Кали: И вспыхнет пламя

Важная информация! С данной главы появились нововведения. Саундтреки уже прикрепленны.Раньше я их присылала в канал и подписывала момент, то сейчас они будут сразу выкладывать с постом о выходе новой главы. Это создано для того, что бы вы сразу прочувствовали атмосферу. Если Вам это не нужно или у вас есть собственный плейлист, то можете не пользоваться этим.Как это выглядит:Перед моментом, где идет саундтрек, есть такой символ и номер ♫10. Вы копируете и переходите в канал, вставляете в поиск сообщений и вам высвечивается саундтрек.Данную главу лучше слушать с саундтреком ♫10. Приятного прочтения!Люблю, искренне ваша, miexistence!https://t.me/miexistencetg: @miexistence

Осторожное касание клавиш фортепиано было почти боязливым, как если бы пальцы Сарасвати опасались даже лёгкого касания поверхности, боясь, что этот контакт может сломать не только мелодию, но и её собственное существо. В просторной музыкальной комнате, где резной потолок с его сложными орнаментами отбрасывал на пол мягкие тени, а тёмное дерево рояля было идеально отполировано, семилетняя Сарасвати казалась просто крохотной, словно игрушка, неуместно расположенная среди величественного убранства. Её хрупкие плечи были затянуты в богатые, но тяжёлые ткани, вышитые золотыми нитями, которые словно сковывали её, ограничивая каждый её жест. Ступни босых ног едва касались пола, и она казалась ещё меньше, чем была на самом деле. Пальцы, едва дотрагиваясь до клавиш, как будто боялись их сломать, будто касались самого сердца инструмента.

Каждая нота, которую она пыталась сыграть, звучала как оглушающий удар, потому что сама она не верила в свою способность что-то сделать правильно. Ноты на странице казались ей странными, пугающими символами, а её маленькие красные пальчики, тонкие и неуверенные, все время соскальзывали с клавиш. Трясущиеся руки говорили о её растерянности, её страхе, который был не столько перед неудачей, сколько перед разочарованием, которое она уже могла ощутить в воздухе, будто оно нависало над ней, готовое сразить.

Она пыталась сосредоточиться, стараясь поймать правильный ритм, но в её голове всё перемешивалось. Слишком много было требований, слишком много ожиданий. Ткань её платья шуршала, как призраки прошлого, а страх растекался внутри неё, заставляя сердце биться с бешеной силой. Она перевела взгляд сначала на свои руки, которые не слушались, а потом на страницы нот, пытаясь найти там хоть какую-то надежду, но не находя.

— Не та нота. Плохо, госпожа Басу.

Этот голос, сдержанный и холодный, прокатился по комнате, словно тяжёлое, невидимое орудие наказания. Сарасвати застыла. Казалось, она замерла на месте, и весь мир вокруг неё исчез, растворившись в боли и унижении. Она не осмелилась повернуться, не осмелилась встретиться с тем взглядом, который, она знала, её уже осуждал. Не та нота. Каждое слово учителя резало, как нож по коже. В её груди сжалось, как в тисках. Сердце вдруг замедлило свой ход, а в голове застыла туманная мысль, что она не сделала ничего правильного. Что её попытки - всего лишь ничтожные усилия, что в её руках инструмент больше не был символом искусства, а символом её неудачи.

Нос её задрожал, и вот уже маленькие, несмело поднимающиеся слёзы начали стекать по щёкам, но она не смела их вытереть. Она не смела показать слабость. Она всё ещё не могла повернуться, не могла встретиться с глазами матери, потому что знала, что в этих глазах будет не просто разочарование, а нечто гораздо более страшное - холод, отчуждение, невозможность простить.

— Выйди, — сказала Видия, не повышая голоса. И как только мужчина скрылся за резной дверью, она поднялась с дивана.

Комната погрузилась в тишину, как если бы время само замерло в этот момент. Затем Сарасвати почувствовала, как воздух стал тяжелым, как если бы в нём задержалась какая-то невидимая, удушающая тяжесть. Она услышала шаги, приближающиеся к ней с неумолимой медлительностью, как если бы каждая из этих секунд длилась вечность. Мать, Видия Басу, с её величественной осанкой, вошла в её поле зрения. Величественная, но холодная, как стальной барьер, она подошла к дочери с безучастным взглядом, лишённым даже намёка на сострадание.

Шелк её сари шелестел, как зловещий шёпот. А её драгоценности - тонкие, тяжёлые, сверкающие, казались вовсе не украшениями, а символами её власти, её безжалостной строгости. Лицо Видии не выражало ничего, кроме глубокого внутреннего контроля, а в её глазах не было и следа мягкости.

— Хочешь опозорить семью? Весь род? Меня?

Каждое её слово звучало как приговор. Сарасвати почувствовала, как её грудь сжалась ещё сильнее, как если бы внутри неё что-то ломалось. Это не было простым наказанием - это было разрушение её самой сущности, её маленькой, ещё неокрепшей личности. Она продолжала сидеть, не двигаясь, и лишь её маленькие плечи дрожали, как если бы она пыталась удержать в себе нечто большее, чем могла вынести.

Слёзы, давно готовые вырваться, теперь не могли найти выхода. Они застыла в её глазах, как ледяные капли, не решаясь стать слезами. Она чувствовала, как давление в груди становится почти невыносимым, как если бы сама комната сжалась, лишив её дыхания. Она была заключена между этими тяжёлыми тканями, строгим взглядом матери и её словами, которые не оставляли места для выбора.

Она не смела подать голос.

Каждая клеточка её тела дрожала от страха и боли. Словно в этот момент она становилась не просто маленькой девочкой, а чем-то беспомощным, что не может избежать неизбежного наказания. В её голове только и было, что одно повторяющееся слово: "Неудача."

***

Она лежала на кровати, в руках у неё был том "Алисы в стране чудес" на английском языке, страницы которого были слегка затёрты от частого перелистывания. Теперь, с упорством, которое казалось ей чуждым, она учила язык, который мать считала врагом, наставляла её смотреть на мир через этот призрачный фильтр. И хотя преподаватели приходили, она всё чаще брала книгу, чтобы заполнять пустые промежутки времени, надеясь, что её собственное усилие принесёт хоть немного пользы. Но в этот момент, как и часто раньше, её внимание отвлекал внешний мир - из-за окна раздался смех.

Сарасвати поднялась с кровати, оставив книгу на одеяле, её босые ноги едва касались холодного пола, но она не обращала на это внимания. Взгляд её, полный тоски, вновь упал на террасу. Она вышла на улицу, где воздух был насыщен ароматами цветущих жасминов. Среди зелени, под ярким солнцем, стояла мать. В её руках, словно в знаке победы, был повод. Рядом с ней, как воплощение силы и грации, стоял великолепный жеребец редкой масти - почти магическое существо. Радха, сияющая и жизнерадостная, поглаживала его, и было очевидно, что теперь она была хозяйкой этого животного, и это стало для неё новым символом её власти и независимости.

Сарасвати инстинктивно отвела взгляд в сторону. Она почувствовала, как её грудь сжимается от боли, а сердце, казалось, замерло в груди. Она пыталась скрыть, как её глаза налились слезами, но не могла. Глаза были закрыты, но это не избавляло от боли. Радха всегда была любимицей матери, её гордостью, её точкой опоры. Сарасвати с детства знала, что на её сестре всегда будет светить луч солнечного внимания, что её достижениями гордятся и восхищаются. В отличие от неё. Она всегда старалась, просила научить её тому же, что и сестре, но её просьбы, как и её усилия, часто оставались незамеченными. Неважно, сколько она бы учила, сколько бы не старалась - мама всегда была к ней холодной, требовательной и беспощадной. В её глазах она оставалась недостаточно хорошей.

Забыть обиду - невозможно, она так сильно въелась в её душу, что становилась невыносимой с каждым днём. Если Радху учили ездить на лошади, то она также просила быть рядом, но её не брали, всегда было какое-то «позже», «завтра». Если Радху учили играть на ситаре, то она молила, чтобы её тоже научили, но ответ был всегда один и тот же - она должна была ждать. И когда она видела, как её сестра играет с таким лёгким вдохновением, она чувствовала, что её собственные усилия не имеют значения, что её труд остаётся незамеченным. Она пыталась не винить Радху. Ведь та не была виновата в том, что её любимая, избранная дочь. Но с каждым взглядом на сестру, с каждым просветом матери к Радхе, обида становилась только сильнее. Она не могла скрыть эту боль, не могла убрать её, даже когда Радха улыбалась и играла с жеребцом. Сарасвати закрыла глаза, чтобы скрыть слёзы, но боль не исчезала. Это была её борьба с самим собой. Боль, которую она носила внутри. Боль, которая была одновременно и обидой, и бессилием, и проклятием её жизни.

***

— Радха! В свою комнату! Быстро! — голос Видии Басу прорезал вечер, как удар хлыста, перекрывая даже грохот салютов, рассыпавшихся над Калькуттой. Казалось, даже город замолк, затаившись в испуге. Металлический отзвук её ярости отдавался в стенах особняка, в колоннах, в лепнине потолка. Воздух в доме дрожал от напряжения.

Сарасвати стояла прямо, стараясь не сжаться от страха. Перед ней - мать, чьё лицо вспыхивало гневом. Столь холодная и выверенная обычно, сейчас она напоминала богиню кары, свершившуюся в человеческом облике. Радха молча исчезла за дверью, не оглянувшись. Как всегда - оставляя младшую одну перед бурей.

— Как вы смели сбежать с приёма?! — голос Видии уже не просто звучал — он бил. В её интонации было что-то унизительное, как будто она говорила с прислугой, не с дочерью.

— Я... мама... прости... — голос Сарасвати дрожал, как под струнами. — Сегодня запускали салюты с английской стороны города... Мы хотели посмотреть с крепости...

Каждое её слово звучало всё тише, тоньше, теряя силу в ответ на нарастающий гнев матери.

— Хотите опозорить весь род? Меня?! — последние слова прозвучали как приговор. Никакого «мы». Только она. Всегда она.

— Нет... мама... — Сарасвати чувствовала, как горло перехватывает, а ноги становятся ватными. Но хуже всего было осознание: всё это было уже не раз. Один и тот же спектакль. Одна и та же роль — та, где она всегда виновата.

И тут — словно вспышка. Звук, громче фейерверков. Стекло. Разбитое. Пощёчина — быстрая, тяжёлая, как молния. Сарасвати не успела отшатнуться. Щека мгновенно загорелась огнём, в глазах потемнело. Она отступила назад, пошатнулась, упала.

На секунду всё остановилось.

Она прижала ладонь к лицу. Тепло собственной крови или слез — не важно. В этот момент она впервые встретила взгляд матери снизу вверх, не с покорностью. В её глазах вспыхнул огонь. Там, где раньше было лишь молчаливое послушание, теперь тлело сопротивление.

— Ты являешься самым большим разочарованием в моей жизни. — сказала Видия тихо, почти спокойно. Но именно эта тишина была страшнее крика.

Сарасвати медленно поднялась на ноги. Она шаталась, но стояла. И не молчала.

— Почему ты так жестока ко мне? — выдохнула она, голос хрипел, рвался. — Чем я хуже Радхи? Почему ты меня так ненавидишь?

Слова вырывались с бо́лью, как будто её душа наконец разомкнула цепи, сдерживавшие её годами. Это были не просто вопросы. Это был крик - не ребёнка, а уже женщины, требующей правды.

Видия даже не дрогнула.

— Ты — не она. Она — первая. Она — наследница.

И в этот момент всё стало ясно. Никаких больше иллюзий. Все её старания — тщетны. Вздох, стремление, взгляд, похвала — всё было обращено к Радхе. Сарасвати могла бы выучить язык врага, сыграть симфонию без единой фальшивой ноты, сесть на лошадь и покорить крепость - и всё равно быть второй.

Внутри что-то оборвалось. Что-то старое, долгое, тёмное - лопнуло, как туго натянутая струна.

И впервые за все годы она не почувствовала вины. Не почувствовала желания оправдываться. Впервые в жизни она посмотрела на мать - не как на недосягаемое существо, не как на образ, которому нужно соответствовать. Она увидела женщину, чья жестокость перестала быть божественной. И это отвращало.

Сарасвати больше не хотела быть ею.

Она ушла не громко, не демонстративно. Но с каждым шагом её спина распрямлялась. Боль на щеке пульсировала, но внутри наконец рождалось нечто новое. Страх, конечно, всё ещё жил в ней. Но теперь рядом с ним шло осознание себя.

И было только одно: не быть больше чьей-то тенью.

***

— Радха! В свою комнату! Немедленно! — голос Видии Басу разнёсся по дому, как удар храмового гонга. Его услышали все — от слуг во внутреннем дворе до бабушки, мирно дремавшей в молитвенной комнате.

Радха, обычно уверенная, почти дерзкая, побледнела. Её губы дрогнули, будто от ледяного ветра, но она молча повернулась и ушла. Пышные складки её шёлкового сари исчезли за дверью, оставив после себя тяжёлую тишину и жасминовый след духов.

Видия стояла посреди зала, как статуя правосудия, только вместо весов - обжигающий взгляд, вместо меча - приговор, уже готовый сорваться с губ.

Её глаза медленно обернулись к Сарасвати, стоявшей у колонны. Молодая, изящная, с глазами, полными тревоги и вины, которую она не совершала.

— Ты знала.

Голос был тихий. Опасно тихий. Тот, после которого следует буря.

Сарасвати сжала руки в кулаки.

— Я...

— Молчать. — отрезала Видия. — Ты знала, что Радха встречается с этим... этим выродком из семьи Дубей. И ты молчала. Ты прикрывала её. Ты позволила этому случиться.

— Я... не знала, мама. Только догадывалась. Она ничего не говорила мне...

— Хватит. Ты - её сестра. Ты должна была видеть. Ты должна была остановить. А ты - покрывала её. Потворствовала ей. Скрывала от меня. Ты - предательница.

Сарасвати побледнела. Вены на висках били, сердце стучало, как в колокол.

— Мама... я - не виновата. Это Радха. Это её выбор. Почему вы...

— Потому что она - моя старшая дочь. А ты - моя тень. И ты должна была быть её отражением, её совестью, её охраной. Не немой куклой на её фоне.

Сарасвати сжалась, как под ударом плети.

Эти слова были хуже любой пощёчины.

— Ты позволила ей разрушить наш род. Нашу честь. Ты даже не удосужилась мне сказать. Доверие, Сарасвати, разрушается с молчания. И ты разрушила его.

Слёзы подступили к глазам, но она их не выпустила.

Она стояла, будто вкопанная, чувствовала, как внутри поднимается нечто новое — не страх, не жалость к себе, а горькая, медленная решимость.

— Я больше не буду вашей тенью, мама. — прошептала она. — Вы не любили меня никогда. Мне надоело быть виноватой за чужие грехи.

Видия вздрогнула. Её лицо исказилось от злости? От удивления? Может быть, от страха впервые потерять контроль.

Но Сарасвати уже отвернулась и пошла прочь. Медленно, с прямой спиной. И в этом шаге, лёгком и решительном, начиналась новая глава её взросления.

Но внутри было тихо. Впервые за много лет.

Сарасвати Басу перестала быть дочерью Видии. Она стала сама собой. По крайней мере, она так она думала.