Программа
Двигателем человека являются его желания. Само по себе желание самодостаточно. Оно не нуждается ни в каком логическом и рациональном обосновании. Оно самодостаточно. Любые объяснения всегда лишь фантик, в который завернута конфета.
Единственное и подлинное основание наших действий — ХОЧУ. Честным быть хочу или сытым — это уже детали. Если жизнь может обосновать желание с позиции здравого смысла и логики, она его обоснует. Если не может, реализует в нарушение логики.
Большое заблуждение полагать, что разумная жизнь стремится к истине. Разум не имеет полномочий ставить цель. Он по своей природе исполнитель. Его предназначение и единственная роль — искать способ достигнуть поставленных ему целей.
Доказывает это простой умозрительный эксперимент. Если вам аргументированно доказали, что надо вешаться, и допустим, возразить абсолютно нечего, все сходится, разве это повод вешаться? Ваш разум кинется изобретать «разумные» основания не делать этого. И не важно, найдет он их или нет. Важно, что вешаться вы не будете. Потому что не хочется. Ваш ориентир — не абстрактная истина, а конкретное личное благо — хочу.
Благо — одна из сущностей, к которым применимо понятие «абсолютная истина». Даже 2х2=4 — не абсолютная истина, а абстрактная и математическая. Земля вращается вокруг Солнца — физическая истина, которая изменится с изменением законов физики.
Абсолютная истина для каждого из нас — это наше счастье. Показатель счастья — наши ощущения. Если то, что вы делаете, погружают вас в счастье, значит, вы пребываете в истине. Реализация желаний — счастье. Так как желание ни из чего не может появиться, значит, есть породившая его причина. Она предопределяет качество наших желаний. Будь у нас другие инстинкты или шаблоны, были бы у нас другие желания. Мы стремились бы их насытить с той же страстью, с какой стремимся насыть свои сегодняшние желания.
Все имеющиеся в нас инстинкты созданы без нашего участия, до нашего рождения, и вмонтированы в нас помимо нашей воли. Они подобны компьютерной программе, которая была до появления компьютера. Как сошедший с конвейера компьютер имеет в себе все базовые программы, так человек с рождения имеет в себе все базовые инстинкты.
Нет не зависимых от программы хороших или плохих ощущений. Что кажется вам до тошноты омерзительным, при смене программы будет божественно восхитительным. О чем вам сейчас даже думать неприятно, при смене программы станет объектом мечтаний.
Навозному жуку записана программа, по которой куча навоза прекрасна. Если бы у жуков была религия, образом рая была бы никогда не остывающая и не теряющая своих ароматов бесконечная куча. Если бы жуки были романтиками и ходили на свидания, они мазались бы соответствующими благовониями. Кавалер приносил бы своей даме подарок — кусочек свежего... Его подруга сходила бы с ума от благоухания своего возлюбленного, от его подарка, от всего. Это были бы два очень счастливых жука. И попробуйте сказать, что эти ребята неверно оценивают свои чувства, ценности и вообще весь мир...
У народов Крайнего Севера есть блюдо — кивак. Это туша тюленя, полная мертвых морских птиц, пролежавшая закопанной в земле не менее полугода. Когда ее откапывают и вскрывают, от нее исходит тошнотворный запах, какой вы не можете вообразить. Если это кушанье люди начнут при вас есть, от созерцания этого пиршества вам станет плохо.
Вы крайне отрицательно оцените этот гастрономический ужас, потому что у вас стоит программа, расшифровывающая улавливаемые вашим носом молекулы опасными для жизни и здоровья. Включается отвращение — проявление инстинкта самосохранения.
У аборигенов стоит другая программа. В условиях Крайнего Севера получить нужные для жизни вещества крайне трудно Кивак — кладезь полезных веществ. Мозг эскимоса находит эту запредельную для европейца экзотику приятной на запах и вкус.
Если вам и эскимосу поменять программы, вкусы изменятся соответственно. Вы будете ощущать гастрономический восторг от потребления этого экзотического блюда, и пальчики облизывать, а эскимосы ощутят ужас. Если у них сохранится память, что они это ели, их с высокой вероятностью вытошнит, как вытошнит вас, если вас накормят, например, котлетами из мяса дохлой крысы, и только потом скажут, что вы съели.
Когда кот обнюхивает область под хвостом кошки, его сознание расшифровывает эти молекулы так же, как ваше сознание расшифровывает молекулы от парфюмерии. Если же кошка в этой области будет источать запах «Шанели», кот отойдет от нее разочарованный и изумленный. У каждого существа свои афродизиаки, и говорить, какой хороший или плохой — это просто глупо. Равно как глупо оценивать чей-то вкус, форму и прочее.
Если представить, что у любого живого существа, в том числе у человека, исчезли все программы, это будет то же самое, что компьютер, у которого стерли весь софт. Как компьютер станет бессмысленной кучей железа, так человек станет просто туловищем.
Одни программы порождают плотские желания, другие духовные. Например, чувство жалости. При виде мучений живого существа на нас, вне зависимости от нашей воли, как потоотделение в жаркую погоду, накатывает дискомфорт. Желая избавиться от него, мы спешим помочь страдающему. Если не можем, стараемся забыть. В общем, все наши действия определит наше стремление к своему благу — уйти от дискомфорта.
Есть и другие программы, которые оценивают ситуацию ровно наоборот. При виде мучений на обладателей таких программ, так же помимо их воли, накатывают приятные чувства. Это входит в конфликт с набором других предписаний, запрещающих получать такое удовольствие. Какая чаши весов перевесит, зависит от тысячи разных обстоятельств.
Когда человек впервые сталкивается с использованием подопытных животных, ему их жалко. Если это становится его работой, жалость улетучивается. Он смотрит на них как домохозяйка на рыбу и досадует, что подопытные дергаются, мешая работать.
Древний Рим постоянно воевал, и ему нужны были солдаты. Поэтому он поощрял кровавые зрелища — битвы гладиаторов, сражения с диким зверьем, изощренные казни. Государство видело во всем этом закалку духа и приготовление к будущим войнам.
Отличным солдатом считался тот, кто получал удовольствие, когда убивал людей. Это был его дополнительный стимул, и значит, он был более эффективен, по сравнению с солдатом, делавшим это по принуждению, кто испытывал жалось к своим жертвам.
В горячие точки всегда со всего мира стекаются люди. Среди них есть процент, кто не ради денег или идеи приехал, а потому что им нравится убивать людей. У них внутри в процессе убийства разливается сладостное приятное чувство. Война для них — законная возможность реализовать свои нетрадиционные желания, не входя в конфликт с законом. Они готовы были бы делать это бесплатно, исключительно из любви к искусству. Деньги и прочие земные блага для них сопутствующие бонусы.
Однажды Чингисхан спросил близких, в чем высшая радость и наслаждение? Одни отвечали, что высшая радость — охотиться. Другие говорили, что высшее наслаждение в состязаниях. Чингисхан сказал, что настоящее наслаждение и блаженство мужа состоит в том, чтобы победить врага, отнять у него все, что ему дорого, слушать, как истошно вопят его слуги и прекрасные жены, потом взять этих жен и лежать на их телах, как на перине.
Война страшна для общества как жертвами, так и вернувшимися с войны солдатами. Многие из них думать не думали, что от мучений и убийства человека можно получать удовольствие. Их заставили это попробовать. Некоторым очень понравилось.
У разных людей стоят разные программы. У одного она генерирует желание делать людям приятное. Он делает, потому что ему хочется. Насыщая свое хотение, он получает удовольствие. Но если смотреть в самую суть, добро он делает не для чужого человека, а для себя. Именно он через это получает удовольствия или убегает от дискомфорта.
У другого программа рождает желание делать людям неприятное. Мотив тот же — ему хочется. Ему приятно, когда другому неприятно. Он улавливает исходящие от жертвы флюиды страданий и уходящей жизни, и получает свое экзотическое удовольствие.
Два человека с разными программами никогда не поймут друг друга. «Как можно от страдания другого человека получать удовольствие?» — будут вопрошать люди с «доброй» программой. «Как можно получать удовольствие от радости другого человека?» — будут про себя думать люди со «злой» программой. Они друг для друга в той же мере непонятны, как француз, который лакомится фуагра, продуктом пожизненного мучения гусей, и эскимос, который лакомится киваком, протухшим мясом тюленя и чаек.
Большинству дискомфортно от вида чужих страданий. Даже осознание того, что человек по природе способен испытывать удовольствие от мучений себе подобных, несет нам дискомфорт. Но, увы, научные эксперименты говорят: есть у человека такое качество.
Милгрем поставил эксперимент, где добровольцы за неправильные ответы до смерти запытывали человека током (в роли жертвы был актер, но добровольцы этого не знали). Он сказал по этому поводу: «Действия человека определяют не его особенности, а ситуация, в которой он находится». Можно сокрушатся по этому поводу, но факт остается фактом: при определенных условиях человеку может быть приятна боль другого человека.
Убегая от дискомфорта, мы помогаем страждущим. Но если нет дискомфорта, не помогаем. Например, пальцем не шевелим, чтобы помочь увиденным на экране голодным детям Африки. У нас есть другой способ избавиться от дискомфорта — выключить картинку. Кому это не помогает, те перечисляют деньги в благотворительные фоны — вид индульгенции. На помощь голодающим идет ничтожный процент от пожертвований. Львиная доля уходит на зарплату сотрудникам фонда, аренду помещений и прочие расходы. На помощь уходят остатки. Но сердобольные люди не хотят в это вникать. Им нужна индульгенция, а не реальное решение чьих-то бед. Они за это платят, а что там дальше будет — не волнует. Если смотреть на помощь страждущему объективно, в ней не больше высокого и благородного, чем в утолении голода. Вам просто хочется...
Милый вид детенышей всех млекопитающихся, в том числе и человека — это то же самое, что иголки у ежика. Таким образом эти беспомощные создания защищают себя. Вы смотрите на такое милое славное существо. Ну как на такую милоту руку поднять...
Почему вы не воруете и не убиваете? Наверное, когда оправитесь от удивления после такого вопроса, про себя скажете, что не делаете ничего такого, потому что вы хороший нормальный человек. И потому для подобных мыслей в вашей голове места нет.
Ответ неправильный. Вы не делаете ничего такого, потому что вам на подсознание записан запрет на убийство и воровство. Нарушение запрета вызовет дискомфорт. Сама мысль вызывает дискомфорт. Вы не хотели бы даже во сне допускать что-то подобное.
Если вдруг вы нарушите установку и что-то украдете или кого-то убьете, душевные муки за совершенный поступок превысят выгоду от него. Вы не воруете и не убиваете не ради других. Вы делаете это исключительно ради себя — не хотите делать себе больно.
Вы не думали, почему не мучаете людей и животных? Да, именно вы почему ничего такого не делаете? Вопрос ошарашивает еще больше, чем предыдущий. Кажется, тут ответ совсем очевидный: потому что нормальному человеку такое в голову не может прийти.
Ответ снова неправильный. Вы не мучаете и не убиваете, потому что у вас стоит блок на подобные темы. От одних слов воротит. Если бы на эти мысли и действия у вас не было блокировки, с высокой вероятностью в мире было на одного маньяка больше.
Оценить действия, порождаемые программой, можно с позиции чувств, рождаемых другой программой. Женщина может с живой рыбы снимать чешую, не испытывая никаких отрицательных эмоций. Если точнее, ее будет раздражать, что рыба дергается, мешает хозяйке обдирать ее. У кого стоит программа, генерирующая жалость к этой рыбе, тот посчитает женщину бесчувственной. Но откуда у нее возьмется это чувство, если нет того, что его генерирует? С таким же успехом можно сердиться на компьютер, который не делает того, программы чего у него нет. Поставьте программу, и он будет делать.
Люди стремятся к тому, на что запрограммированы, и хотят того, чего им предписано хотеть. Говоря компьютерными терминами, приходят в мир с пустым жестким диском, где только базовые программы (инстинкты), и заполняются информацией в рамках программ.
Я далек от мысли, что логические суждения как-то повлияют на оценку действия. Оценка не зависит от логики. Если вам что-то приятно или неприятно, тут хоть что говори, а вашу оценку будут определять не рациональные суждения, а чувства. Чувства в свою очередь опираются на ваши базовые программы, естественные (инстинкты) и внушенные в процессе жизни (шаблоны, нормы, стереотипы).
Никакое живое существо в той же мере не в состоянии противиться программе, как и компьютер. Если стоят разные программы, порождающие разные «хочу», побеждает та, которая сильнее. У людей это называется слабость или воля.
Программа может рождать насколько нетипичные, настолько и сильные желания. У людей может быть сексуальное влечение к объектам, традиционно не ассоциирующимся с сексуальностью. Например, влечение к деревьям (дендрофилия). Люди могут искать запаха или вкуса, неприемлемого в его культуре, потому что получает удовольствие от этого — улавливаемые рецепторами его языка или носа молекулы мозг расшифровывает как благо и человек испытывает приятное состояние. В погоне за насыщением желания, за благом он не остановится ни перед потерей имиджа, ни перед угрозой тюрьмы и смерти.
Показательна в этом смысле история наполеоновского сержанта Бертрана. Этого скромного, набожного человека периодически посещали дикие головные боли. Снять их он мог одним способом — пойти на могилу, выкопать голыми руками труп, совершить с ним сексуальные действия, потом разрубить его на части и закопать назад.
На следствии и суде он говорил, что, помимо избавления от боли, испытывал такое наслаждение, какого не может дать ни одна живая женщина. Но проходило время, и боль возвращалась. Кнут и пряник побуждали Бертрана прибегнуть к испытанной технологии.
Для абсолютного большинства непереносима сама мысль о технологии достижения маньяком своего блага. В стремлении убежать от дискомфорта люди убивают маньяков. Большинство жаждет не просто убивать, а непременно долго и мучительно.
США разрешает родственникам жертв смотреть на казнь преступника, убившего их близкого родственника — ребенка, мать, отца. Это не имеет практических целей. Зрелище несет приятное чувство возмездия. Пострадавшие люди получают от этого удовольствие, компенсируя пережитый дискомфорт. Люди мстят единственно потому, что им хочется.
Месть практикуется как на частном уровне, так и на государственном. Когда коалиция Гитлера бомбила Лондон и Сталинград, огромное количество мирных жителей погибло мучительной смертью. Счастьем тогда было сразу умереть. Если же человека переломало и завалило, но не убило, ему были гарантированы долгие невыносимые страдания и мучительная смерть. Спасать в тот период людей было некому. Единственным спасателем тогда работала смерть.
Потом антигитлеровская коалиция начала мстить бомбежками Гамбурга и Дрездена, Хиросимы и Нагасаки. В этих городах мирное немецкое и японское население умирало в таких же муках, в каких раньше умирало английское и советское мирное население.
Если в атомных бомбардировках можно увидеть геополитические цели, в бомбежке Гамбурга и Дрездена не было ни политического, ни военного смысла. Была только месть и удовольствие от нее. Черчилль не скрывал этого, говоря, что сначала с военными объектами разбираемся, а потом удовольствие — бомбим беспомощные немецкие города.
Можно сколько угодно задаваться вопросами: в чем провинились гражданские немцы, их женщины, дети и старики, составлявшие население этих городов. Нет внятного ответа в рамках логики. Ответ в рамках инстинктов — насыщение желания мести.
Летчик, чья семья погибла под немецкими налетами, теперь с удовольствием бомбил чужие семьи. Почему? Потому что ему хочется. Цель ему ставил тут не разум, а чувства. Месть не имеет иного смысла, кроме получения удовольствия от отмщения.
Убийство враждующими странами мирного населения друг друга похоже, как если вы обидели моего ребенка, а я в ответ обидел вашего. Тут нет никакой логики. Тут желание заставить обидчика пережить то, что пережил обиженный. И так как сделать это можно только через обиду ребенка обидчика, обиженный обижает невинного ребенка.
Для современного уха это ужасно, но человек запрограммирован: «око за око и зуб за зуб». Когда в средние века люди боролись за власть и вредили друг другу как только могли, в порядке вещей было убивать детей своего врага на его глазах. И если обреченный на смерть бежал, собирал армию и побеждал обидчика, он мстил ему, замуровывая его на голодную смерть вместе с его детьми. Так он заставлял его пережить то, что пережил он. Чтобы, наблюдая умирающих от голода своих детей, он испытал максимальные муки. Все это выглядит запредельным изощренным садизмом, но его логика понятна.
В Библии сказано: «Не должны быть наказываемы смертью отцы за детей, и дети не должны быть наказываемы смертью за отцов, но каждый за свое преступление должен быть наказываем смертью» (4Цар. 14, 6). Но желание мести сильнее Библии даже у верующих. Сначала месть, а потом пойдем свечи ставить за отпущение грехов.
Слова про заслуженное наказание — пустые слова. Если бы голодная смерть детей обидчика вела к воскрешению детей мстителя, если бы смерть немецких граждан вела к воскресению английских и советских граждан, практический смысл был бы понятен. Если бы муки и смерть маньяка на электрическом стуле вели к воскресению его жертв, они бы имели практический смысл. Но этого нет. Смысл наказания — удовольствие от мести.
Разговоры, что преступника наказывают с целью исправить его, — чушь собачья. Это слова для трибуны и официальных докладов. Реальным двигателем является желание мести. Но это не принято говорить. Принято говорить, что наказывают с целью исправления. В абсолютном большинстве случаев эффект от наказания ровно обратный.
Если хотите понимать, какую роль сегодня играют тюрьмы и колонии, представьте разумных крыс. Также представьте специальную службу, отлавливающую их в подвалах и отправляющую в питомник. Там они знакомятся с другими крысами, пойманными в других подвалах, и обучаются друг у друга новым приемам преступной деятельности. За проведенное в тюрьме время особь абсолютно утрачивает возможность одомашнивания (допустим, ранее это было возможно, и крысы могли превратиться в полезных животных). Теперь это просто заматеревшие в своей дикости особи. Их снова выпускают в те самые подвалы, где первоначально поймали. Это точная картина пенитенциарной системы.
Человек по своей сути — набор программ. Например, сейчас у вас стоит программа, что хомяк — милое существо, а крыса — гадкое. Если изменить программу, хомяк будет восприниматься гадким существом, а крыса — милашкой длиннохвостой.
Сократ в свое время задавался вопросом: что есть свобода? Он ищет ответ в отличии человека и животного, и приходит к выводу, что человек может управлять своими инстинктами, а животное не может. Далее получается: кто обладает собой, может сделать выбор. Кто не властен над собой, тот раб своих инстинктов и выбора сделать не может.
Отлично, свобода — это выбор. Чтобы совершить выбор, нужно иметь точку отсчета. Если ее нет, выбор невозможен. Вместо него будет случай, гадание, тыкание пальцем наугад. Если перед вами поставят на выбор два черных ящика с неизвестным содержанием, вы можете сделать действие, внешне похожее на выбор, но такой же «выбор» может сделать любое насекомое, присев на крышку одного из ящиков.
Вам для выбора нужен эталон, от чего оттолкнуться. Это предопределяет выбор. Тут как с упомянутым компьютером, который между четным и нечетным числом «выберет» хорошее. Что есть хорошее, зависит не от него. Все предопределено. Но если так, где же тут выбор? Соответствовать программе — неужели это и есть свободный выбор?
Сократ вопрошал: что такое прекрасное? Девушка, лошадь, законы, горшок — все это может быть прекрасным, но что есть прекрасное само по себе? В поисках ответа он разбирает разные варианты. Сначала пытается привязать прекрасное к максимальному соответствию своей функции. Девушка прекрасна, если максимально притягивает взгляды мужчин. Горшок прекрасен, если хорошего качества и формы. На этом пытается построить иерархию красоты: лошадь прекраснее горшка, девушка прекраснее лошади.
Но тогда смертельный вирус или пыточные инструменты тоже прекрасны, если они очень эффективно выполняют свои функции. Соответствие предназначению не проходит на признак красоты. Тогда, может, красота — некая идеальная сущность, которая делает прекрасным, полезным и приятным то, во что входит? Но как же смертельный вирус, обладающий красотой? Красота не делает его ни приятным, ни полезным.
Длительные рассуждения не приводят к результату. Понятие красоты ускользает от Сократа еще больше, чем понятие свободы. Не все прекрасное полезно и не все полезное прекрасно. В итоге он вынужден заключить, что прекрасное — это трудно.
С моей точки зрения, красота это программа, как запах или вкус. Что приятно языку, то вкусно. Что приятно глазу, то красиво. Запрограммировали вам одни вкусы, пропорции и формы считать прекрасными, а другие безобразными, и вы будете от них оценивать вкус и красоту объекта. Перепрограммируют вас на другие пропорции, и для вас вчерашние красоты будут восприниматься безобразием, а безобразное прекрасным.
В свете этих мыслей вспомню Канта: «Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, — это звездное небо надо мной и моральный закон во мне». Что его приводило в благоговение, нравственный закон и звездное небо — обычные программы.