Штурм
Социум смотрит на ученых, победителей Церкви, как, в свое время, смотрел на священников. И ждет от них мировоззрения. Не знания: что вокруг чего крутится — Земля вокруг Солнца или наоборот, а понимание, что есть мир или что ждет человека после смерти. Совокупность ответов на онтологические вопросы позволит вывести единую цель и смысл жизни. Из них понятия добра и зла, нормы и табу, мораль и шкалу ценности.
Ощущение, что наука может дать новое мировоззрение, подкреплялось ее внешним сходством с Церковью. Она задавалась вопросами, выходящими за рамки быта. Ученые говорили непонятные для широких масс слова, чертя замысловатые знаки. И, как вишенка на торте, у них даже одеяние было как у жрецов — мантия, шапочка, атрибуты.
Наука, устраивающаяся на месте Церкви, стягивает на себя интеллект общества. Как вчера в религию шли самые масштабные, глубокие, умные и амбициозные люди, так теперь они идут в науку. Как вчера элита стремилась вместить в себя религиозные истины, так сегодня самые дееспособные люди стремятся вместить в себя научные истины.
Начинается эпоха впечатляющих технических достижений. Проливается водопад открытий, облегчающих жизнь. Появляются новые машины, технологии, лекарства. Все это стремительно эволюционирует. У человека появляется ощущение всемогущества.
Но единственным глобальным утверждением науки остается утверждение о вечности Вселенной, из которого следовало отрицание Бога. Наука гордится им, но не может развить успех. Информации о вращении Земли вокруг Солнца хватило для краха Церкви, но ее катастрофически мало для составления взгляда на мир, опираясь на который можно ответить на онтологические вопросы: вывести цель жизни, понятия добра и зла, и так по цепочке, вплоть до ответа, что ждет человека после смерти — что-то или ничего.
Поначалу кажется, задачу решит освобожденная от религиозных догм философия. За дело активно берутся люди, заявленные мыслителями. Некому со стороны увидеть, что эти люди ориентированы на ценности, рожденных эпохой пещерного общежития и религии, и как следствие, их мысль из всех возможных направлений может течь только в одном русле — в границах церковно-христианской морали, переименованной в общечеловеческую.
Закономерно, что чем больше эти «философы» проявляют активности, тем очевиднее их интеллектуальная нищета относительно задачи, какую они взялись решать. Ни у одного из них нет даже намека на онтологический масштаб. А без него нельзя увидеть, что они не новое создают, а перекрашивают старое. Старое в новом цвете не становится новым.
Общество, по инерции держащееся старых ценностей, начинает подозревать, что крах Церкви и торжество науки не могут дать тех плодов, на которые оно рассчитывало. В 1749 году Дижонская академия объявила премию за лучшее сочинение на тему «Принесли ли науки и искусства пользу человечеству?». Бывший лакей, Руссо, написал работу, где утверждал, что расцвет науки отрицательно влияет на общество. Он объяснял негативное влияние науки ее неблагородным происхождением (родилась из ремесла).
Единственное, что он сделал в пику Церкви, это перефразировал мысль Спинозы, что человек человеку бог. Церковь утверждала, что человек по природе грешен, и спастись он может только благодаря стараниям Церкви. Руссо говорил, что «человек по натуре своей добр, и только общество делает его плохим». В 1750 году он получил за это премию. На вопрос, из чего следует его утверждение про изначальную безгрешность человека, он отвечал: «Верить и не верить — это последние вещи в мире, которые зависят от меня».
Роднило его утверждение с церковным то, что оба предлагали веру. С той разницей, что Церковь, заявляющая человека грешным по природе, заявляла эту информацию исходящей от Бога. Руссо и легион других гуманистов, заявляющих человека от природы добродетельным, в качестве источника информации указывали себя. Нет ничего плохого в том, что информация исходит от человека. Плохо, когда ее предлагается принять на веру.
Теория Руссо об отвержения разума в пользу сердца является ничем иным, как перефразированной мыслью Тертуллиана «Верую, ибо абсурдно». Кьеркегор выразил ее в призыве совершить прыжок веры. Не касаясь достоинств и недостатков концепций, скажу только, что обществу нужна была на смену христианству не очередное учение, в которое предлагалось верить, а нечто более рациональное. И единственный, на кого была надежда дать это рациональное, была наука — самый рациональный институт из всех других.
Традиционно наука специализировалась исключительно на прикладных текущих задачах — как мосты и здания строить, пушки и ружья делать, мореплавателей учить по звездам ходить. Что не имело практического применения, то было вне интереса науки.
Это потом, когда изучение самых, казалось бы, бесконечно далеких от практического применения сфер, начнет приносить практические результаты, например, изучение атома даст атомную бомбу, появится понятие «фундаментальная науки». На изучение того, практическое применение чего неясно, начнут выделять деньги в надежде, что потом будет какая-то польза. Какая именно — непонятно, но чтобы была надежда, нужно выделять.
Максимальный масштаб, на который наука могла подняться, — небесная механика. И то поднялась она туда в качестве подручного Церкви. На фоне теологов и богословов, оперировавших бесконечными сущностями, ученые имели статус ремесленников. Если философию в то время называли служанкой теологии, то наука, по табели о рангах стоящая ниже философии, была в роли старшего ремесленника — мастера.
Как показатель, один монах-иезуит назвал в своем отчете Ньютона ремесленником, высказывающим интересные мысли: «некий ремесленник по имени Ньютон» (Artifex quidam nomine Newton). Ньютон, человек глубокого ума в узкой отрасли, принимал свой статус как должное. Он понимал цену своего знания на фоне онтологического масштаба. Он любил говорить: «Гипотез не измышляю» и опирался только на опыт: видел падающее на землю яблоко, и делал выводы о закономерностях, стоящих за этим падением. Говорить о корнях этих закономерностей — про такой масштаб он даже не помышлял. Потому что корни всех законов лежат за рамками нашего мира. По этой уважительной причине наука, горизонт видения которой ограничен опытом, никогда даже глазом не косила в ту сторону.
Социум до небес превозносит гениальных ученых, но сами ученые, если это не «мальчики-калькуляторы», а думающие личности, оценивают науку очень скромно. На могиле Ньютона написано: «Здесь покоится сэр Исаак Ньютон, дворянин, который почти божественным разумом первый доказал с факелом математики движение планет, пути комет и приливы океанов. Он исследовал различие световых лучей и появляющиеся при этом различные свойства цветов, чего ранее никто не подозревал. Прилежный, мудрый и верный истолкователь природы, древности и Писания, он утверждал своей философией величие Всемогущего Бога, а нравом выражал евангельскую простоту. Пусть смертные радуются, что существовало такое украшение рода человеческого».
Ньютону много воскурили фимиама, возложили лавровых венков и потратили бронзы, но он писал: «Я не знаю, чем я кажусь миру; мне же самому кажется, что я был только мальчиком, играющим на берегу моря и развлекающимся тем, что от времени до времени находил более гладкий камешек или более красивую раковину, чем обыкновенно, в то время как великий океан истины лежал предо мною совершенно неразгаданный».
У Эйнштейна могилы нет. Он кремирован, и его прах развеян из места, которого не знает никто. Есть место, символизирующее его могилу, где изображена Солнечная система со всеми планетами. Около планеты Земля надпись: «Здесь жил Эйнштейн».
Эйнштейн очень ясно понимал ничтожность своих знаний относительно Целого. Он говорил: «Мы имеем законы, но не знаем точки отсчета, к которой следует их отнести, и все наше физическое построение оказывается возведенным на песке».
В XVIII веке Александр Поуп, английский поэт, написал: «Был этот мир глубокой тьмой окутан/ Да будет свет! И вот явился Ньютон». В ХХ веке другой английский поэт, Джон Сквайр, подтвердил скромность Ньютона и справедливость скепсиса Эйнштейна относительно размера имеющихся знаний, продолжив эпиграмму Поупа: «Но Сатана недолго ждал реванша/ Пришёл Эйнштейн — и стало всё, как раньше».
Наука определяет своей сферой фиксировать закономерности, выявляя их новые свойства, но не искать причину этих свойств. Как пишет Вигнер, американский физик, «цели нашей науки намного скромнее, чем цели, например, древнегреческой науки».
Наука дает название силам, сжимающим протон и нейтрон в ядро или заставляющих крутиться электрон на орбите, фиксирует их и ищет им применение. Природы самих сил ее не касается, потому что, а какой толк отвечать на один вопрос, если он сразу породит другой? Если ответить, что движет силой, движущей электроном, возникает вопрос: а что движет силой, движущей эту силу? И так до бесконечности. Поэтому наука говорит, что ей не обязательно понимать, что движет силой. С нее достаточно понимать свойства материи и закономерности движения. «Нет надобности, чтобы определение силы объясняло, что есть сила в себе и что она — причина или следствие движения» (Пуанкаре).
На вопрос, что движет силами, наука разводит руками — таковы законы природы. Исчерпывающее объяснение. Но не отличающееся от религиозного. Служители культа на тот же вопрос отвечают: таковы законы Бога. Слова разные, а суть одинаковая.
Наука наблюдает факты и выявляет закономерности, не имея даже приблизительного понятия об их природе. Изучение учеными нашего мира суть изучение компьютерной игры ребенком. В процессе игры он запоминает: если сюда тыкнуть, будет так, а если туда, будет эдак. Ребенок понятия не имеет, почему происходит то, что происходит. Он добывает знания методом научного тыка. Далее фиксирует и классифицирует свои открытия. И чем больше открывает разных фишек и закономерностей, тем он сильнее как игрок.
Ребенок относительно своей игры ученый (слово ученый пишу без кавычек, потому что он в самом прямом смысле занимается научной деятельностью). Ребенок не знает, как происходят те или иные эффекты, но он знает, что это следствие программы, написанной программистами. Он в рамках игры, но у него цельное представление о виртуальном мире.
Ученые занимаются точно такой же деятельностью относительно гигантской игры по имени «Вселенная». Они опытным путем запоминают, что будет, если тыкнуть сначала сюда, а потом туда, и потом классифицируют закономерности. Но они в роли ребенка, ничего не слышавшего о компьютерах, программе и программисте. Они в роли ребенка, научившегося играть, и он открывает новые закономерности на экране реальности. У него нет даже намека на вопросы о природе процессора, экрана и наблюдаемых событий.
Сколько бы ребенок ни копил знаний о закономерностях игры, он никогда не придет к идее программы. И тем более, к идее создавшего ее программиста. Он будет только в рамках логики игры, но не в логике корней игры. Он будет знать, что соединение соли и сахара дают мрамор, а лягушка становится яблоком, если нажать ей на брюшко. Будет знать, что круг + треугольник = зеленый дым. А если ниже или выше на уровень опуститься/подняться, то соединение круга с треугольником будет давать не дым, а квадрат. Наблюдаемые эффекты будут для него так же банальны, как для нас соединение синего и желтого цвета дают зеленый, электрон вращается вокруг атома, и на разных уровнях нашей «игры», на привычном нам и на квантовом, действуют разные законы.
Сколько бы ученые ни копили знаний о закономерностях нашего мира, они всегда будут в рамках логики мира, а не причин, дающих закономерности. На среднем уровне они будут знать закономерности нашего мира. На уровне ниже — микромира. На уровень выше узнают закономерности макромира. Но как ребенок не может зайти в причину закономерностей игры, так ученые не могут зайти в открытые ими уровни и законы.
Как бы ни были велики научные знания, они не помогут понять программу, которая формирует закономерности. (о программисте я вообще молчу). Наука имеет смысл только на момент игры для тех, кто внутри игры. За рамками игры она абсолютно бесполезна.
Более ста лет назад Планк заявил: «Наука не в состоянии разрешить конечную загадку природы. А все потому, что в конечном итоге мы сами являемся частью загадки, которую пытаемся разрешить». То же самое сказал и Вигнер: «нам в принципе неизвестно, почему наши теории «работают» так хорошо. Их точность ещё не может свидетельствовать об их истинности».
Если мы изучили компьютерную игру фильм и знаем все варианты развития, знаем покадрово последовательность сюжета, это не приближает нас к пониманию природы игры и кино. Мы просто внимательные наблюдатели внутри игры.
Сапожник не задается вопросом, почему кожа не пропускает воду. Ему достаточно, что не пропускает, и из нее можно сшить сапоги. Ученые не задаются вопросами, выходящими за возможности опыта, не интересуются, почему наблюдаемые закономерности такие, а не иные. Им достаточно знать свойства, чтобы «шить сапоги». Если взгляд на мир изменится, для ученых и сапожников ничего не изменится.
Конкретный пример: Максвелл объяснил эффекты электромагнетизма, исходя из того, что пространство заполнено эфиром. Потом наука заявила теорию эфира ошибкой. Кажется, если основание ошибочно, выводы из него тоже ошибочны. Но науке не важно, из какого взгляда на мир исходил Максвелл. Ей важно, что его формулы работают.
Когда Пуанкаре ставил свой «вопрос тысячелетия» о форме Вселенной, он исходил из того, что Вселенная неизменная и вечная. Под Вселенной Пуанкаре понимал все бытие во всей его полноте — Целое. По логике этого вопроса Вселенная — или неразрывный монолит с дыркой (дырками), или, второй вариант, неразрывный монолит без дырок.
Представим пространство плотным непреодолимым материалом. Еще представим, у нас есть камень, к нему привязана веревка, и мы можем кинуть этот камень так далеко, что он облетит вокруг Вселенной (и веревка за ним следом) и прилетит снова нам в руки. Так у нас в руках окажутся оба конца веревки. Если Вселенная имеет форму шара, сколько бы мы ни кидали камень, всегда сможем, держа в руках оба конца веревки, стянуть ее назад — она соскользнет с монолитной формы. Если же Вселенная с дыркой/дырками, камень попадет в дырку, и мы не сможем стянуть веревку назад, не выпуская из рук оба ее конца.
Образно говоря, в первом случае Вселенная похожа на бублик из монолитного материала, внутри которого дырка, или на сыр со множеством дырок. Во втором случае она похожа на бублик или сыр (форма тут не имеет значения) без дырок внутри — сплошной монолит. Ключевой момент о форме Вселенной — есть в ней дырки или нет.
В средние века авторитет Церкви гарантировал серьезное отношение ученых к вопросу: что есть вошь, насосавшаяся христианской крови? Как к ней нужно относиться, чтобы не оскорбить святыни? Можно не сомневаться, что средневековые интеллектуалы находили яркие и оригинальные решения этого наиважнейшего вопроса своего времени.
В наше время авторитет Пуанкаре гарантировал серьезное отношение к вопросу: какая у существования форма. Монолитно оно или в нем есть пустоты-ничто? Вопрос на сто лет стал задачей тысячелетия — одной из главных проблем математики и физики.
Интеллектуальные и творческие усилия математиков и физиков не пропали даром. Тёрстон рассчитал, что у болтающегося в нигде бытия может быть восемь конфигураций. Перельман доказал, что форма Вселенной — трехмерная сфера и плюс аналог бублика.
Когда Пуанкаре ставил свой вопрос, он охватывал своим внутренним взором не Целое, а часть Целого, что позволяло ему задаваться формой этой части. Он исходил из того, что вечная и неизменная Вселенная в окружении монолитного не-существования.
По сути, Пуанкаре спрашивает: не-существование есть только вокруг существования, или оно еще есть и внутри существования? При этом он нигде даже не намекает, что это за таинственное нечто — не-существование, по которому летит камень с привязанной к нему веревкой, облетая вокруг существования — Вселенной.
Когда Тёрстон и Перельман искали ответ на вопрос Пуанкаре, они исходил ровно из обратного представления о Вселенной: что она не вечно существует, а однажды появилась. Что она не неизменная, а постоянно меняющаяся. Вопрос ставился, исходя из одного понимания мира, а ответ давался, исходя из противоположного представления о мире.
Все эти изыскания о форме и уровне монолитности существования есть абракадабра и бессмыслица. Существование не может иметь форму, потому что форма — это, как было сказано, граница, отделяющая что-то существующее от другого чего-то существующего.
Представьте, Пуанкаре считал бы Землю плоской и стоящей на трех слонах, а те на черепахе, плывущей в бескрайнем океане. Опираясь на такое представление, он поставил бы вопрос: какова плотность жидкости, где плывет черепаха? Этот вопрос объявили бы задачей тысячелетия. Потом бы выяснилось, что мир устроен иначе и черепахи в жидкости нет. Согласитесь, с этой минуты вопрос становится пустым. Теперь искать на него ответ полезно в той же мере, в какой вычислять длину хвостов у чертей. Каким бы ни было вычисление математически точным и оригинальным, отношения к реальности оно не имеет. Но что бы вы сказали, если вопрос сохранил бы статус «задача тысячелетия»?
Каким бы ни был оригинальным и математически точным ответ на вопрос Пуанкаре о форме вечной и неизменной Вселенной, к реальности это отношения не имеет. Потому что он спрашивает о том, чего не существует — о статичной Вселенной. Но вопрос о том, чего нет, продолжал оставаться в статусе задачи тысячелетия. И за ответ на него установили премию в миллион долларов. Показательно, что Перельман отказался от нее.
Я не отрицаю математические задачи, в основании которых лежат абстракции. Они развивают абстрактное мышление, способствуют выходу за границы обыденных истин. Но верное вычисление плотности океана, где плывет черепаха, — не повод считать, что Земля стоит на трех слонах. Верное решение вопроса Пуанкаре о форме Вселенной — не повод считать, что существование имеет форму бублика и/или сыра, внутри которого дырки, и его границы очерчены не-существованием.
Дееспособность науки ограничена рамками пяти чувств и опытом. В этих границах она ищет новые источники энергии, эффективные способы коммуникации и перемещения. Снять эти шоры наука не может. Стоит ей выйти за рамки наблюдения и опыта, (а именно за рамками лежит все самое главное) как она из науки превратится непонятно во что.
Наука демонстрирует мощные успехи в мире величин и мощную импотенцию за его рамками. Ее ремесленная природа проявляется в том, что и вчера, и сейчас огромное число ученых считают интерес к онтологическим вопросам если не вредным, то бесполезным. Многие говорят, что стремление постичь «самую сущность» вроде бы и похвально, но оно уводит за границы опыта, и потому как бы и не научно. Понимаете, научно — это сидеть в клетке опыта. А само намерение выйти из нее — это ненаучно.
Я не против сапог (что бы мы без них делали). Но только сапоги, телефоны и прочие бытовые полезности могут быть бонусами на пути к цели, но не целью. Как у армии цель — победа, а военные трофеи — бонусы. Если трофеи становятся целью армии, это уже не армия, а банда. Чтобы дать цель, нужно оперировать в онтологическом масштабе. Только из него можно вывести смысл жизни, понятия добра и зла, ответить про Бога и загробную жизнь. Но наука по своей природе не способна охватит такой объем информации.
Ее не интересуют вопросы, что есть мир в своей сути, за рамками игры. Поэтому она похожа на Церковь времен озадаченности точным календарем. Ей было все равно, из какого представления об устройстве Солнечной системы математики и астрономы составят точный календарь. Ей была важна точность календаря. Аналогично и наука: ей все равно, из какого представления о мире объясняется действие того или иного закона. Ей главное, что закономерность уловлена, обсчитана, и ее можно применять на практике.
Первое время глобальная тупиковость возникшей ситуации затушевывается размером проблемы — она настолько огромная, что люди ее попросту не видят. Они как жук, ползущий по большому шару. Жук не видит, что ползет не по прямой, а по дуге.
Но при всех перечисленных тупиках наука — единственный кандидат занять свято место. Общество ждет от нее взгляда на мир. И тут она открывает рот... Из него сыплются бездоказательные утверждениями от ветра головы своей. Но преподносятся они не как предположения, а как истина. Тут наука копирует церковную технологию — даже не пытается доказать, из чего следуют ее утверждения. Она пользуется не аргументами, а авторитетом. Как же... победительница Церкви. Она не видит, что, убив дракона, сама превращается в дракона, призывающего принимать на веру ее онтологические заявления.
Например, наука говорит, что загробной жизни нет. На чем она основывается в своем утверждении? На том, что Солнце стоит, а Земля крутится? Но из этого факта никак не следует, что загробной жизни нет. Равно как не следует, что она есть.
Наука утверждает: если нет того Бога, которого Церковь провозглашала, если религия — опиум для народа, если из мертвых никто не возвращался, из этого следует, что загробной жизни нет и человек после смерти просто исчезает.
Такая причинно-следственная связь и аргументация пахла бузиной в огороде и дядькой в Киеве. Даже дискутировать тут не с чем, ибо пустое место. Но как раньше массу не смущали не лезущие ни в какие ворота религиозные истины, так теперь не смущают не лезущие ни в какие ворота атеистические истины.
Появляются верующие фанатики нового типа. Религиозные фанатики верили в иное бытие, в Бога и жизнь за гробом. Атеистические фанатики верят, что нет иного бытия, Бога и загробной жизни. Верят, что есть только материальное бытие, и человек после смерти исчезает. И как религиозные фанатики верят в свои истины, потому что они от Церкви, так атеистические фанатики верят в свои истины, потому что они от науки. Науку и Церковь сегодня роднит одинаковая бездоказательность онтологических утверждений.
Сермяжная правда: атеистические и религиозные фанатики суть братья-близнецы. Как и положено фанатикам, они не считают себя фанатиками. Они считают себя нормальными. А вот своих оппонентов... эти точно фанатики. А мы... мы нет.
Если непредвзято глядеть на их противостояние, видна их одинаковость во всем. Они убивают друг друга за неправильную веру. Религиозные фанатики убивали оппонентов во времена царствования Церкви и инквизиции. Атеистические фанатики убивали своих оппонентов во времена революций, когда сокрушали Церковь. И кто больше убил своих оппонентов, религиозные или атеистические — вопрос по сей день открытый.
По сути, одну веру заменила другая. С той разницей, что заявления религиозных верующих покоились на том, что им Бог через Церковь сказал, а заявления атеистических верующих покоятся на том, что им так ученые сказали. Ну и чья позиция весомее?
Попытка из паровоза построить самолет, взяв за основу принцип паровоза, не родила самолета. Вместо него получится паровоз новой формы, который никогда не полетит. Новое с ориентиром на старое — не новое, а апгрейд старого. Только с иным названием.
Раньше элита называлась представителем Бога. Теперь она — представитель народа. Раньше народ звался подданными (под данью). Теперь это граждане, с которых собирают налоги (опять под данью). Раньше жрецы имели монополию на толкование мира. Теперь ученые имеют монополию на эту сферу. Причем, жрецы были шире ученых. Но ситуация благодаря пропаганде атеизма представлена ровно наоборот — ученые шире жрецов.
Оставшись на одном из съездов в меньшинстве, Ленин додумал, что большинство с ним. На этом основании назвал свою группу большевиками, а тех, кто был в большинстве, назвал меньшевиками (большевик круче звучит). Так и ученые, по факту масштаб науки меньше, чем религии. Но они заявляют свой взгляд шире религиозного.
Еще смущает момент, что учеными сегодня называют всех подряд. Чиновник Академии наук, который суть администратор, или ректор ВУЗа, который суть завхоз — все это ученые. Фигуры уровня Эйнштейна — тоже ученые. Как писал Толстой, все смешалось в доме Облонских.
В одних случаях в новые формы упаковывают старую суть. В других случаях приписывают себе то, чем не обладают и по природе никогда не смогут обладать. «Когда видишь на вольере со слоном надпись жираф — не верь глазам своим» (Козьма Прутков).
Советский физик П. Капица говорил: «Наука — это то, чего мы не знаем, а чего знаем — это технология». С этой позиции наука — это в первую очередь изучение корней, и только потом плодов. Но если цель шить сапоги, корни выпадают из сферы интересов.
Как ни прискорбно, но если называть вещи своими именами, сообщество ученых суть сообщество современных ремесленников, «шьющих» айфоны. Дело хорошее, слов нет, но хотелось бы надеяться, что как из примитивного ремесла выросла наука, так из современного ремесла (науки) вырастет новый институт, нацеленный на корни. А пока... Пока стих...
«Картину раз высматривал сапожник
И в обуви ошибку указал;
Взяв тотчас кисть, исправился художник.
Вот, подбочась, сапожник продолжал:
"Мне кажется, лицо немного криво...
А эта грудь не слишком ли нага?"....
Тут Апеллес прервал нетерпеливо;
"Суди, дружок, не выше сапога!"
(А. Пушкин «Сапожник»)