей о семье, о потере, которая навсегда осталась в его взгляде. Она о своём страхе неизвестности будущего. О том, что любовь - это не то, чему её учили. Не долг. Не страдание. А тихий вечер, тёплое плечо, и человек, с которым можно говорить, не защищаясь.

Она лежала на его груди и слушала, как он дышит, как его рука лениво скользит по её спине, касаясь поясницы, бёдер, шеи. Эти прикосновения не возбуждали, они исцеляли.

К утру они оба заснули - уставшие, но не опустошённые. Напротив. Словно в их телах и душах стало больше воздуха. Больше света. Она засыпала с его пальцами в своей руке, с его дыханием в волосах, с ощущением, что впервые за долгое время она не одна.

Проснулась она от тишины. Такой тишины, в которой словно кто-то вынул время из комнаты. Солнце ещё не заполнило небо - лишь первые бледные лучи просачивались сквозь тяжёлые шторы. В полумраке спальни всё казалось будто не совсем настоящим: взъерошенные простыни, аромат гвоздики и табака в воздухе, и лёгкий след поцелуев, оставшийся на её ключицах, как тень сна.

Деви медленно перевернулась на бок - и только тогда заметила, что Тиана не было рядом. Подушка остыла, покрывало в стороне было чуть расправлено, как будто он встал не так давно. Она села, прижимая простыню к груди. На мгновение сердце кольнуло странное, необъяснимое чувство - пустота после присутствия. Даже комната, в которой ещё витала его тёплая энергия, без него ощущалась иначе.

Она накинула его рубашку - белоснежную, с мягкой тканью и тёплым запахом его тела. Прошла босиком по полу, вдоль резного шкафа, мимо кресел, и открыла дверь. Дом спал. Ни стука, ни шагов, ни скрипа. Только один звук, доносившийся снизу - нечто отдалённо напоминающее глухой стук, будто кто-то неумело двигал посудой. Снова. Потом пауза. И снова. Как будто внизу оживал другой, ранний и неуклюжий мир.

Она спустилась с верхнего этажа по лестнице - деревянной, широкой, с латунными перилами, чуть холодными к утру. Ступени скрипели под ней тихо, осторожно. Прошла мимо библиотеки, где ещё вчера он играл на фортепиано, мимо зала с глубокими креслами и камином. Шторы внизу были приоткрыты - серый рассвет медленно окрашивал комнаты.

Когда она добралась до кухни, дверь была приоткрыта. И она застала его там - босого, в одних брюках. Его волосы были чуть влажные, от утреннего умывания, а на лице - удивлённое и почти мальчишеское выражение. На плите что-то едва булькало. Он держал ложку и, морщась, пробовал.

— Если ты сейчас скажешь, что умеешь готовить, я не поверю, — сказала она, прислонившись к дверному косяку.

Он повернулся. Его лицо сразу смягчилось.

— Не умею. — Он поставил ложку на доску для резки. — Но подумал, что это утро достойно попытки. По крайней мере, я не спалил кухню. Пока.

Она медленно вошла, обойдя стол. Утренний свет выхватывал из её волос пряди, кожа была с розовым дыханием сна. Рубашка, слишком большая, свисала с плеча. Она подошла ближе, обвила его за талию и уткнулась носом в его грудь.

— Всё хорошо? — тихо спросил он, проводя рукой по её спине.

— Лучше. Я проснулась, и тебя не было. И стало... чуть холодно.

Он крепче прижал её к себе, вдыхая аромат её шеи, её сна.

— Я здесь. Переживать не стоит.

Они стояли так несколько минут, пока пар не начал запотевать стекло на окне. Где-то далеко за окном шумел ранний Лондон: телеги, первые шаги по булыжникам, крик газетчика. Но внутри этих стен всё было по-другому. Тише. Настоящее. Он налил ей тёплый чай, и они сели на деревянную скамью у окна, рядом, плечом к плечу.

Иногда любовь не звучит громко. Она просто - ранним утром, в рубашке на голое тело, в чайнике с лимоном, в том, что человек рядом. Просто рядом. Без слов. Навсегда.

После простого завтрака: чая, масла с тостами, пары неловких шуток про попытки Кристиана сварить овсянку, они поднялись обратно наверх. Комнаты уже заполнялись мягким утренним светом. Деви медленно одевалась у трюмо, расчесывая волосы и поглядывая на его отражение — он стоял у окна, задумчиво смотрел на город, уже пробуждённый к жизни.

Он был в жилете, с серебряными запонками, с открытым горлом рубашки. Рядом лежал сюртук - почти официальный, почти тот, что он надевает только когда речь идёт о политике. Она почувствовала, как воздух стал немного другим: в нём снова появилось напряжение, как перед битвой.

— Ты сегодня едешь туда? — мягко спросила она, накидывая шаль сари.

— Да. Палата лордов в одиннадцать. Очередное заседание. — Он повернулся, его голос был ровным, но в глазах была та самая стальная тень, которую она начала узнавать. — Будет по поводу прав колониальной администрации. Я должен быть там.

— Тебя туда вызвали часто до нашего прибытия. Почему?

— Проверка всех отчетов, которые я присылал. Пару раз отчитали за то, что я не предотвратил восстание на Дурге-Пудже. Переживать не стоит

Она чуть колебалась. — Может, мне поехать в Хартфордшир? Ты вечером приедешь.

Он подошёл ближе, остановился перед ней, взял за руки.

В его голосе не было ни удивления, ни сопротивления. — Но только с охраной. Обещай.

Она кивнула. Её ладонь сжала его пальцы.

— Обещаю. Не хочу оставлять друзей там одних.

Он улыбнулся устало, но искренне. Его губы едва коснулись её лба, и она закрыла глаза. Этот поцелуй был коротким, но в нём было всё: одобрение, защита. Она знала, он будет думать о ней. И он знал, она будет ждать его.

— Карета будет готова через час, — сказал он. — Ты будешь в безопасности.

— А ты? — спросила она чуть тише.

Он не сразу ответил. Потом просто сказал:

— Обо мне не переживай. Думаю, они в приятном расположении духа после вчерашней выставки.

Она кивнула. Понимающе. Без лишних слов.

Когда он ушёл, дом снова стал тихим. Деви смотрела, как дверь за ним закрывается, и чувствовала, что за этими прощаниями есть нечто большее, чем просто рутина.

Она медленно поднялась наверх, остановилась у окна их спальни, отдёрнула тяжёлую занавеску. Лондон жил своей жизнью: серый, строгий, шумный. Но где-то впереди, за деревьями и рекой, был Хартфордшир. И, возможно, там она найдёт не только покой, но и что-то ещё. Что-то, что поможет ей понять - кем она теперь становится.

Этим же вечером. Спальня Сарасвати.

— "Моей сестре, которая ждёт меня под небесами Бенгалии. Сегодня был великий день. Утро встретило нас тонким дождём, а когда первые гости вошли в залы Королевского музея, казалось, что воздух дрожал от предвкушения. Мои картины - наши мечты и воспоминания, ваша земля и реки, наши улыбки и ваши слёзы - стояли теперь перед незнакомыми глазами чужой страны. Я стояла рядом с моими друзьями: с Деви, что блистала, как рассветная звезда. Мама дала мне приказ разрушить их с Кристианом союз, но я не смогла. Это испортило наши отношения и после того, как узнала, не может меня простить; с Эритом, в чьём взгляде горела тихая решимость. Он поддерживает меня каждое мгновение с твоего отъезда; с генералом-губернатором, Кристиан делает все для нас, с дядей Дораном. Мы были вместе, как семья, как сердце, которое бьётся единым ритмом. И всё же, под этим блеском чувствовалась тень. Я видела её в колеблющихся улыбках леди с драгоценными серьгами, в приглушённых словах господ с орденами на лацканах. Они вспоминали про недавнее несчастье в дворце. Шёпотом, но с тяжестью в голосах. О, как тяжела бывает тишина, когда она полна недоверия! Я знаю, что они ищут в нас чуждость, а не родство. Они смотрят не на картины, не на шёлка и золото, а на цвет наших лиц, на изгибы наших речей. Мама желая отравить Кристиана, отравила короля. Видимо ошиблась. И всё же я верю: семя посеяно. И оно прорастёт. Некоторые смотрели на наши работы с удивлением, другие с осторожным восхищением. Были даже те, кто прикоснулся к тканям или склонил голову над древними письменами, словно чувствуя дыхание нашей земли. Для них я и писала сегодня кистью на шёлке, красками и словами. Я вспоминала наши вечера на веранде, когда горячий чай дымился в чашках и не было проблем последнего года. Я вспоминала запах жасмина в саду, шорох страниц в библиотеке отца, смех сестёр на берегу реки, мерцающие лампы на Дивали. Всё это я вложила в каждую линию, в каждую тень, в каждый отблеск золота. И пусть их страх ещё дышит за спиной. Пусть их сомнения ползут, как холодные змеи в высокой траве. Я буду стоять здесь. Как дерево Баньян в середине площади: одинокое, но глубокими корнями связанное с родной землёй. Яне позволю, чтобы они думали об Индии, как о тени или угрозе. Я заставлю их видеть - свет, музыку, глубину. Я заставлю их полюбить. Пусть сегодняшний день был лишь первым шагом. Я пройду их тысячу, если нужно. Твоя Сарасвати".

Сарасвати сидела на широком подоконнике, поджав под себя ноги. В руках у неё было письмо. Она перечитывала его вновь и вновь, хотя знала каждую строчку наизусть. Сара медленно сложила бумагу и посмотрела в окно. Ночь за стеклом была пустой и равнодушной. Никакого знака, никакого письма матери. Никакого тепла. Она улыбнулась так, как улыбаются те, кто слишком долго учился не плакать. В этой улыбке было всё: и детская надежда, и взрослая тоска. На столе позади неё тускло светила лампа. На выставке в музее шли последние приготовления к завтрашнему приёму. Завтра Сарасвати Басу должна быть снова сильной, гордой, непоколебимой, достойной.

Сара закрыла глаза и тихо, едва слышно, произнесла в темноту:

— Пора.

Да. Она расскажет Кристиану о том, что её мать виновата в отравлении короля.

Девушка встала с подоконника и сделав глубоких вдох, словно он был последним и положила письмо на тумбу около двери. Она направилась в сторону спальни лорда де Клера, который прибыл только час назад.

***

Утро началось с легкой дымки, туманной вуалью стелившейся по рассыпанным росой полям Хартфордшира. День обещал быть ясным, но в ранние часы воздух ещё держал ночную прохладу, а пение дроздов вплеталось в шелест садов. Карета с темными лакированными боками ждала у парадного крыльца. Лошади нетерпеливо фыркали, ощущая близкую дорогу. Слуга распахнул двери, и четверо пассажиров заняли места: Эрит, Деви, Рам и Сарасвати. Поездка в город была запланирована рано, настолько рано, что едва ли кто-то ещё успел закончить утренний чай. Причина этой поспешности была проста: всё, что касалось ритуала, требовало тишины, уединения и как можно меньше лишних взглядов.

Город встретил их серыми мостовыми, блестящими от влаги, и ленивыми улицами, где лавочники только начинали открывать ставни, выносить под навесы ящики с товаром. Магазин при храме, куда они направлялись, прятался старинных домов, с высокими окнами и потемневшими от времени каменными стенами. Там можно было найти всё: от редких масел до маленьких фигур богов, а главное - спокойствие, необходимое для покупок, связанных с духовной подготовкой.

Карета остановилась у бокового входа. Ни вывески, ни колокольчика - только старая деревянная дверь с металлической ручкой, покрытой зеленоватой патиной. Вход был почти незаметным, что и требовалось. Однако избежать встреч не удалось: пара женщин, продававших фрукты у перекрестка, узнали Деви и Сару. Одна из них даже поклонилась, а другая, слегка запыхавшись, спросила, не связано ли всё это с каким-нибудь важным праздником.

— Скоро важный индийский праздник, — объяснила Сара, сдержанно и вежливо. Женщины кивнули, удовлетворённо, хотя и без настоящего понимания. Они всё равно не знали никаких праздников.

После покупки необходимых предметов в храме, Эрит остался обсудить что-то с Рамом, а Деви и Сарасвати отделились и направились по небольшой аллее, обсаженной липами, к цветочной лавке, которая стояла чуть в стороне от рыночной площади. Мостовая была выложена крупным камнем, а в щелях между плитами цвёл мох. Тени от деревьев были ещё длинными, прохладными. Пахло цветами и немного дымом от каминов, которые ещё не потушили в домах.

— Я видела, ты вчера заходила к Кристиану. Как всё прошло? — спросила Деви, чуть замедлив шаг. На мгновение она сбросила с плеч шаль сари, позволяя ветру коснуться кожи.

— Я рассказала. Там был дядя. Он будто ждал момента, когда я отрекусь от матери. Был рад, что я рассказала. Кристиан отреагировал почти безразлично, он показался мне уставшим и разбитым, сказал, что его люди в Калькутте допросят маму. Я так переживаю, хотя понимаю, что это правильно, но это мама.

Сара говорила ровно, но в её голосе ощущалась натянутость, как у скрипичной струны, готовой вот-вот лопнуть. Они свернули за угол, и впереди показалась витрина цветочной лавки — маленькое окно, за которым уже был выложен первый утренний букет ландышей и роз.

— Не переживай. Её не будут пытать, как обычных людей, да и не посмеют. Сразу народ восстанет.

— Ты права, но сердце тревожится.

— Ты знаешь, она всё равно вернёт Радху после рождения.

— Скоро роды. Сердце болит, что я здесь, а не с ней. Неизвестно, насколько мы здесь.

— Я спрошу у Кристиана после ритуала. На днях последнее важное мероприятие, оно — последнее из запланированных.

— Бал в венецианских масках? Король ещё не пришёл до конца в себя, но аристократия всё равно устраивает празднования. — с долей омерзения в голосе, сказала Сара.

— Без этого никак. Начнётся сезон балов, но мы же не можем здесь пробыть до конца лета.

— Не переживаешь по поводу ритуала? — сменила тему Басу.

— Не знаю... я на днях поняла, когда ехала с вокзала, что счастлива. Оказывается, я счастлива и... я готова на всё, чтобы продлить это счастье. Единственное, что вызывает во мне переживания - это то, что может случиться с вами. У тебя Радха, у Эрита — Адитья... и...

Сара поняла без слов. Деви не смотрела на неё, только пристально вглядывалась в тёмный проём дверей лавки, будто что-то старалась уловить в его тени.

— Всё будет хорошо. Обычно перед этим случается что-то плохое, мы получаем от Тёмной Матери знаки, что так делать не должны. Сейчас же ничего нет.

— Не знаю...

— Ты лучше расскажи. Как у вас дела с Кристианом?

— Всё хорошо. — коротко ответила Шарма.

— Деви, я понимаю, что предала тебя, и мне заново придётся зарабатывать твоё доверие.

— Нет, когда ты об этом рассказала. Я встала на твоё место и поняла, что... наверное, поступила бы так же. Мне было больно тогда слышать от тебя эти слова, но сейчас я понимаю.

— Прости меня.

— Сара, всё хорошо. — Деви остановилась, повернулась к ней и коснулась её руки. В её движении не было упрёка, только спокойная твёрдость. — Я знаю твою историю, через что ты прошла, и твоя реакция была неудивительна.

— Спасибо.

— Верните мою старую Сарасвати, которая будет возмущаться, что неужели я дала шанс этому чопорному англичанину.

— Я хотела сказать про веники, что он зовёт букетами, но решила попридержать их на свадебный тост.

Деви не сдержала смех, он вырвался неожиданно, лёгкий и живой, как майский ветер. Перед глазами всплыл недавний эпизод: букет за букетом, доставляемые в её имение; переполненные вазы, переполох среди слуг, и голос Сары, уставший, но ироничный, просивший передать Тиану, чтобы он "держал при себе свои веники".

— Вы не говорили по поводу свадьбы и веры.

— Нет. Нам некуда спешить. У нас есть всё время этого мира.

— Какая приторность. Ужас. — Сара театрально закатила глаза, но на губах появилась еле заметная улыбка.

— Я не хочу, чтобы день, который должен быть самым счастливым в моей жизни, испортили мои мысли о предателях, Тёмной Матери или дюжине. Или чтобы кто-то из них его испортил. Я слишком долго сражалась за него.

— Скоро мы со всем этим покончим. — сказала Сара, и голос её стал ниже, твёрже. Она не смотрела на подругу - смотрела прямо перед собой, в утреннюю дымку, за которой, казалось, скрывалось что-то важное.

Тишина между ними не была неловкой - скорее, священной. И в этой тишине звучала одна истина: каждый из них устал быть игрушкой в чьей-то старой игре. И перемены, к которым они стремились, уже приближались. Они начинались не с войны, не с грома, а с простой человеческой решимости. С них.

Вечер. Поместье де Клер.

Обычный вечер в английском графстве. Леди де Клер покинула поместье, чтобы отправиться на благотворительный вечер к своей знакомой. Кристиан сидел в своем кабинете, подписывая документы, которые касались Индии, чтобы отправить их в парламент. На софе у одной из стен дремал Манаш, составляя компанию своему хозяину. Новость прошлого дня ещё тяготила его душу, его друзьям будет необходимо в скором времени вернуться в Калькутту и он не знал, как об этом сказать. Сказать правильно. Слуги прибежали свои рабочие места, чтобы отправиться в домик для прислуги, чтобы лечь спать и начать с утра вновь свою работу.

Библиотека, находившаяся в самой отдаленной части поместья была закрыта. Из неё шли ароматы благовоний и цветов. Никто не знал о том, что там происходило в тот момент. И не должен, их не должны были побеспокоить. Четыре человека, дети Темной Матери, наследники великих родов Западной Бенгалии сидели на коленях в круге из черных свечей с запахом сандала и гирлянд из цветов, сделанных собственными руками днем.

Они сидели в полной темноте, только пламя свечей бросала пугающие тени на книжные стеллажи, стены, картины и предметы мебели. Одно рашторенное окно служило им часами. Сразу же, как луна выйдет из облаков, они должны будут начать.

И когда последнее облако прошло мимо луны, продолжая свой путь. Рам тихо произнёс.

— Сейчас.

Свет луны озарил пергамент, лежавший перед Деви. Они взяли некогда потерянную калидасу и по очереди сали разрезать одни свои ладони поперек, сжимая зубы от острой боли, жмурясь, не давая слезами пролиться. Только молчание и тихий звук случайно упавших на пол капель крови. Они скрепили свои руки, обмениваясь не только своей кровью, но и душой, силой, которая начала переходить к Деви, стоило ей начать читать мантру.

— Ом Шунья-пада, ом Мукта-джйоти. Ом Тйага-намаха, ом Шанти-бхавати. И когда луна озарит наш путь. Путь детей Темной Матери. Я рву нить, но не смотрю, куда она ведёт. Я закрываю глаза, но чувствую прикосновение. Я молюсь тишине, но слышу дыхание в тени.

Глаза Рама, Сарасвати были закрыты. Деви не могла оторвать взгляда от старинного пергамента. Она видела только его. — Ом Нама Атма-мокша, Ом Нама Бандха-чхинна, Ом Нама Ви-йога, Ом Нама Пара-ша́нти. Да падёт узел, который держал меня. Да спадёт имя, что шепталось ночью. Да исчезнет зов, который вел меня всю жизнь. — её голос стал меняться, становится нечеловеческим. Стоило остальным почувствовать в глубине груди, как что-то идет не так и постараться раскрыть глаза, разомкнуть руки, то веки и ладони были будто перевязы друг с другом темными нитями, не дающими их открыть и оторвать. Сделать что-нибудь, чтобы прервать ритуал. — Ом Шанти, ом Тйага, ом Сватантра, ом Смарти. Я свободна - и в этом забвении. Ты остаёшься. Ты не звала - но я пришла. Ты отпустила и я осталась. Ом. Ом. Ом. Покой, идущий из глубины. Свет, который гаснет в Тебе. Я - тень от собственного тела. Я - отпечаток на ладони Той, кто больше не держит.

Глаза Деви открылись. Одно из них светилось белым.

— Поцелованная тьмой.. — шепнули её губы, но не она. Она тело. Оболочка.

Нечто, вселенное в бенгальскую госпожу, угрожающе нависало над силуэтами двух молодых парней и молодой девушки, которые без сознания лежали на окровавленном дубовом полу среди стеллажей с книгами. Возможно, это была их кровь, ведь сама госпожа, всё её одеяние было в багровой жидкости. Её глаза, один из которых светился белым светом, отражали пустоту и холод в душе. Она обратила внимание на лежащий ритуальный нож с золотой ручкой. Она медленно опустилась на колени, чтобы взять его в свою руку. Поднимаясь, она повернула его так, чтобы в его широкой части она увидела свое отражение. И оно ей понравилось: довольная, внушающая страх. Калидаса не пропала в ту ночь, а лишь скрылась и богиня отдала её им только когда сочла нужным. Все шло по её плану. Мантра, калидаса, все подстроила она. Силуэт развернулся и направился из комнаты, оставляя за собой кровавые следы, чтобы потом любопытные нашли её и узрели силу Темной Матери. Она поднялась по лестнице и прошла в сторону кабинета. Молча и без спроса отворила в него дверь. Мужчина сидел в своем кресле за столом, перебирая бумаги.

— Тук-тук, — с уст неморгающей девушки сорвался нечеловеческий, тихий шепот.

Тигр, спокойно дремавший до этого спрыгнул с софы и стал шипеть на то, что сидела в теле госпожи. Его шерсть встала дыбом. Он понимал, что это не его хозяйка. Не Деви.

Кристиан посмотрел сначала на тигра, затем медленно перевел взгляд на свою невесту, точнее на того, кто скрывался её обликом. Проблема. Он следил за тем, куда направлялся взгляд Темной Матери.

Секунда. Один взмах Деви и стол Кристиана отлетел в сторону, словно не весил ничего. Он резко поднялся и стул под ним упал, он хотел взять со стены меч отца, но богиня, сразу же отбросила его за себя в дверной проем таким же взмахом руки.

— Помню твой страх в прошлый раз, дитя. Где же он сейчас?

Тигр подбежал к Кристиану и встал перед ним, готовый накинуться на ту, что скрывался за обликом Деви.

Звук разрезания воздуха телом и Деви оказалась за спиной Кристиана с занесенной калидасой. Тот уклонился выбежав вперед. Что-то внутри говорило ему, что если он нападет на Темную Мать, то пострадает так же и Деви.

— Я говорила, дитя, что ты хочешь спасти ту, которая является твоей погибелью, но ты ослушался однажды и сейчас вмешиваешься в её судьбу.

— Какую? — выкрикнул он.

Она оказалась перед ним и повалила на пол, сев ему на живот. Она занесла кинжал над его горлом, но Кристиан сдал её за запястья, не девая острию коснуться его кожи. Он прилагал все усилия.

— Деви. Ты там. Очнись. Тобой управляют. — говорил он, надеясь достучаться до неё, будто это могло помочь. Он не знал, что делать. Как вернуть Деви, помочь ей сейчас и не навредить.

— Впуская меня в свою душу однажды, ты впускаешь навсегда. — шепнула она и заглянула в глаза англичанина.

Он закричал. Его кости будто ломались изнутри, потом сростались и снова ломались, в висках была невыносимая давящая боль, кровеносные сосуды лопались, заживлялись и снова лопались. Это была пытка, но он не смел ослабить хватку уже дрожащих от боли рук. Он сжимал зубы, желая сдержать эту боль, но она только усиливалась. Темная Мать была в его разуме, манипулировала его сознанием, воспроизводя самые страшные кошмары.

Удар. За спиной Деви стояла Офелия, ударившая её по затылку серебряным подсвечником, но она этого словно не почувствовала. Пытки Кристиана прекратились. Деви поднялась с него и посмотрела на Офелию.

— Как раз во время, малышка. И тебя ждёт наказание.

Офелия была напряжена, она в испуге стала пятиться назад. За свою может и короткую жизнь она видела многое, но точно не такое. Когда её лопатки коснулись стены, она поняла, что бежать некуда. Испуганный, зажатый оболочкой страха белый лебедь. Она не хотела умирать так.

Перед ней возник силуэт мужчины с английским мечом. Доран. Он

— Все веселье пропускаю. Беги! — крикнул он Офелии и та выбежала в коридор. В дверях появился Эрит, он направил на Деви руку и прошептал мантру. Та затряслась в конвульсиях, закричала и упала на пол. Боль Кристиана моментально прекратилась, но тело и голова все ещё болели.

В кабинет зашел Рам. На его плечо опиралась слабая Сарасвати. Они с ужасом посмотрели на обстановку.

— Мы освободили душу Деви для неё, а не от неё.. — с ужасом произнес ужасающую правду Рам.

Осознание пришло слишком поздно.

Неделю спустя.

Рассвет медленно раскрывался над Англией, окрашивая небо медью и свинцом, словно между миром ночи и дня всё ещё шла незримая борьба. Бледное солнце пробивалось сквозь туман, застилавший реку, и тени от фонарей, догоравших на пристани, дрожали, будто не решались исчезнуть. Лёгкий ветер приносил с собой запахи моря, соли, водорослей и чего-то неуловимо гнилого, как если бы вместе с приливом прибыло нечто нежеланное.

Старый порт, чьи деревянные настилы скрипели под ногами, был в этот час почти безлюден. Несколько рыбаков сгибались над сетями, уставшими жестами поднимая утренний улов. Два грузчика с сонными лицами беззвучно передвигали ящики, не задавая лишних вопросов. А капитан судна, пришвартованного к самому дальнему пирсу, нервно курил, будто хотел избавиться от чувства, что принёс на своей палубе нечто опасное.

С этого корабля и сошёл он.

Человек в чёрной накидке, высокий и выпрямленный, словно сам воздух Англии обязан был склониться перед ним. Его шаг был нетороплив, но в нём ощущалась сила и намерение. На его лице — полуулыбка, нерадостная, тень усмешки, предназначенная только для него самого. Он смотрел на девушку впереди. И в этом взгляде было только недовольство и разочарование.

У подножия трапа, среди клубящегося тумана, его уже ждала она - девушка в такой же чёрной накидке, но без маски. Её лицо было частично скрыто капюшоном, но по осанке, по напряжённым рукам, сцепленным за спиной, было видно: она знала, кого встречает. И знала цену тому, кого привела.

— Здравствуйте, господин, — произнесла она негромко, но достаточно отчётливо, чтобы её голос не растворился в утреннем мраке.

Он кивнул ей, не торопясь отвечать. На мгновение остановился, вглядываясь в просторы. Там - их жизнь. Их свет. Их надежда. А он - тень, пришедшая разрушить всё это.

— Вижу, ты всё подготовила, — тихо сказал он наконец. Голос его был бархатным, низким, но в нём звенело ледяное эхо, от которого могло стянуть живот.

— Всё, как вы велели. Ваше прибытие осталось незамеченным.

Он кивнул. Его чёрная накидка едва заметно колыхнулась на ветру.

— Но я велел тебе и другое.. — напомнил он о её цели на поездку в Великобританию.

— И я это выполняю. — она опустила взгляд в пол.

— Тогда бы я не прибыл сюда.

Она тяжело сглотнула и прикусила язык.

И пошёл вперёд, растворяясь в утренней дымке, словно она сама дала ему путь. Девушка осталась стоять, как каменная статуя не из гордости, нет, из страха, который начинал сковывать не тело, а душу. Его чёрная накидка таяла в тумане, будто ночь медленно уходила вглубь земли, оставляя после себя ощущение, что что-то ужасное пробудилось.

Где-то вдалеке крикнул ворон - первый голос утра, который звучал больше как предостережение, чем как приветствие нового дня. Рассвет может и наступил, но не для индийской делегации и Кристиана де Клера.