Равенство
Понятия равенства и братства кажутся нам само собой разумеющимся выражением человеческой природы. Эта самоочевидность растет из того же корня, что и патриотизм — из инстинкта самосохранения. Корни равенства тоже в пещерной эпохе, когда все жили единым племенем. Чтобы выжить, нужно было заботиться друг о друге как о самом себе.
Пещерная эпоха была подобна пустыне с редкими оазисами, где концентрировалась жизнь. Вокруг была смерть. Ситуация диктовала правила игры — равенство и братство. Но эти понятия касались только тех, кого человек считал продолжением себя — людей своего племени. На членов других племен никогда не смотрели как на продолжение себя. Чужие были не равными братьями и сестрами, а врагами, добычей, питанием и так далее.
Равенство несло пользу каждому члену племени. Братство было подобно одеялу, которое всех накрывало, и под ним всем было тепло. Общество росло, и вместе с ним растягивалось понятие равенства (представим у одеяла-равенства резиновые качества). Чем больше оно растягивалось, тем тоньше становилось. Пока не исчезло.
С равенством произошло то же самое, что с демократией. Пока ее принцип был на малых коллективах, все было идеально — жители одной деревни выбирали себе власть из односельчан. Когда выборный принцип перенесли на многомиллионную массу, выбор физически стал невозможен. Так демократия стала инструментом манипуляции массой.
Похожая история произошло с равенством и братством. Человек может быть максимально лоялен к узкому кругу лиц. Чем больше круг, тем меньше лояльности — равенства и братства. Равенство вслед за демократией тоже превратилось в манипуляцию.
Сегодня успешные борцы за равенство не помышляют считать себя равных тем, к кому обращаются. Не потому что они такие сволочи двуличные, а потому что у социума есть такие же непреложные законы, как и у физики. Кто понимает законы, тот строит свою жизнь сообразно им. Кто не понимает, тот строит свою жизнь с ориентиром на абстракции, придуманные для него тем, кто понимает. По сути, новый тип каннибализма с той разницей, что одни люди едят не плоть других людей, а их ресурсы, силы и время.
Сошлись два фактора: социум увеличился до размера, когда физически невозможно всех считать равными себе, плюс кардинально изменилась среда. Сегодня планета — это сплошной оазис с вкраплениями необжитых участков. Изгнать из общества невозможно, так как некуда изгонять. Максимум, можно изолировать неугодного члена. Зачем социум это делает — никто понятие не имеет. Но осмысливать ситуацию в философском смысле не принято. Принято действовать по инерции, руководствуясь девизом «Так принято».
Всякая жизнь стремится к благу. С изменением условий это стремление никуда не делось. Раньше люди достигали своего блага, исходя из того, что все окружающие братья и сестры. Теперь достигают блага через говорение слов про равенство и справедливость.
Чтобы увидеть цену этих благообразных слов, рассмотрим одну из острых проблем современности — очередь за донорскими органами, поступающими от разных катастроф. Кто имеет деньги и власть, получают необходимые для пересадки органы намного быстрее, чем их товарищи по несчастью, у которых нет ни того, ни другого.
Последние возмущены и требуют равенства. В этот момент они искренне уверены, что ими движет простое и понятное человеческое чувство — справедливость. Люди сокрушаются, благочестиво возмущаясь, куда мир катится. А ведь раньше не так было... И глаза в пол опускают, сокрушенно покачивая головой... Нет в мире правды...
Представим высшую силу, которая услышала их возмущение и установила равенство на практике. Теперь все, вне зависимости от положения, стоят в очереди, и ни у кого нет возможности нарушить установленный порядок. Казалось бы, вот оно, равенство — радуйтесь. Кажется, жаждущие справедливости люди должны быть довольны...
Но нет, реакция благочестивых людей на такой результат будет резко отрицательная. Потому что в результате всеобщего равенства в очереди оказались люди из стран третьего мира. Они и не подозревали, что есть возможность получать донорские органы и дальше жить. Они просто умирали, А тут оказывается, такие дела...
Как следствие, очередь резко выросла. Все искатели равенства резко отодвинулись назад. Естественно, их реакция на такой результат отрицательная. Их реальной целью было не равенство, а достижение своего блага через разговоры о равенстве.
Слова о равенстве были чем-то вроде лопаты, которой собираются выкопать клад. Сама по себе лопата не нужна. Если лопата не приближает к цели, она не нужна. Если же она еще и удаляет от цели, она понимается вредным элементом.
Точно так же и равенство, оно нужно, если хотя бы в теории приближает к цели. Если не приближает, оно никому не нужно. Если же еще и отдаляет от цели, оно не просто не нужно — оно вредно. Борцы за справедливость — это всегда борцы за свое благо.
Уличенные борцы корректируют понятие справедливости. Они говорят, что у людей третьего мира нет права стоять в общей очереди. Почему же? Потому что сами виноваты, что не развили технический прогресс и экономику. И из-за их лени и невежества нормальные люди не должны страдать.
Крайне сомнительное утверждение. Особенно с учетом того, что нормальные люди веками эксплуатировали свои колонии, и когда они им стали не нужны, избавились от них через нехитрую технологию под названием «борьба за независимость».
Так на свет появится теория, что все равны, но некоторые равнее. Подлинное равенство и настоящая справедливость — когда в очереди стоят люди только западного мира. А люди второго и третьего мира пусть у себя дома в очереди стоят.
Но разве теория гуманизма, которую западные люди позиционируют святой истиной. подразумевает что-то подобное? Разве там есть хотя бы намек, что западные люди выше других людей? Гитлер пытался поднять эту идею, но ее отвергли. Так в чем же дело?
Дело в том, что равенство — понятие литературное. Дальше лозунгов эта книжная дама не ходит. Идеи Гитлера западный социум отверг не потому, что они неприемлемые, а потому что их неприемлемо открыто говорить. Эти идеи предназначено для разговоров за закрытыми дверями. Идея равенства в реальной жизни — эвфемизм идеи неравенства.
«Люди, требующие равенства, всегда имеют в виду увеличение своей покупательной способности. Поддерживая принцип равенства как политический постулат, никто не желает делиться собственным доходом с теми, кто имеет меньше них. Когда американский наемный рабочий говорит о равенстве, он подразумевает, что дивиденды акционеров следует отдать ему. Он не имеет в виду сокращение своего дохода в пользу тех 95 % населения Земли, чей доход ниже его» (Людвиг фон Мизес, «Человеческая деятельность»).
Равенство в потреблении чего-либо возможно при абсолютном изобилии. Например, все потребляют воздух или информацию из интернета на равных — они в изобилии. В отношении ограниченных сущностей даже в теории невозможно установить равенство.
Если на сотню смертельно больных есть десять таблеток, которые могут спасти жизнь ровно десяти пациентам, часть таблетки не работает, в этой ситуации два варианта: или 10 живых и 90 мертвых, или 100 мертвых. Первый вариант эволюционный, живой и настоящий — выживут сильнейшие. Второй вариант надуманный и нереальный — он велит поколоть таблетки на части и разделить на всех, что означает смерть для всех.
Достоевский словами Раскольникова выводит циничную правду жизни: «Люди по закону природы разделяются на два разряда: на низший (обыкновенных) то есть, так сказать, на материал, служащий единственно для зарождения себе подобных, и собственно на людей, то есть имеющих дар или талант сказать в среде своей новое слово».
Советский писатель Потому что «Человек человеку... как бы это получше выразиться — табула раса. Иначе говоря — все, что угодно. В зависимости от стечения обстоятельств».
Идея равенства неприменима к реальной жизни по объективным причинам. Как говорил один французский политик, сын ближе племянника; племянник ближе знакомого; знакомый ближе незнакомого; незнакомый француз ближе незнакомца чужой культуры.
Политические конкуренты обвиняют его за это в фашизме. Допустим, это так. Если говорить такое плохо, реализовывать сказанное еще хуже. Смотрим, чем руководствуются обличители в жизни и видим: о своих детях они заботятся больше, чем о чужих. Фашисты.
Пока все хорошо, все друг другу улыбаются, все вежливы и учтивы. Свои почти не отличаются от чужих. Все в такой ситуации стараются ориентироваться на абстрактную справедливость. Но ровно до тех пор, пока это не ущемляет их блага, или ущемляет ровно настолько, насколько дает взамен другое благо — образ справедливого человека. Но стоит возникнуть дефициту жизненных благ, как образ справедливого человека забывается. На первый план выходит образ живого человека. О справедливости и равенстве забывают начисто. О спасении думают теперь. Справедливость — развлечение сытых.
Если тонет ваш и чужой ребенок, и спасти можно только одного, вам в голову не придет спасать чужого. Если свой спасается только за счет чужого, будете за счет чужого. Если окажетесь в ситуации, когда нужно умереть вам или соседу, и иного варианта нет, а решение зависит от вас, вы сделаете правильный выбор. Не потому что вы такой-сякой жестокосердный, эгоистичный человек, а потому что всякая жизнь стремится к благу.
Желание быть хорошим для своих, а к чужим по ситуации, — продукт эволюции. Она требует быть к чужим не хорошим, а умным, сильным и хитрым. Побеждает тот, кто переговорит, перехитрит и, в крайнем случае, перестреляет чужих и защитит своих. Чтобы свои волки волчихи и волчата жили, чужие зайцы зайчихи и зайчата должны умирать.
Кто применяет к чужим мерку, предназначенную для своих, тот усиливает чужих и ослабляет своих. Кто спасает чужих в ущерб своим, тот выглядит предателем в глазах и своих, и чужих. Есть только один способ не оказаться предателем и обрести внутреннюю уверенность: быть для своих своим, для чужих чужим. Все остальное от лукавого.
Разные жизни могли бы мирно соседствовать и не питаться смертью друг друга, умей они кушать энергию солнца и эфир. Но такой тип питания невозможен, наш мир наполнен жизнью, ориентированной на принцип «или, ешь ты, или едят тебя».
Идея всеобщего братства — извращение сути бытия. Признак жизни — неравенство. Признак смерти — равенство. Члены живого организма не равны между собой — сердце значительней глаза, а глаз пальца. Если встанет выбор между сердцем и глазом (или глазом и пальцем), ответ очевиден. Равенство наступает только в мертвом организме. Сердце трупа нисколько не ценнее глаза или пальца. Все мертвые равны. Все живые не равны.
Смерть и жизнь демонстрируют единство противоположностей. Без верха нет низа. Без левой стороны нет правой. Без смерти нет жизни. Всякий организм живет благодаря тому, что другие организмы умирают. Если никто не будет умирать, никто не будет жить.
Кажется, какое ужасное лицемерие и двойная мораль — фу... Но такая реакция — признак человека, выросшего на классической литературе, установившей в него шаблоны, не имеющие ничего общего с реальностью. Если он отодвинет свои шаблоны, то увидит, что волк не может с одной меркой подходить к волчатам и зайчатам, равно как и заяц. Чужого всегда держат в статусе потенциального питания, инструмента и средства.
Если зайцы и волки будут руководствоваться в жизни принципами серии: «Относись к другим как к самому себе»; «не делать другому то, чего не хочешь себе» и прочими благочестивыми абстракциями, жизнь станет невозможна. Если волк не будет делать зайцу то, чего не хочет себе, он умрет. Зайцы невероятно расплодятся, сожрут всю траву, нарушат баланс, и тоже умрут. Если же они окажутся такими же пацифистами, как волк, и не будут делать с морковкой то, чего не хотят себе — еще быстрее умрут.
Реализация красивых лозунгов ведет к некрасивым последствиям — уничтожает и волков, и зайцев. Как ни крути, а чтобы волки и зайцы были живы, они должны соответствовать своей природе и жить по принципу «Кто не спрятался, я не виноват».
Абсолютное равенство царит в городе мертвых — на кладбище. Следующий уровень равенства среди рабов. «Все рабы и в рабстве равны». (Достоевский «Бесы»). Живые люди со своими индивидуальностями в теории не равны, потому что цветут сто цветов. Что позволено Юпитеру, не позволено быку. Что позволено своему, не позволено чужому.
Чтобы дети не нарвались на проблемы, мы учим их отличать своих от чужих. «Дядя на улице чужой, — наставляем мы ребенка, — не считай его своим, что бы он ни сказал и как бы благообразно ни выглядел». Наука, которой мы учим детей, нужна нам самим.
Культ всеобщего равенства на практике создает еще большее неравенство, чем в естественных условиях. Самую большую выгоду от пропаганды всеобщего равенства и братства получают те, кому даже во сне не приснится считать равными себе всех. В XIX веке лорд Пальмерстон сказал: «У Англии нет постоянных врагов и друзей. У Англии есть постоянные интересы. Наш долг — защищать эти интересы». Каким образом защищать, с помощью пушек или лозунгов о равенстве — это уже детали. Главное — защищать.
Двойная мораль не порок, а норма и правда жизни. Проявляется она в экстремальных условиях. Свой в этих условиях всегда прав, а чужой всегда не прав. Не важно, что сделал свой и чужой. Деяние оценивается не с позиции что сделано, а из позиции кто сделал. Если свой и чужой сделали одно и то же, свой будет прав, а чужой неправ. Кто пытается взять за ориентир некие абсолютные ценности, тот потенциально чье-то питание.
Призыв делить мир на своих и чужих и ко всем подходить с соответствующей шкалой звучит цинично и некрасиво. Хочется сказать, а как же справедливость? Если ягненок из басни доказал волку свою невиновность, но волк, исчерпав аргументы и устав спорить, сказал: «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать», и съел ягненка. Это же неправильно. Но нет, все правильно. Ничего личного. Просто ягненок был чужим, а волк хотел есть. Справедливость для ягнят заключается в избегании встреч с волками.
Корни такого извращенного понятия, как абсолютное равенство родом из эпохи, когда считалось, что идеал, во-первых, есть; во-вторых, достижим. С крахом идеи идеала следом должны посыпаться опиравшиеся на него догмы.
В мире без идеала для всеобщей и абсолютной справедливости и равенства места нет. Можно сказать, что все равно в человеческом сердце будут жить эти понятия. Да, еще некоторое время будут. Но недолго. И исключительно в формате, к которому побудят.
Можно снять жалостливый фильм, как страдают бедные волчата из-за того, что жирный заяц подло обманул их любимого папу, запутал следы и убежал. Теперь им нечего есть, не на ком тренировать охотничьи инстинкты. Они обречены и умирают с голоду. А жирный заяц со своими противными детьми мерзко хихикает над волчьей бедой. При таких акцентах можно не сомневаться, симпатии почтенной публики будут на стороне благородных сильных волков. А зайцы... В сердце будет биться только одна мысль: мерзкие зайцы, как мерзко быть зайцем, как низко и подло. Правильно, что их волки едят.
Можно снять такой же сюжет, но акценты расставить иначе. Показать милых зайчат, в теплом семейном кругу радующихся, как их папа-заяц убежал от злого волка. А волка с волчатами показать в отвратительном свете, чтобы хотелось сказать: «Так вам и надо». И почтенная публика перейдет на сторону тихих скромных зайчиков, которые никого не обижают, морковку кушают и мирно играют. А волки... В сердце будет биться мысль, что как эти кровожадные твари с красными глазами отвратительны. Как мерзко быть волком, низко и подло. Правильно, что их охотники с вертолетов отстреливают.
Публика дура. Ее к чему угодно можно внушить симпатию и антипатию. И потом вести ее куда угодно. Для нее не существует объективной ситуации. Чью люди примут сторону, зависит не от людей и не от волчат и зайчат, а от режиссера. Под каким углом он предложит смотреть на ситуацию, под таким масса и будет ее оценивать.
Гоббс сказал: «Человек человеку волк». Спиноза сказал: «Человек человеку Бог». Но реально «человек человеку — по ситуации». Все остальное — инструменты и технологии, нацеленные связать чужого идеей равенства, чтобы не дергался, когда его будут есть.
Государство усердно культивирует на своих подданных идею равенства и братства с идеей патриотизма. Это необходимо для сохранения конструкции. Социум, обработанный такой пропагандой, более просто ставится на службу интересам государства и власти.