Опустошение
В IV веке Аристотель систематизирует накопившуюся информацию. Так как бесконечность ни на какую полочку не лезет, а если ее туда засовывать, она ломает всю гармонию, Аристотель без попытки ее осмыслить лишает ее самостоятельного статуса.
Обо всех, кто стремился постичь первопричину существования (не путать с проблемой ступенькой ниже, с постижением природы уже существующего), он напишет: «Все, кто достойным упоминания образом касались этой философии, рассуждали о бесконечном, и все считают его неким началом существующих вещей».
Тот факт, что Аристотель не выдает о бесконечности суждения, позволяет сказать, что он не вполне понимал онтологическое отличие бесконечности от величины. Он тут в роли добросовестного классификатора, который хочет учесть все. Понятие бесконечности он не понимает, но упоминает. Наряду с другими идеями, через запятую. Это выглядит, как если бы человек написал в ряд список «стул, воздух, дом, Бог, каша, глаз».
Аристотель как бы говорит, что да, было дело, искали раньше первооснову и полагали ею бесконечность. Но потом перестали заниматься ерундой и стали заниматься реальными вопросами. А все онтологические вопросы передали в ведомство религии.
Аристотель ознаменовал и подытожил провал рационального мышления в вопросах онтологии. Первый интеллектуальный штурм провалился. Вторая попытка будет предпринята примерно через две тысячи лет, в эпоху Просвещения. Декарт напишет «Principia Philosophiæ»», где изложит четыре источника мудрости (все они реверансы Церкви). И укажет на пятый, самый надежный — рациональный поиск первопричины.
Первопричина примерно на два тысячелетия становится предметом религиозного обсуждения. Древнегреческая религия понимала первоначало бесконечным бесформенным и бескачественным, из которого все рождается и в него все возвращается — Хаос или Хронос (в даосизме аналог — Дао). На момент становления Церкви эллинская религия была в упадке. Она утратила понятие первоначала, что породило множество божеств, ответственных за политические, экономические и бытовые нужды. Они давали такие примитивные ответы на онтологические вопросы, что думающий человек не мог ими удовлетвориться. А для не думающего они звучали как заклинания.
Греческая мысль видит тупик в способе мышления. Мыслить, значит, оперировать величинами. Очевидно, что нельзя бесконечность познать, мысля величинами. Но как нам мыслить, чтобы выйти за рамки и помыслить бесконечность — этого не знает никто.
Иудаизм во времена Христа тоже был в кризисе. Но, в отличие от древних греков, про философию которых можно сказать, что она сама себя загнала в тупик, иудаизм в кризис загнали два неотъемлемых элемента его природы исключающих друг друга.
С одной стороны, Тора утверждает, что Бог непознаваем. С другой стороны, она повествует, как Бог являлся людям в виде огня, ветра, облака, общался с ними, проявляя свойственные языческим божествам и человеку качества — радовался, гневался, сомневался. Все это никак не стыкуется с непознаваемостью, бесконечностью и бескачественностью первопричины-Бога. Но зато соответствует качествам божества.
Чтобы сохранить за иудейским Богом статус первопричины, нужен был институт, не позволяющий реализоваться потенциалу информации, представляющей Бога в каком-либо образе и с качествами, ибо Бог может быть только бескачественным и вне всякого образа.
Таким институтом являлась жреческая партия — саддукеи. Она не позволяла никак именовать и изображать Бога, наделять его каким-то качествами. Пророческая партия, чтобы нарушить монополию жрецов, стремилась наделить Бога какими-то качествами.
Опасность тренда была в том, что сначала первопричина будет уловлена в легкие, как дым, рамки, как бы без четкой границы. По мере эволюции рамки будут жестче, пока не станут непроницаемыми. Так бесконечность будет уловлена в величину и исчезнет. Вместо Бога будет сонм божеств вперемежку с идолами.
Показатель Бога — его невозможно уместить в какой-либо образ. Показатель идола — он умещается в тот или иной образ в скульптуре, доске, полотне и прочие варианты. У идола есть четкие формы, характеристики и ортодоксально-догматические качества.
Такая тенденция реализовалась в христианстве, потому что там не было силы, какая могла бы встать на пути этих тенденций, как саддукеи в иудаизме. Суть противостояния саддукеев и фарисеев выражают весы. На одной чаше бескачественное первоначало под охраной саддукеев. На другой чаше качества, куда фарисеи хотели упаковать первоначало.
Первая чаша удерживала в Израиле идею немыслимого Бога. Вторая чаша позволяла массам быть причастными к Богу. Если фарисейская чаша опустошалась, социум не мог удержать в себе идею Бога — она была для него слишком огромна и не наглядна. Если саддукейская чаша опустошалась, Бог улавливался в образ и качество, и неизбежно исчезал, как исчезло первоначало в языческих религиях и древнегреческой философии.
При опустошении любой чаши Израиль заваливался набок. Далее в дело включалось творчество масс, порождая мириады суеверий. Очень скоро они затмили бы идею первопричины, облепив ее, как мухи статую, в несколько слоев. Статуи было бы не видно.
Когда Рим разрушил Храм, жреческая партия исчезла. Осталась только пророческая в виде фарисейской, христианской и ессейской фракций. Им больше никто не мешает втискивать бесконечное и бескачественное в форму и качество. Каждая фракция выходит на оперативный простор, и на свой лад, в меру своих талантов, придает Богу форму.
Фарисейская группа улавливает образ Бога интеллектуальными мазками. Из этого стремления рождается идея, что в Торе зашифрована тайная информация — буквы тут не просто буквы, а еще и цифры. Фарисеи пытаются уловить бесконечное и непознаваемое через вычисление тайного смысла букв по их числовому значению.
Самый известный отголосок идеи про цифры, несущие в себе тайную информацию, — фраза Апокалипсиса, написанная представителем одной из фракций пророческой партии, христианства, Иоанном: «Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть» (Откр.13,18).
С другой стороны, фракция фарисеев улавливает бесконечное через слово, создавая Талмуд и Каббалу. Сегодня эта фракция именуется ортодоксальным иудаизмом, но правильно эту группу назвать фарисеизмом. Иудаизм — это совокупность жреческой и пророческой партий. Подчеркиваю — это две уравновешивающие друг друга партии. Но ни в коем случае не одна партия, и тем более, не одна из фракций пророческой партии.
Как реализовала свое стремление ессейская фракция пророческой партии иудаизма, конкретно сказать нельзя. С крушением Храма и, вместе с ним, иудаизма, она теряется в глубине веков. Упоминание о ессеях есть у Иосифа Флавия. Подтверждено оно списками Мертвого моря, случайно найденными в середине ХХ века. И это все.
Зато мы отлично знаем, как реализовала стремление уловить образ бесконечности третья фракция пророческой фракции — христиане. Они взяли доску и на ней нарисовали Бога в зримой человекоподобной форме. За пару веков эта фракция произведет столько божеств (святых), сколько язычество рожало в течение тысячелетий.
Христианство предложило уловить Целое не мышлением, а через веру. Уловленный в образ Бог эволюционирует в «дедушку на облаке» и легион божеств-святых. Христианские святые примут вахту всех древнегреческих богов по всем пунктам — станут покровителями ремесел, торговли, мореплавания, домашнего скота и т.п. Появятся новые покровители. Например, ростовщиков. Это крайне удивительно хотя бы потому, что в христианстве это богопротивное ремесло. Но наберите в поисковике «святые покровители...» и удивляйтесь — покровителем ростовщиков (банкиров) является лично... апостол Матфей.
Причин такого безудержного упаковывания бесконечности в форму несколько. Во-первых, власти нужно было адаптировать христианское учение, взятое за основу, под народное мышление. Во-вторых, в христианство была влита нетипичная информация, от которой оно не могло отмахнуться, так как источником этой информации заявлялся Бог.
Если Бог может быть в виде горящего куста или ветра, почему бы ему не быть в виде человека? Он же всемогущий, и значит, может иметь любую форму. Кроме того, если Христос есть Бог, а Христа можно мыслить и видеть, какие проблемы в изображении Бога? Второзаконие запрещает? «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху» (Исх. 20, 4). Ну так это же до прихода Христа было. А когда бесконечная и бескачественная первопричина уместился в форму Христа, ее теперь можно изображать.
Упаковка бесконечного в форму рождает парадоксы. Христиане ищут решение через создание Богу нового образа. В рамках этой задачи они изобретают идею Троицу. Но она не только не снимает старых парадоксов, но рождает еще большие новые противоречия.
Чтобы понимать их суть, нужно различать богословие и теологию. Эти две дисциплины при поверхностном взгляде занимаются одним и тем же, но реально они заняты принципиально разными вещами, и имеют разную иерархию в табели о рангах.
Богословие — корпус догматических утверждений, составляющих ядро вероучения. Эти утверждения позиционируются вне юрисдикции разума, как независимые от логики и эксперимента. Они могут противоречить здравому смыслу и друг другу — это не влияет на их статус. Нет смысла исследовать и погружаться в корни утверждений с целью понять их. Догматические утверждения — абсолютная истина, предназначенная только для веры.
Теология — философия, ищущая ответы на онтологические вопросы в рамках богословия. Стоит теологу в своих изысканиях выйти за границы богословия, как он тут же превращается в еретика. И естественно, спешит вернуть свою мысль в рамки богословия, чтобы не повторить судьбу еретиков, не вернувшихся из-за границы.
Теологи понимали, началом величины может быть не-величина; началом конечного может быть только бесконечное. Богословы говорили, что бесконечная непознаваемая первопричина может быть одновременно и конечной познаваемой величиной, и образом.
Не нужно много ума, чтобы видеть противоречие в утверждении, что конечное может быть бесконечным; невыразимое может быть выражено в образе; а непознаваемое можно познать. В теории избавиться от противоречий можно было только через переосмысление христианских догм. Но про это не могло быть и речи. Даже думать в эту сторону было грехом, ибо догмы — краеугольный камень вероучения. Теологи должны были в рамках догм совместить бесконечное и непознаваемое с конечным образом.
Возникает безнадежная двойственная ситуация. У бесконечности не может быть образа, потому что для образа нужны границы, а у бесконечности нет границ. Если бесконечный Бог умещается в образ и имеет границу, он не бесконечен, и значит, не Бог.
В попытках преодолеть эту проблему величайший католический теолог и богослов Фома Аквинский заявляет, что бесконечности, как самостоятельной сущности, нет. Он говорит — чего нельзя помыслить, того нет. Бесконечность не мыслится. Следовательно, ее нет. Ему тут же возражают: если бесконечности нет, значит, Бог не бесконечный. Если не бесконечный, то какой? Конечный? Определить так Бога, значит, бесконечно умалить его величие. Аквинат попадает в тупик, который преодолевает лютой густой софистикой, из которой следует: Бог конечен и бесконечен одновременно. Но как сие чудо возможно, того немощный ум человека познать не может. Единственный выход — верить.
Такой прием не только теологи древности использовали. Его и сегодня используют вполне себе рациональные ученые. Например, математики говорят, помыслить трехмерную сферу невозможно, но можно верить в ее реальность, и на этом основании заявлять, что форма Вселенной — трехмерная сфера. С таким же успехом могли назвать форму Вселенной абракадаброй. Про это у нас разговор будет ниже, тут я только отмечу, как удобно полемизировать, имея в кармане такой несокрушимый «аргумент».
Второй крупнейший теолог и мыслитель Николай Кузанский, мысль которого так же была лишена Церковью права выходить за границу христианских догм, ищет возможность снять противоречие через совмещение бесконечного Бога с конечным миром, и таким образом показать, что Бог может быть одновременно и конечным, и бесконечным.
Он пишет: «Абсолютный максимум есть абсолютный минимум». Максимум — бесконечность. Минимум — точка, где сжата бесконечность. Меньше точки ничего нельзя мыслить. Но при этом точка не величина, а как бы сконцентрированная бесконечность.
Эти мысли он не решается опубликовать, потому что в них страшная ересь: Бог сводится к двум состояниям, одно из которых — минимум, меньше которого нет ничего. Это пахло ересью — оскорблением величия Бога. Поэтому епископ решил попридержать свои мысли. Они будут найдены в записях немецкого мыслителя только после его смерти.
Средневековые теологи через словесную эквилибристику, софистику и инквизицию с ее запретом размышлять на темы, по которым Церковь высказала свое мнение, на время скрещивают ежа и ужа — бесконечность с формой. Религия в догматических тисках богословия стремительно костенеет, наполняясь твердокаменными начетниками.
Богословы в христианской конструкции играли роль жреческой партии — саддукеев. Им плевать было на логику и здравый смысл. Их дело — охранять догмы, заявленные Церковью информацией от Бога, и, следовательно, они вне критики человеческого разума.
Теологи выступали в роли фарисеев. Но их отношения с богословами имели иной характер, нежели в иудаизме отношения саддукеев с фарисеями. В иудаизме фарисеи постоянно доказывали саддукеям, что догмы могут меняться по воле Бога. Что через пророков Бог доставляет своему народу новые истины, соответствовавшие новой ситуации. Саддукеи стояли на неизменности догм. В христианстве теологи никогда не смели спорили и богословами — носителями догм. Потому что такой спор пах костром.
Грань между теологией и богословием сильно размыта. Один и тот же человек мог быть одновременно богословом и теологом, тогда как в иудаизме одновременно быть саддукеем и фарисеем невозможно. Отличие теологов от богословов было в том, что первые имели потребность совмещать христианские догмы со здравым смыслом, а не имели, что ставили себе не в минус (скудость ума), а в плюс (сильная вера).
Казалось, христианство достигло равновесия и преодолело опасные тенденции. Как иудаизм был уравновешен институтом саддукеев и фарисеев, так христианство было уравновешено институтами богословов и теологов. Для иудаизма пришла беда, откуда не ждали, непреодолимая внешняя сила в виде Рима разрушил Храм, и иудаизм осыпался как дерево, из которого убрали ствол. Так и для христианства пришла нежданная беда в виде старичка системы «божий одуванчик» по имени Галилей. Сам того не ожидая, он нанес Церкви такой сокрушительный удар, от которого ей не суждено было оправиться.
По сути, обе фракциипророческой партии иудаизма: фарисейская и христианская, пытались решетомуловить воды бесконечности. Но решето остается пустым, даже если сквозь негопролился целый океан. «Оставляется вамдом ваш пуст» (Мф. 23, 38).