Государство
Возможно, кому-то приведенных аргументов недостаточно, и он все равно полагает, что задача может быть решена усилиями какого-то развитого государства. Чтобы избежать напрасных интеллектуальных, временных и материальных трат, покажу с другого ракурса, почему задача преодоления смерти не имеет решения в рамках одного государства.
Начну с того, что на планете более двухсот государств. И ни одно из них не ставит цели победить смерть. И это при том, что все его граждане, в том числе и правители смертны. Проблема не вызывает сомнений, но все государства игнорируют ее. Если бы так вели себя некоторые государства, это объяснялось бы индивидуальными особенностями. Но если все игнорируют, значит, проблема имеет системный характер.
Если все зайцы, не сговариваясь, не едят мясо, объясняется это единодушие тем, что такая пища противоречит их природе. Если все государства, не сговариваясь, отказываются видеть проблему, объяснить такое единодушие можно только природой государства и власти. Осталось понять, что это за природа и можно ли на нее повлиять.
Для начала уловим природу государства. В первую очередь это небиологическая форма жизни. Всякая жизнь стремится к благу. Все остальное ею понимается материалом или инструментом. На фундаментальном уровне это стремление выражается в сохранении самого себя. Достигается это через силу. Чем государство сильнее, тем выше его шансы не быть съеденным, сохранить и защитить себя. Слабых отфильтровывает эволюция.
Если смотреть в самую суть, государство имеет природу плесени. Планета подобна огромному валуну, покрытому разными видам плесени — государствами. Каждая напирает на соседнюю, что порождает напряжение — систему сдержек и противовесов.
У любой страны, от самой сильной США до самой слабой Бурунди, есть потенциал расползтись на весь мир, но он упирается в потенциал соседа. Если бы ситуация была неизменной, государство, имеющее конкурентное преимущество для данной ситуации, расползлось бы на всю планету. Но так как мир постоянно развивается, ситуация меняется.
В новых условиях вчерашнее преимущество или вовсе исчезает, или превращается в отягощение. Это позволяет выходить на историческую сцену странам, имеющим качества, бывшие отягощением, а в новых условиях ставшие конкурентным преимуществом.
Ситуация, как если бы покрывающая валун плесень имела разную природу и, как следствие, разную активность в разных условиях. Например, одна устойчива к холоду, а у другой высокая активность в тепле, у третьей приоритет при повышенной влажности. Меняются температура, влажность и прочие факторы, и следом — рисунок валуна.
Противостояние государств-плесеней образует напряжение системы в целом. Это напряжение вечное и неослабевающее. Кто не выдерживает напряжения, сдувается или рвется, тот перестает существовать. Теперь это питание, которое поглощают победители.
Мир подобен комнате, набитой воздушными шариками. Если в одном шарике давление понижается, а в соседних растет, сдувающийся шарик начнут сминать соседи. Законы политической физики действуют так же неумолимо, как законы природы.
Когда в бизнесе одна фирма поглощает другую, победитель говорит — ничего личного, просто бизнес. Когда одна плесень поглощает другую, она тоже говорит своей жертве — ничего личного, просто природа. Когда одно государство подчиняет другое, оно как бы тоже говорит своей жертве — ничего личного, просто политика. Так же говорит и гражданам, которых иногда убивает — ничего личного, просто мне нужно быть сильным.
Люди и народы для государства есть то же самое, что для нас наши клетки и органы. Как вы в своих решениях ориентируется на благо всего организма, а не его отдельных клеток и органов, та и государство. Если для блага организма надо уничтожить часть невинных клеток, добром для вас будет их уничтожение. Если требуется оберегать преступные клетки, добром будет их сохранение. Всякая жизнь определяет понятия добра и зла по принципу «что помогает достигнуть моих целей, то добро; что препятствует достижению моих целей, то зло». Никаких других критериев добра и зла не существует.
Как писал Ленин: «Нравственно все, что полезно делу революции». Соответственно, безнравственно все, что вредно революции. Руссо писал: «В чём я вижу добро — то и есть добро, а в чём вижу зло — то зло». Аналогично и с государством: нравственно для него все, что усиливает его. Безнравственно для всякой формы жизни все, что ослабляет ее.
Не важно, что ослабляет государство. Важно, что всякое ослабление воспринимается им как зло, без учета природы самого действия. Можно провести параллель с вами — не важно, как выглядит то, в результате чего вы болеете. Пусть это будут самые милые котята. Важно, что если от контакта с ними у вас может сердце остановиться, они для вас зло. А мерзкие черви, если от контакта с ними вы молодеете и здоровеете, для вас добро.
Аналогично и государство, если окажется, что смерть маленьких детей волшебным образом увеличивает его силу, сильными станут те, кто поставит убийство детей на поток. Под это дело сочинят теорию, оправдывающую эти деяния. Потом пойдут дальше, от оправдания перейдут к полезности и богоугодности этого дела. У кого рука не поднялась на такое дело, тех сильные соседи раздавят. Ничего личного, просто законы бытия.
США создает для граждан комфортные условия, а Северная Корея дискомфортные не потому, что американская власть добрая, а северокорейская злая. Просто у США такая модель, что в процессе стремления к силе возникает побочный эффект: материальное благосостояние и свобода населения. У Северной Кореи другая модель. Если эта красная монархия даст своему народу часть от американского уровня свободы, она сразу рухнет.
Если звезды так сложатся, что США будут наращивать силу через ущемление прав и свобод своих граждан, а у Северной Кореи начнет стремительно расти мощь через расширение прав и свобод, США начнет ущемлять права, а Северная Корея расширять. Как это будет выглядеть — вопрос технический. Масса — очень мягкий материал.
Советская власть собрала заметную интеллигенцию царских времен на пароход, и за границу выслала. Троцкий сказал Горькому о «философском пароходе»: «Мы этих людей выслали потому, что расстрелять их не было повода, а терпеть их было невозможно».
Лютер сказал, что Бог наказывает людей без их вины и прощает без их заслуг. Точно так же и государство, оно возвышает или угнетает людей не по их заслугам, а заглушает через это опасные для него институты и тенденций, и активирует полезные. Стоит ему опустить масштаб и ориентироваться на понятие справедливости в масштабе личности, как оно уподобится генералу, мыслящему в масштабе мамы солдата. Если ситуация сложится так, что спасти армию от верной гибели можно только через принесение части в жертву (послать на верную смерть несколько полков), а генерал будет исходить из того, что невинных нельзя посылать на смерть, погибнут все — и армия, и население.
Армия ориентирована на победу, а не на сохранение жизни солдат. Оставшиеся в живых солдаты — бонус, но не цель. Это определяет логику мышления полководцев. Если для полководца сохранение солдат — цель, это солдатская мать, а не полководец.
Открыто говорить эти вещи не принято, потому что такая правда усложнит достижение цели. Всякая система ищет простые решения. Если самый эффектный способ арестовать человека — не говорить ему, что его арестовывают, а сказать, что нужно на пять минут зайти в отделение полиции подписать что-то, человека арестовывают по этой технологии. Его не нужно конвоировать, он сам придет за забор, где его и арестуют.
Государственная власть похожа на хищника — заинтересована не обнаруживать своей цели. Не потому что ей будет стыдно, если вдруг откроется, что её подлинная цель не совпадает с ее словами на трибуне. У власти нет понятия «стыд». Просто если истинные цели прикрыты красивыми словами, эффективнее и проще дается результат. Все живое ищет самый короткий эффективный и простой путь к своему благу.
Правильно оценить действие можно только с масштаба цели, ради которой оно было совершено. Этот момент отлично уловлен в монологе чекиста времен репрессий Сталина: «Сплошь вредительство: с тракторами, комбайнами, молотилками, жатками — всюду вредительство. Так ли это? Нарочно ломают? Кто ломает? Колхозники? Зачем? И получается: нет у нас другого выхода. Наш мужик столетиями знал только одну технику — топор, а мы его на трактор, на комбайн, на автомобиль, он их ломает от неумения, от незнания, от технической и всякой иной неграмотности. Что же нам делать? Ждать, пока деревня станет технически грамотной, преодолеет свою вековую отсталость, пока мужик изменит свой веками сложившийся характер? А пока пусть ломают трактора, комбайны, автомашины, пусть на этом учатся? Обречь нашу технику на слом, на уничтожение мы не можем, слишком большой кровью она нам досталась. И ждать мы тоже не можем — капиталистические страны нас задушат. У нас есть только одно средство, тяжелое, но единственное — страх. Страх воплощен в слове «вредитель». Сломал трактор, значит, ты вредитель, получай десять лет! И за косилку, и за молотилку тоже десять. Вот тут-то мужик и задумывается, тут-то он и чешет затылок, трясется над трактором, ставит бутылку мало-мало знающему человеку — покажи, помоги, выручи» (Рыбаков, «Дети Арбата»).
И в продолжение из того же романа: «... нет, господа, что бы вы ни толковали, а мать святая гильотина хорошая вещь». По сути, репрессии суть социальный скальпель. Если его нет, а у общества случилась гангрена, погибнет не часть, а целое.
У сталинских репрессий есть масса рациональных объяснений. Одно из них: какая в стране победившего пролетариата царила атмосфера? Лозунги про свободу, равенство и братство. Что теперь господ нет, и народ сам себе господин. Это привело к тому, что никто не имел права отдавать приказы другому. Рабочий мог послать куда подальше любого, и это вменялось ему не в проступок и хулиганство, а в доблесть, честь и свободу.
О том, как чувствовали себя пролетарии, как вели себя, и какую атмосферу создавало это поведение в стране победившей революции, говорят, например, «Несвоевременные письма» Горького: «...если рабочий говорит: Я пролетарий! — тем же отвратительным тоном человека касты, каким дворянин говорит: Я дворянин! надо этого рабочего нещадно осмеять». Оказалось, что осмеяние не берет пролетариат. Нужны меры покруче.
Когда в римской армии падала дисциплина или солдаты проявляли трусость на поле боя, ей устраивали децимацию — каждого десятого казнили, без учета его вины или подвигов. Зачастую бывало так, что жребий падал на того, кто храбро сражался, а кто трусил, тот оставался жив. Это было кровавое и несправедливое с обыденных понятий средство. Но оно было эффективное, и потому римская армия была самой дееспособной.
Когда в пролетарском государстве дисциплина упала ниже возможного, стране грозил хаос. Чтобы удержать страну от развала, требовалось восстановить управляемость. Сталин устроил социуму кровавую баню — децимацию в масштабах страны.
С обывательского масштаба всякая децимация есть ужасное бесчеловечное действие. Допустим. Но тогда сторонники человеколюбия должны без эмоций, ровно и рационально изложить свой план выходы. Что нужно было делать в той ситуации для восстановления управляемости социума? Стыдить пролетариев? Их это не берет. Что еще?
Если кто скажет, что нужно делать что угодно, но только не это, пусть для него это будет сигналом, что подобные темы — не его масштаб. Самое умное — вообще не высказываться на эту тему. Потому что есть ситуации, выйти из которых можно только или через ужасное действие, или очень ужасное. Когда социум, попавшую в капкан, должен или сам себе ногу отгрызть, чтобы освободиться, или его прикончит хозяин капкана.
Если смотреть на ситуацию не с бытового, а государственного масштаба, осуждать такие действия невозможно. Чтобы спасти толпу от самой себя, чтобы люди не подавили друг друга, иногда приносят в жертву случайных, ни в чем невинных людей. По этому поводу можно сказать много слов возмущения, но если смотреть на ситуацию объективно, без эмоций, будет очевидно, что если этого не делать, невинных жертв будет еще больше.
Итак, мы выяснили, что государству абсолютно наплевать на людей. Когда оно в лице своих представителей говорит с трибуны, что хочет народу счастья, оно делает это не потому что имеет такую цель, а потому что это оптимальный способ побудить массу двигаться нужным курсом. Если бы хорошая работа пищеварения требовала от вас говорения слов о благе микробов, населяющих ваш кишечник, вы бы говорили. Но вами бы двигала забота о себе, а не о благе микробов.
Государство как институт по своей природе не может быть ориентировано на благо народа, как ошибочно полагают всякого рода правозащитники. У него есть только один шанс не быть раздавленным соседями— ориентироваться на увеличение своей мощи. Все остальное — технологии достижения этой цели. В том числе и счастье населения.
Теперь с этих позиций рассмотрим вероятность того, что государство возьмется за преодоление смерти. Представим государство птицефабрикой, а людей курицами. И вот одна птицеферма решила перенаправить свой ресурс с конкурентной борьбы на рынке на преодоление куриной смерти. И это при том, что мясо и яйца бессмертных кур ничем не отличаются от смертных кур. А другие птицефермы расходуют свой ресурс традиционным курсом. Нужно ли доказывать, что птицеферма, решившая преодолеть куриную смерть, будет раздавлена своими коллегами-конкурентами? Не нужно. И так ясно.
Аналогичная судьба ждет государство, перенаправившее свой ресурс с укрепления на международной арене на преодоление смерти, тогда как остальные продолжают идти в традиционном направлении. Особенно с учетом того, что получаемый государством со смертных людей ресурс ничем не будет отличаться от ресурса с бессмертных людей. Плюс нужно учитывать, что государственная модель проектировалась под смертных людей. Если они перестанут умирать, резко вырастет социальная нагрузка на него в виде пенсионных выплат. Обнаружится еще куча проблем. Все это ослабит государство бессмертных. В итоге его уничтожат традиционные страны. Какой же смысл ему преодолевать смерть?
Если видеть в государстве не просто небиологическую форму жизни, но и разумную, я не нахожу у него ни одного мотива взяться за решение задачи. Зато вижу массу мотивов не делать этого и всячески этому сопротивляться. Такое понимание отвечает, почему на планете нет ни одного государства, кто серьезно подошел бы к этой задаче.
Любая форма жизни обязана соответствовать среде. Если она отклоняется от этого правила, среда ее уничтожает. В природе нет ни одного исключения. Динозавры исчезли из-за несоответствия среде. Достижение бессмертия революционными темпами требует от государства перестать соответствовать среде, что означает гарантированную гибель. Это причина, по которой ни одно государство никогда не поставит цели победить смерть.