Падение
Милетская школа в лице Анаксимандра искала первопричину вне бытия. Она сделала попытку выйти на масштаб, соответствующий вопросу, через понятие апейрон. Но масштаб вопроса оказался настолько огромен, что древняя мысль не смогла его удержать.
Уже ученик Анаксимандра, Анаксимен, уходит на ступеньку вниз — первопричину бытия он ищет не вне бытия, а внутри бытия, что даже на слух звучит весьма странно. Это как искать причину сапога внутри сапога, тогда как она за его рамками. Разумеется, поиск, ограниченный рамками обуви, никогда не приведет к причине — к сапожнику.
Анаксимен заявляет первопричиной воздух. Он учит, что при разряжении воздух становится огнем, а при еще большем разряжении эфиром. При сгущении же он становится водой, а при еще большем сгущении — землей, камнем и так далее.
Сама по себе мысль, что все состоит из одного, — гениальна. Она нашла отражение у неоплатоников: «Все есть во всем, но особым образом». Современная физика говорит, что все состоит из элементарных частиц. Плотность и качество вещества определяет положение частиц. Частицы в физике играют ту же роль, что у Анаксимена воздух.
Но если держать в голове, что изначально ставился вопрос не о природе существования, а о причине, — это далеко не тот полет мысли. Милетская школа с максимальной высоты, на какую взлетел человеческий дух, уходит на более скромные позиции. Древние сосредотачиваются на природе бытия (физис др. греч. — природа).
Вслед за милетской возникают элейская и эфесская школы. За акцент на природе эти школы получили название натурфилософских — что вижу, то и пою. Но надо отдать должное, древние пока пытаются мыслить Целое, а не ту или иную его часть. Пока вопрос перводвигателя не ушел с поля зрения. Но ищут они его не вне, а внутри существования.
Гераклит считает существование вечно становящимся и рождающимся. Он учил: все течет, все меняется. Нельзя дважды войти в одну реку во второй заход она будет другой. Символом непрерывной динамичности, изменчивости и текучести бытия он считал огонь, который ни на мгновение не застывает, вечно колеблется и в процессе становления.
Сущность, оживляющую бытие, Гераклит называет Логосом. Слово представлялось не звуком, обозначающим предмет или явление, а живой сущностью, душой обозначаемой вещи. Логос понимался не отделенной от мира сущность, а как бы душой единого мира. Природа не делилась на живую и мертвую. Звезды и люди, горы и животные, насекомые и камни — все считалось живым. Их совокупность была гигантским живым организмом.
Спустя некоторое время появляется школа Элеатов. В отличие от Милетской школы она делит бытие на две части, — на сам мир, и на стоящий над ним Божественный Принцип (суть тот же Логос, но уже не как часть целого, а как отдельная сущность). Эта школа заявляет основным вопросом философии соотношение бытия и мышления.
Взгляды Парменида, представителя Элейской школы, противоположны взглядам Гераклита. Если по Гераклиту мир динамичен, то по Пармениду ровно наоборот — мир статичен. Наблюдаемые изменения — это порождаемые нашими чувствами иллюзии. На самом деле никакого движения нет. Есть иллюзия движения. Чувства улавливают не бытие, а эйдос бытия — тень бытия. Увидеть истинное бытие можно только разумом.
Из этого следует, что истина постигается только умом. Мнимое знание — опытное знание, продукт обманчивых и ненадежных чувств. Мир не нераздельное целое (монизм — моно греч. единое), а две разных сущности — материя и дух (дуализм — ду греч. два).
Впоследствии наука объявит единственным мерилом истины опыт. Знанию вне опыта откажут в статусе знания и переведут в статус фантазии. Но такое самооскопление мысли произойдет потом. Пока древняя мысль только шагает в этом направлении.
В попытке примирить теорию вечно подвижного и вечно неподвижного бытия мысль древних рождает атомистическую теорию. Ее представители, Левкипп и Демокрит, учат: мир состоит из пустоты и атомов, неделимых далее частиц (том — делить; а — отрицание; атом — неделимый). Атомы внутри себя недвижны и неизменны. Пустота тоже неподвижна и неизменна. С этой стороны мир на базовом уровне неизменен. Но атомы складываются в различные конфигурации, которые движутся в пустоте. С этой стороны мир подвижен, и значит, изменчив. В теории атомизма примиряют и совмещаются учение эфесской школы о подвижности бытия, и элейской о неподвижности бытия.
Понятие причины существования исчезает с горизонта. Мысль развивается в рамках существования. Бытие теперь представляется совокупностью двух не соединяемых частей. Идеальная и неподвижная часть приводит в движение вторую часть, материальную.
С исчезновением интереса к причине существования ставится точка на изучении Целого с большой буквы. С разделением единого физиса на две части ставится точка на изучении целого с маленькой буквы. Теперь изучается не целое существование, а лишь его идеальная часть. Материальная часть игнорируется, ибо любой опыт есть физический труд. Труд — удел рабов. Свободному, мыслящему человеку недостойно им заниматься. Человек должен проникать во все тайны мира одной лишь силой мысли.
Такая позиция приводит к курьезам. Например, Аристотель считал, что брошенный камень должен сначала лететь по дуге, а потом, когда его сила иссякнет, резко падать под углом 90 градусов к земле. Логическое рассуждение не видит порока в таком мнении. И только поставленный Галилеем опыт показал, что ядро летит по дуге, а не по Аристотелю.
Прекращение осмысления целого существования ведет к глобальному разделению. Одна часть людей, мыслители и творцы, концентрируется на идеальном мире. Вторая часть, крестьяне, ремесленники и торговцы, концентрируются на материальном мире.
Разделение труда приводит к резкому скачку эффективности (идея конвейера). Начинается так называемый расцвет греческой науки и культуры. Но если смотреть на это явление в ином масштабе, если охватывать его как целое, и провести до сегодняшнего дня, расцвет был началом пути в тупик, что мы видим в современной западной цивилизации.
Мысли древних были настолько плодотворны, что из них черпали вдохновение все последующие философы. Из эфесской школы вырастет диалектика — противостояние противоположностей. Из элейской школы сформируется метафизика, постулирующая идеальный мир как единственное истинное существование. И так как оно идеально, оно неизменно. Видимый мир — иллюзорное временное бытие, отражение идеального мира.
Эту идею Платон положит в основу своего учения о эталонном идеальном мире, и нашем материальном мире — отражении идеального. Из этой идеи Кант постулирует абсолютные и вечные понятия Истины, Добра и Красоты. Корни его «вещи-в-себе», что человек может знать только свои ощущения от вещи, но не саму вещь, порождающую ощущения, лежат в элейской школе и идее Парменида про эйдос бытия.
Но в целом масштаб неуклонно падает. Мысль концентрируется не на том, что вообще есть существование, а на том, что есть наш мир. Что в нем первично: идеальное или материальное. Сторонники идеализма и материализма колются внутри себя, выясняя, первичное — едино, двойственно или множественно? Монизм, дуализм или плюрализм?
Сам предмет спора абсурден. Нельзя спросить, сколько знаний является причиной совокупности всех знаний. Нисколько. Совокупности знаний предшествовало незнание. Аналогично нельзя спросить, сколько существований является причиной совокупности всех существований. Ответ тот же — нисколько. Существованию предшествовало то, что не может быть определено как существование. Рассматривать существование как причину и начало существования — гарантированный путь в дурную бесконечность. Всегда будет вставать вопрос: а откуда появилось то существование, которое положило начало этому?
Поворотный момент, после которого заданный Фалесом масштаб вовсе иссякает и все скатывается на уровень бытовой мудрости, — когда предметом интереса станет не мир, а его малая часть — человек и связанные с ним институты.
Одним из ярчайших представителей этого направления был Сократ. Он вопрошал своих собеседников о красоте и справедливости, не отягощая беседу вопросами об истоках этих понятий. Акцент не на масштабе суждения, а на красоте полемики, умении вести диспут и загонять противника в угол. Я не сильно погрешу против истины, если скажу, что Сократ был маньяк своего рода. Он интеллектуально развлекался, задавая вопросы, на которые ответить можно было только противоречиво. Ему было приятно наблюдать смятение человека. Сократ никогда не упускал случая поставить человека на место, когда он претендовал на что-то большее, чем являлся. Когда его ученик Антисфен выставлял напоказ дыру в своем плаще, он сказал ему: «Сквозь эту дыру видно твое тщеславие!».
Антисфен развивает направление своего учителя и утверждает целью философии не познание целого, а исследование внутреннего мира человека. Попытки познать целое он объявляет ересью, и о себе говорит, что не создает теорий. Закономерный вопрос, откуда же он тогда предполагает вывести понятие блага, к которому стремится человек?
Судя по поведению его последователей, называвшихся киниками (от слова — собака), Антисфен предполагает черпать понятие блага из инстинктов и просто жить. Как животное. Образцом для подражания этот «философ» почему-то выбирает собаку.
Наиболее известный киник Диоген игнорировал условности, отрицал роскошь и обходился минимумом. Когда увидел мальчика, пьющего воду из пригоршни, выкинул свою единственную кружку. Он отрицал понятие нравственности и мастурбировал у всех на виду, приговаривая, что хорошо бы так утолять голод, поглаживая себя рукой по животу. В известных целях он вешал объявления типа «мальчика, потерявшего кольцо, ждут по адресу...» и указывал свои координаты. Мальчики сами шли к нему за кольцом, но находили совсем другое. Он проповедовал общность жен и детей, и много чего такого, что сегодня верх неприличия. Он был прямолинеен сверх всяких норм. Например, будучи в гостях у богача, он плюнул ему в лицо, сказав, что не нашел в его доме места хуже.
Диоген эпатировал людей не с целью их оскорбить, а с целью привлечь внимание к воззрениям киников. Он не призывал следовать его экстравагантному образу жизни. Свои выходки он объяснял тем, что чрезмерный пример может научить людей соблюдать меру.
Кто пытался оперировать в большем масштабе, тех Диоген высмеивал. Когда Платон для мира идей утверждал понятие «стольности» и «чашности», имея в виду, что идея стола и чаши отражается во всех столах и чашах и существует отдельно от них, Диоген возразил, что чашу и стол он видит, а вот чашности и стольности не видит. Платон ответил, что для видения предметов нужны глаза, которые у тебя есть. А для видения их идей нужен разум, которого у тебя нет. Диогена в ответ называл Платон безумствующим Сократом.
Граждане говорили Диогену, что он сумасшедший. Он им отвечал, что у него просто ум иной — не такой, как у них. Что они рабы социальных шаблонов и общественного мнения, тогда как он свободен от всего этого, и потому счастлив намного больше их.
Македонский пришел к Диогену и сказал: «Я — великий царь Александр». Диоген в том же тоне представился: «Я – собака Диоген». Македонский сказал Диогену: «Проси, что хочешь». Диоген попросил: «Отойди от Солнца».
Интересна случайность: Диоген и Македонский умерли в один день — 10 июня 323 года до нашей эры. На могиле Диогена установлен памятник в виде собаки и написаны слова благодарности за то, что он указал человеку лучший способ прожить жизнь.
Другой известный киник, ученик Диогена, Кратет Фиванский, выходец из богатой семьи, продал имущество, деньги раздал, и стал страстно проповедовать идеи киников. Сам жил в точном соответствии со своим представлением об истине. Внешности был уродливой, вид имел бродяги, но его идеи, его страсть были неповторимы и очаровывали.
Знатная афинская красавица-аристократка Гипархия, став его поклонницей, решила стать его женой. Был скандал, в дело вмешалась ее семья. Но все усилия влиятельных родителей были тщетны. Никакие аргументы не могли поколебать желание красивой, молодой знатной девушки, руки которой добивались завидные женихи. Богатая красавица страстно хотела стать женой старого уродливого нищего философа.
Заключительный аккорд этой истории: родители уговорили Кратета образумить дочь. Он согласился и пришел с этой целью в их дворец. Со всем своим красноречием он убеждал ее оставить свои мысли, и жить, как прилично ее положению. Девушка стояла на своем, и тогда Кратет прибег к последнему доводу — разодрал свои ветхие одежды, чтобы показать далекое от совершенства тело, и заявил: «Вот я весь!» Гипархия сказала: «Беру!».
Родители были вынуждены уступить необычному желанию своей необычной дочери. Потому что имели основание полагать, что она ни перед чем не остановится, а если препятствие к цели окажется непреодолимым, еще и руки на себя наложит.
Состоялась свадьба Кратета и Гипархии. Это была свадьба настоящих киников — все как у собак, когда кобели собираются вокруг течной сучки. На этой свадьбе не было гостя, который бы так или иначе не попробовал невесту.
Киники проповедовали пренебрежение условностями, отказ от всех религиозных и культурных догм, от семьи и государства. Они не просто отрицали мораль, нормы и табу, а идейно отрицали. Они учили, что под этими требованиями нет основания, они ни из чего не следуют, а являются порождением прошлых условий жизни и суеверий. Эти нормы только мешают человеку стремиться к своим истинным целям. А чтобы человеку добиться истинной цели, нужно стать независимым. Это. в свою очередь, требует максимальной самостоятельности. Достигается такой максимум через предельное упрощение жизни. Нужно отстраниться от всего, что не физически необходимо. Излишество будет связывать человека. Все лишнее нужно понимать не просто как бесполезное, но как вредное.
Чтобы жить такой жизнью, нужно не только уметь себя ограничивать и переносить трудности, но иметь твердость, волю, храбрость. Только при таких качествах индивид сможет решиться на свободную жизнь и отстоять свое право на тот образ жизни, какой он считает правильным, а не какой ему навязывает общество. Слабые не выдержат давления и согнутся под шаблон общественного мнения. Только сильные могут жить свободно.
Тему подхватили стоики. Эта школа так же не имела никакого цельного учения и, как следствие, ни на один онтологический вопрос не было ответа. У стоиков, как и у киников, нет стремления познать целое. Как следствие, нет внятного представления, что есть мир и человек, что ждет людей после смерти, есть за гробом что-то или нет ничего. Все внимание этих «философов» сконцентрировано на том, как жить с чувством долга, быть добрым и честным. Ни один не пытался задаться вопросом о первоистоках этих понятий.
Они считают свои представления о добре и зле абсолютными, а не относительными, но не могли объяснить, с чего так считают. Южноамериканские индейцы могли указать на корни своих понятий добра и зла, а эти не могли. Они просто так считали, и все. Истина для них была синонимом «привычно». Поэтому они не видели, например, в рабстве чего-то плохого. Оно же привычно. И если так, значит, оно истина. Такие вот философы...
Остается гадать, по какой причине эти наивные психологи, не демонстрирующие намерения познать бытие, стали называться в обществе философами. С тем же успехом людей, не намеревающихся учиться играть на скрипке, могли бы именовать скрипачами.
Философия утратила онтологический масштаб. Философами теперь называли не тех, кто стремился рационально познать Целое, а кто пытался осмыслить части целого. Появляется философия виноделия или архитектуры. В лучшем случае любви или войны.
Высказываемые про это мысли не лишены смысла. Например, слова Гераклита, что «Война — отец всех, царь всех: одних она объявляет богами, других — людьми, одних творит рабами, других — свободными», безусловно, глубоки. Но они не направлены на познание Целого. А значит, не могут рассматриваться как философское суждение.
В худшем под философией понимали интеллектуальное развлечение, или демагогию и софистику. У новых философов нет больших вопросов уровня Фалеса. Соответственно, неоткуда взяться большим ответам. Зато в изобилии появились мелкие вопросы и столь же мелкие ответы. Копание в этих ответах порождает еще более мелкие вопросы.
Я бы не хотел, чтобы сказанное про древних философов выглядело так, будто я их ругаю. В принципе неправильно ругать тех, кто на ступени развития докомпьютерной эпохи. В неизвестное можно погрузиться только с помощью аналогий. Можно обрисовать то, чего нет, только через аналогию на существующее. Максимум, аналогией на аналогию. Умные видят аналогии между теоремами или теориями. Гении видят аналогии между аналогиями. Но в любом случае полет мысли и фантазии ограничен аналогией И так как аналогия привязана к чему-то уже существующему, глубина погружения в неизвестное прямо пропорциональна уровню развития. Низкий уровень развития означает неглубокое погружение в неизвестное. В докомпьютерной эпохе оперировали понятиями врожденных идей и знаний. В компьютерной эпохе те же сущности можно называть не врожденными идеями, а программами. Понятие «идея» аналогией не удлинить, потому что на идею нет аналогий. А на «программу» есть, что позволяет продвинуться мысль глубже в новое.
Стоять на плечах предшественников, значит, видеть дальше. Первые древние типа Фалеса и Анаксимандра если и стояли на чьих-то плечах, их аналогии были ограничены уровнем того развития. Но и с этого уровня они шагнули так далеко, что последующие за ними не поспели. В любом случае под более поздними мыслителями было еще больше плечей и иной уровень развития, а значит, их аналогии могли быть глубже и шире. Но это не увеличило их масштаб, а наоборот, снизило. Потому что они опустили взгляд. И тут на какой высоте не стой, если смотришь вниз, будешь видеть что внизу, а не что наверху. Так что про людей, которых сегодня именуют философами, не могу сказать нечего хорошего. Это никакие не мыслители, а в лучшем случае архивариусы и библиографы прежних философов, преимущественно рассказывающие студентам их теории. Про охват Целого они не помышляют. В каком месте они философы? Прав был Фейербах, когда сказал, что «Первым признаком философа является то, что он не является доктором философии».
Поиск рациональных ответов на онтологические вопросы с VI века до н.э. стал называться словом «философия», любовь к мудрости (фило — любовь; софия — мудрость). Большинство склоняется к тому, что такое название явлению дал Пифагор.
Этимология слова «философия» сбивает с толку. Философия — никакая не любовь к мудрости. Как музыка — это звуки, а математика — числа, так философия — стремление познать Целое вне религиозного контекста. Философия, не стремящаяся познать Целое, — это не философия, а кулинарный университет. Университет от слова универсум — всеобъемлющий. Университет в его первичном значении — не прикладные знания и не ремесло, а глобальные знания, как минимум, представления о мире, в котором мы живем. И какие сегодня университеты (ремеслу обучают) такие и философы (быт исследуют).
Понимание философии как любви к любой мудрости, в том числе и бытовой, превратит ее в карикатуру — появится философия денег, песен, семьи, кино, спорта и прочее. Смешно даже предположить, что одна из этих «философий хотя бы в страшном сне видела своей целью поиск рациональных ответов на онтологические вопросы.
Представители этих «философий» называют себя философами с той же целью, с какой строительные институты называют себя университетами — для статуса. Это как если бы астрофизиком и астрономом стали считать всякого, кто говорит о звездах. Не важно, о каких, небесных или на елке. Важно, что о звездах. Значит, астрофизик.