Недоумение
Обзор показал: общество в целом и каждый человек в частности игнорируют смерть не из объективных разумных причин, а потому что система устроена так, что культивирует в нас установки исключительно потребительского типа. Все другие темы блокируются, чтобы интеллектуальные ресурсы шли только в нужном системе направлении.
При этом все люди признают проблему. Все не против жить сколько хочется, и если умирать, то по своей воле. Но стоит позвать их решать задачу, они впадают в транс. Как бы садятся в позу лотоса и поют мантры: не-нами-смерть-заведена-не-нам-ее-и-отменять; наши-предки-умирали-и-мы-будем-умирать; живем-один-раз-живи-здесь-и-сейчас.
Что это? Может, те же силы, что заставляют животных совершать самоубийства? Китов они заставляют выбрасываться на берег, а птиц всей стаей падать на скалы. И эти же силы, возможно, блокируют у человечества реакцию на осознанную опасность.
В поисках ответа, почему люди не реагируют на осознанную опасность, исхожу из того, что человек состоит из совокупности многих качеств. Одни качества имеют право ставить задачи. У других нет таких прав, есть только обязанность искать решение. Как в армии, у штаба есть право ставить цели и отдавать приказы, у боевых частей есть лишь обязанность исполнять приказы. У человека в роли штаба выступают инстинкты и шаблоны. Только они имеют право ставить цели. В роли боевых частей выступают разум и туловище. У них нет права ставить цели. У них есть обязательство достигать целей.
Если с утверждением тела в статусе исполнителя все согласятся, то на определение разума в эту категорию многие возразят. Они скажу, что разум как раз и ставит человеку цели. Мы сначала думаем, потом действуем. Но смотрите на тему глубже. Действительно, разум думает. Но над чем? Над эффективным достижением поставленной ему цели. Сам он целей не ставит. Он абсолютный исполнитель, как солдат. Думает только в рамках цели.
Например, мужчина хочет денег, секса, популярности или мести обидчику, не важно. Важно, что ни одна из целей не исходит от разума. Все желания рождены инстинктами и подсознательными шаблонами. Разум лишь привлекается для достижения этих целей.
Женщина хочет наряды, замуж, ребенка и «вить гнездо». Зачем ей это нужно, она не знает (если не считать знанием, что так надо, так принято, так все делают). Все ее цели исходят не от разума, а от инстинктов и подсознательных шаблонов. Разум привлекается с одной целью — найти способ насытить желания, достигнуть поставленных ему целей.
Мозг не самостоятельный. Он обслуживает ХОЧУ. Понимая убийственность приказа, он не может его отменить. Он будет его исполнять. Например, человек в больнице после операции под строгим запретом курить. Но ему хочется. Желание приказывает разуму достать сигареты. Разум понимает самоубийственность приказа, но у него нет полномочий отменить его. Он обязан исполнять приказ. И потому берется за решение задачи.
В течении многих лет я глубоко ошибался, полагая разум силой, определяющей направление усилий. Из этого вытекало, если до людей донести информацию, и они ее признают, дальше начнется действие. Но на практике дело дальше согласия не шло.
Люди признавали, что да, неплохо быть молодым и жить сколько хочешь. Но чтобы взяться за реализацию этого «не плохо» — тут полный тупик. Все соглашаются, и вы в том числе, уважаемый читатель, что цель стоит того, чтобы постараться, но текущие дела вы найдете важнее, и перехода от слов к делу не будет. «Что без «старания» не обойдешься — это одинаково сознавалось всеми; но всякому казалось не в пример удобнее, чтоб за него «старался» кто-нибудь другой» (Салтыков-Щедрин, «История одного города»).
Это всегда было похоже на объяснение ожиревшему человеку, ведущему нездоровый образ жизни, что ему жизненно важно меньше есть фастфуда и больше двигаться. Его разум все понимал, со всем соглашался, и шел рассказал это своему хозяину, лежащему на диване перед телевизором и поглощающему чипсы. Тот все выслушивал, все понимал, со всем соглашался. Потом обнаруживал, что у него чипсы кончились, и приказывал разуму найти денег и еще купить чипсов. И разум, зная о вреде такой еды, шел исполнять приказ.
В исключительных случаях, когда «хочу» совсем не лезет ни в какие ворота, разум в отчаянии бежит за помощью к воле. Только она способна заблокировать хочу. И то при условии, что сильная. Слабая воля в противостоянии сильному хочу проигрывает.
Осознание проблемы не имеет значения. Все решают инстинкты и шаблоны, потому что они порождают великое ХОЧУ. Разум его не порождает. А без «хочу» нет действия. так что понимание разума не имеет никакого практического значения.
В одних случаях люди защищаются от надвигающейся на них смерти, а в других ее игнорируют, потому что в одном случае у людей возникает страх, а в другом нет. Если страх есть, возникает желание избежать ситуации. Если страха нет, желания не возникает.
Эмоции включаются от чего угодно, но только не от осознания опасности. Например, от названия опасности. Если она названа онкологией, у людей включается страх, и они активируются. Если опасность названа естественной смертью, у них нуль реакции.
Чтобы уловить весь абсурд ситуации, представьте: люди страшно боятся, если на их дом сбросят бомбу с самолета. Но если точно бомбу с той же целью везет вертолет, они ни капельки не боятся. Едва люди услышат звук летящего бомбардировщика, как сразу на это информацию реагируют. Но если слышат стрекот вертолета, они его игнорируют. Кажется, как можно бояться бомбы с самолета, и игнорировать с вертолета? А вот можно...
Чтобы аналогия вертолет/самолет и естественная смерть/онкология была чистой, уберу сопровождающие рак факторы — боль и дискомфорт. Тем более, в развитых странах эта проблема решена и больные раком от боли не прыгают в окна. Онкобольной знает, что умрет не завтра и не через год, а допустим, примерно тогда же, когда он ориентирован умереть естественной смертью. И он очень мотивирован решить проблему.
Теперь представьте, что диагноз оказался ошибочным, что нет у человека никакого рака. Но сроки ожидаемой смерти остаются теми же. Но только он теперь не проявляет ни малейшего беспокойства. Теперь он радуется, что умрет не от бомбы, сброшенной с самолета, а от бомбы, сброшенной с вертолета. Счастье-то какое привалило...
Как объяснить разницу в поведении, если нет никаких отличий в конечном результате и процессе его достижения? Объяснение можно поискать, например, у Бруно Беттельхейма, бывшего узника нацистских лагерей смерти Дахау и Бухенвальда, психолога по профессии и еврея по национальности. В книге «Люди в концлагере» он описывает поведение людей в экстремальных условиях. Там он спрашивает, почему большинство людей никогда не пытались искать выход? Почему в колонне из четырехсот человек, шедшей по безлюдной местности с конвоем в один-два эсэсовца, никто не пытался сопротивляться своей участи? Почему люди безропотно шли к месту своей казни?
Простой расчет показывает, что с таким соотношением сил шансы на успешный побег были гарантированы многим. Тот факт, что тебя при побеге могут убить, не мог быть сдерживающим. Тебя и так ведут на смерть. И в конце пути смерть гарантирована на 100%, а во время побега есть вероятность ее избежать. Но из двух путей, где один гарантирует смерть, а другой дает шансы на жизнь, люди дружно шли по первому пути.
Беттельхейм видит причину в сломленном духе. Люди не хотели бороться за свою жизнь, потому что она ассоциировалась у них не с той гражданской жизнью, какой они жили до заключения, а с той, какой они жили в концлагере. Им внушили, что живыми они отсюда не выйдут, и так как они хотели выйти, они шли к указанному выходу — к смерти.
Еще одной причиной он видит детский инфантилизм. Люди отказывались верить в то, что умрут. Человек с детским взглядом уверен, что такие вещи как смерть, тюрьма, болезни, бедность и все такое прочее — это где-то там, далеко. Для него это абстракция. Это его никогда не коснется, потому что этого не может быть. Почему не может быть — он никогда не пытается ответить на этот вопрос. Не может, и все. И даже тот факт, что то, чего не может быть, уже случилось, человек попал в концлагерь, и по этой аналогии мог бы предположить, что и все остальное, что он считает невозможным, тоже возможно, в том числе и смерть, он все равно продолжал моделировать свое поведение, исходя из того, что смерть — этого не может быть, потому что не может быть никогда. Даже когда люди жили рядом с крематорием, и видели людей, регулярно уводимых туда для умерщвления, они все равно вели себя так, как будто все это их не касается.
Я не нахожу такое объяснение удовлетворительным. Автор упускает важный элемент, а именно, последствия неудачного побега. Если человек оставался жив, его ждала еще более мучительная смерть, чем та, на которую его вели.
Беттельхейм описывает, как эсэсовцы уложили живыми группу пойманных беглецов и заставляли по ним бегать колонну заключенных, пока лежащие не превратились в кровавое месиво. Эта картина отпечатывалась в сознании. Оказавшись перед выбором: или возможная мучительная смерть, или быстрая смерть, люди выбирали второе.
Конечно, сломленная воля, крайнее истощение и безразличие к своей судьбе играли свою роль. Но я думаю, решающим был страх перед мучительной смертью. Смерть в газовой камере представлялась спокойной и вызывала одни эмоции. Смерть от пыток за побег вызывала другие эмоции. Модель поведения определяли самые сильные эмоции. У большинства заключенных страх пыток был сильнее страха смерти, и потому они принимали уготованную им судьбу. У единиц шанс вырываться на волю вызывал эмоции сильнее страха, и эта категория людей бежала. Но вторая категория были очень маленькой.
Если у заключенных выбор определяла сила эмоций, то в примере про онкобольного и здорового даже этого нет. Если причина смерти через десять лет называется «рак», она включает у человека сильные эмоции. Если причина смерти через те же самые десять лет называется «естественная смерть», это вообще не включает у человека эмоций. «Сегодня, выпив кофе поутру/ Я дивный ощутил в себе покой/ Забавно: я ведь знаю, что умру/ А веры в это нету никакой» (Губерман). И так как поведение человека определяют его желания, а не его рациональные знания, от рака он ищет спасения, а от смерти — нет.
Из своей многолетней практики я извлек один важный урок: нельзя побудить людей к действию, просто указывая на опасность, которая и без тебя известна. Люди видят в этом морализаторство. Любого моралиста хочется послать куда подальше.
Если вы хотите, чтобы человек бросил курить, бессмысленно ему говорить о вреде курения. Он и так это знает лучше вас по своему кашлю и цвету лица. Если вы реально хотите настроить человек бросить курить, разбудите в нем эмоции, какие его к тому будут мотивировать. Какие именно — тут все индивидуально. Нет эмоций — нет действия.