грешник

ДЖИСУ

Я вела машину

Часть меня хотела продолжить ехать до конца моей жизни. Другая часть меня хотела к Тэхену

Я не знала, что было хуже

В конце концов, я заметила, что еду вверх по побережью, мимо Малибу. Дорога была темной и извилистой, с одной стороны — скалистое побережье и бушующее море, с другой — крутые, поросшие кустарником утесы гор. Исчезли пальмы, люди, дома. Едучи по какой-то каньонной дороге, мне казалось, что я направляюсь прямиком в темное ночное небо или же в темный ночной океан. Я понятия не имела, который час. Это был конец света

Наконец, я остановила внедорожник на одной из смотровых площадок. Внизу волны прибоя образовали кривую белую линию параллельно берегу. Все остальное было темным

Я вышла. Воздух снаружи леденил кожу. Мои коленки тряслись, как и руки. Некоторое время я стояла там, обернув вокруг себя руки, дрожа, и размышляя, мог ли случиться эмоциональный шок, если у тебя не было эмоций

Наверное, пришло время признать, что у меня были эмоции и они предали меня

Затем я открыла багажник внедорожника, достала оттуда монтировку и закрыла его. Я подумала о том болезненном чувстве в желудке, когда впервые увидела Тэхена на вечеринке. В ретроспективе это было то же чувство, что и когда мой отец заговорил странным голосом немногим ранее. Когда я поняла, что он собирается сказать мне что-то, что я не хочу услышать

Я посмотрела на белую как луна машину. Покрепче сжала монтировку

А затем я расхреначила внедорожник

Первая вмятина была не из лучших. Не было ничего удивительного в том, чтобы ударить монтировкой по автомобилю и оставить вмятину. Это то, что случается, когда бьешь чем-то металлическим по чему-то металлическому

Но второй удар. Он послал по моему телу волну ощущений. Это меня удивило. Я не думала, что это случится после второго замаха, или третьего или даже четвертого. Затем я осознала, что никогда не прекращу крушить эту машину. Я разбила двери и капот, растрощила большие бамперы

В моей голове не било ничего, кроме знания, что завтра мне придется вести эту штуковину, так что я не разбила стекла, фары и все, что должно было удерживать ее на ходу. Я не хотела ее сломать

Я хотела ее изуродовать

Монтировка содрала белую краску до самого металла. Под всем этим глянцем были ее скучные и утилитарные кишки

Наконец, когда моя ладонь уже горела от усилий, которые я вкладывала в удары монтировкой, я поняла, как сильно устала

Я чувствовала себя опустошенной. Как будто мне было плевать

Что значило, я была готова вернуться домой

***

ТЭХЕН

— Ким Тэхен?

Я не открыл глаза, но понял, где находился. Ну, какого типа было то место. Я узнал ощущение кафеля подо мной и запах хлорки в миллиметрах от меня. Шероховатость между моими бедрами и полом. Я был на полу ванной. В ушах стоял гул

— Тэхен? Не возражаешь, если я войду?

Немного больше времени ушло на то, чтобы понять, в какой именно ванной я был

— Тэхен? — голос, казалось, раздумывал. — Я вхожу

Сквозь звон в ушах я услышал, как дернули дверную ручку. Я немного приоткрыл глаза. Это действие требовало много мыслительного процесса и казалось неважным. Дверь все еще оставалась закрытой. Я задумался, мог ли представить голос. Я задумался, мог ли представить свое собственное тело. Мысль о том, чтобы пошевелить любой частью своего тела была такой же сложной, как и открыть глаза. Во рту было ужасно сухо, как будто лицо иссохло изнутри

Дверь дернулась. Я был слишком мертв, чтобы вздрогнуть

Она снова дернулась

А затем она распахнулась, но мои ноги не дали ей сделать это полностью. Пара черных мужских ботинок остановилась передо мной в сопровождении аромата кофе. Они были не новыми, но очень чистыми

Дверь толчком закрыли. Ботинки все еще были передо мной

Я закрыл глаза. Я услышал шорох, а затем почувствовал, как чьи-то пальцы надавили на мое запястье, мое дыхание сталкивалось с чем-то поблизости. С рукой, проверяющей пульс. Я улавливал запах лосьона после бритья

Хансоль испустил вздох облегчения

Мгновенье спустя звон прекратился. Он вообще был не у меня в ушах. Он был из душа. Я слышал, как ботинки Хансоля хлюпали по влажному полу

— Ты можешь сесть? — спросил он меня. А затем, не дожидаясь моего ответа, попросил, — Давай сделаем это

Вокруг меня обернули полотенце, затем схватили за подмышки, болезненно дернули и оперли об угол раковины

Я снова закрыл глаза

В качестве нечеткого фона я слышал движения Хансоля, бегущую воду в раковине, шаги взад-вперед. Он поднес чашку к моим губам и осторожно наклонил. Возникла небольшая пауза, когда я поперхнулся и вдохнул жидкость вместо того, чтобы глотнуть, и потом он снова дал мне немного. Я сразу же почувствовал себя немного более живым. Я сказал
— Что это? Что ты мне дал?

— Вода, — ответил Хансоль. — Ты лежал в ней, но не пил

— Как ты сюда попал? — спросил я. Мой голос звучал также, как выглядела бумага. — Ты реален?

— Ты не отвечал на звонки, — ответил Хансоль. — И я решил, что ты, возможно, в беде... Я видел выпуск

— Он уже вышел?

Он усмехнулся мне
— Он вышел два дня назад

Я испустил вздох. Пахло ужасно

— Оу

Хансоль принес одноразовый стаканчик с кофе из другой комнаты. Он протянул его мне, пристально наблюдая, чтобы я его не уронил. Я отхлебнул, пока он бросил еще одно полотенце на плитку и начал двигать им ногой, чтобы убрать воду и кровь

— Он сладкий, — сказал я. Это был даже не кофе. Это был сахар, замаринованный в кофе. — Прям как я люблю

Хансоль пожал плечами
— Ох уж эти современные дети

Неожиданно я увидел его в фокусе, может, потому что эта фраза напомнила мне о том, как он принес мне энергетик в студию, или потому что моя система возвращалась к жизни из-за воды в сухом рте или сахара в кофе. Хансоль был одет как на работу: аккуратный костюм и чистые черные ботинки. Утреннее солнце из окна в ванной освещало его безупречную форму, пока он ногой двигал полотенце по этому грязному полу

Мне было ужасно стыдно

— Не... — сказал я. — Не надо. Я сам. Боже

Хансоль прекратил. Он засунул руки в карманы своих брюк

— Это отвратительно, — сказал я, но не уверен, о грязной плитке, о себе или о том, что Хансоль видел меня таким. — Это не... не та сторона меня, которую я хотел бы, чтобы ты увидел, друг. Это не то великое будущее, которое я запланировал для наших взаимоотношений

Он пожал плечами, все еще держа руки в карманах
— Не всегда все идет по плану

— У меня — всегда

— В таком случае, ты должен был это предусмотреть, — мягко произнес он

Я допил кофе. Что мой желудок, что сердце сжались

— Я потерял все твое доверие. Теперь я никогда не смогу убедить тебя бросить эту работу

В глазах Хансоля была улыбка, хоть ее и не было на лице

— Так вот каков был замысел?

— Ага. Радость и счастье для тебя, Хансоль, в этом залитом солнце раю

Он достал телефон со своего кармана и переступил через полотенце на полу. Присев рядом со мной, он протянул руку к пустому стаканчику из-под кофе. Взамен он дал мне свой телефон

— Что мне делать?

— Смотреть

Я смотрел. Он открыл свою фото-галерею. В начале была фотография меня, беззаботного и радостного, направляющего яростные дьявольские рога на него. Там была фотография, которую мы сделали на кладбище «Голливуд навсегда», — полыхающее за кривыми пальмами небо. Фотография с нами на Колесе обозрения на пирсе в Санта-Монике той ночью, когда я пошел гулять с ним после того, как Джису  покинула мою квартиру

Эти фотографии я ожидал. Но не ожидал остальных. Там были фотографии серферов, бегущих к воде. Кучек народа перед клубами. Безумная плантация пальм в форме верблюда. Огненное небо на горизонте Л.А... Неоновая вывеска, гласящая «комната веселья». Павлин, выглядывающий из-за стены. Мужчина в голубом белье, бегущий по тротуару. Звезда Дэвида Боуи на Аллее Славы. Пагода в Кореа-тауне. Искристое милое граффити на старом внедорожнике. Автопортрет его самого в отражении его машины, улыбающегося, несмотря на то, что он один

Он сделал то, что я сказал. Он стал туристом в родном городе

— Это было не по работе, — сказал он мне. — Только я сам

После небольшой паузы он спросил
— Почему ты сбежал от своих родителей?

Я закрыл глаза. Я мог так четко вспомнить их двоих возле мустанга, и это все еще убивало меня

— Потому что я не могу смотреть на них, — возникла долгая пауза, и он не заполнил ее. — Я думал, что закончу как они, когда еще жил в Сеуле. Я думал, что так и выглядят взрослые. Я не могу принять это

— Не мог

Я открыл глаза
— Что?

— Не мог, а не не можешь. Потому что ты не такой, как они, верно? Ты не боишься стать таким сейчас

Но я в некотором смысле был. Дело было не в том, что я боялся стать ими, а в чем-то большем — я боялся стать тем Тэхеном, которым был, когда жил с ними. Тэхеном, который так устал от мира. Тем мной, который осознал, что нет смысла быть здесь, в то время, как «здесь» подразумевало жизнь

Мой живот заурчал достаточно громко, чтобы мы оба услышали это

— Я умираю с голоду, — сказал я

Хансоль произнес
— Тебе стоит позавтракать со своими родителями

— Я не знаю, как с ними разговаривать

Он забрал у меня свой телефон и выпрямился
— Также, как и со мной. Но, возможно, надев какие-то штаны

***

ДЖИСУ

Я пошла в «Блаш». Я выполнила свою работу. Я продала множество леггинсов. Кристал напомнила мне о свой предстоящей вечеринке

Я пошла на урок. Я выполнила свою практику. Я перевернула множество стариков и убрала множество грязных кроватей

Я пошла домой. Моя мать записала мой внедорожник в автомастерскую. Моя тетя подарила мне букет из визиток терапевтов. Несмотря на то, что я ходила к терапевту несколько лет. Разговоры были дешевкой. Я хотела, чтобы они обе накричали на меня из-за внедорожника — отец бы так и сделал. Но его там не было

Никогда больше

Тэхен  написал мне: «Поговорим?»

Я ответила: «Нет»

Он ответил: «Займемся сексом?»

Я ответила: «Нет»

Он ответил: «Что-либо?»

Я не ответила. Он не написал снова

Выдохнуть и повторить. Работа. Урок. Дом. Работа. Урок. Дом

Я не писала Тэхену, но все еще продолжала обновлять Виртуального Тэхена. Мне нужно было увидеться с ним, чтобы отдать его телефон, а я не думала, что смогу это пережить. И во мне не было жестокости, чтобы издеваться над ним, держа в заложниках его присутствие в Интернете. И, в любом случае, обновление Виртуального Тэхена было единственной вещью, что напоминала мне, что жизнь вообще двигалась вперед

***

ТЭХЕН

Перед тем, как пойти в закусочную, я позвонил Лисе. На самом деле, я звонил Гуку, но трубку взяла Лиса

— Это конец, — сказал я. — Я собираюсь позавтракать вместе со своими родителями

— Прошлой ночью у меня был ужасный кошмар о тебе, — задумчиво произнесла Лиса

— Я бегал по Л.А. и кусал людей? Потому что это уже случалось

— Нет, — ответила она. — Ты вернулся домой

До этого момента я не замечал, что моя дружеская съемочная группа сидела на бордюре прямо за углом. А это значило, что мои родители уже здесь

Я не был уверен, что мог сделать это, без разницы, что там сказал Хансоль. Погодными условиями моего сердца был мрак

Лиса говорила. Она все еще что-то говорила. Она закончила
— Вот и все

— Есть какой-нибудь совет?

— Тэхен, я только что дала его тебе

— Скажи это снова. Итоговую версию. Сводку

— Чонгук  только что велел мне сказать тебе, что важнее всего — не поступать с ними так, как ты сделал это в выпуске

— Этого не случится, — ответил я, — потому что я сомневаюсь, что они снова оставят ключи в машине. Пожелай мне удачи

Она пожелала, но я не чувствовал себя удачливым. Я пошел в закусочную

Я сразу заметил их в одной из красных виниловых кабинок. Они выглядели как странная альбомная обложка: прекрасно подобранная пожилая пара, идеально неподходящая к стене цвета зеленого лайма позади них. Я выбрал эту закусочную местом встречи, потому что решил, что это будет немного более в их стиле, но, возможно, моим родителям не подходило ничего в этом городе

Они заметили меня. Они не помахали. Это было справедливо. Я заслужил это

Я остановился на входе в кабинку

— Привет, веселые родители, — сказал я. Повисла ужасно долгая пауза. Моя мать приложила к своей щеке салфетку. — Могу я к вам присоединиться?

Мой отец кивнул

Камеры устроились напротив нас. Мой отец посмотрел на них. Они одновременно придвинули мне по столу меню

Когда я сел, мой отец сказал
— Мы еще не сделали заказ

Моя мать спросила
— Что здесь есть стоящее? — что было гораздо лучше любого из вопросов, которые, я боялся, она могла задать. Вроде «Где ты был?», или «Почему ты нам не позвонил?», или «Где Чимин?», или «Ты собираешься домой?».

Проблема была в том, что я хотел ответить что-то вроде «Я не уверен, на чем специализируется это прекрасное заведение, но, думаю, этот дружелюбный работник просветит нас!», а затем втянуть втянуть официанта в захватывающую, слегка театральную драму. Но что-то в том, как они начали разговор — в роли моих родителей — вроде как отбросило эту возможность. Это заставило меня быть их сыном. Это заставило меня быть другой версией меня. Старым мной

— Я не бывал здесь раньше, — ответил я. Безропотно. Невинно. Мой голос был мне незнаком. Они были одеты в то же, что и в последний раз, когда я их видел, или, может, весь их гардероб выглядел одинаково. Усадите моего старшего брата в кабинку рядом со мной, и семья  будет такой же, как была всегда. Я не знал, зачем пришел. Я не мог это сделать

— Мы видели, где ты остановился, — сказала моя мать. — Дворик кажется милым

Венис-Бич был раем на земле, точной формой и цветом моей души, но было невозможно донести это им. Не в том смысле, что они бы не поняли. Они бы стали спрашивать, как люди могут жить без гаражей и почему тротуары так плохо ухожены

Мои родители листали свои меню. Я передвинул солонку и перечницу, выстроил пакеты с сахаром и сахзамом по цветам

— Здесь говориться только «яйцо-пашот», — вполголоса сказал мой отец матери. — Думаешь, они сделают глазунью?

Боже, они даже пахли также, как и всегда. Тот же стиральный порошок

Если бы я мог просто придумать, что сказать на их языке, то смог бы пережить это

Подошла работница
— Вы, ребята, готовы сделать заказ?

Ей было около пятидесяти, тощая, как моя мать. Она была одета как старомодная официантка из пятидесятых, в дополнении с передником. Она держала небольшой блокнот и карандаш. В ее глазах читалась вселенская усталость

— Что здесь самое лучше? — спросил я ее. — Не просто лучшее. Самое-самое лучшее. То, что заставляет вас надевать этот фартук каждое утро и думать «Вот почему я собираюсь сегодня работать — чтобы приносить эту штуку клиентам, которые еще никогда ее не пробовали, ох, какой незабываемый день будет у этих новоинициированных!». Вот что я хочу заказать. Чем бы это ни было

Она просто моргнула на меня. Она моргала на меня так долго, что я забрал у нее блокнот и карандаш. Я написал «ПОТРЯСАЮЩАЯ ШТУКА» на нашем чеке и вернул ей его обратно

— Я вам доверяю, — добавил я

Она заморгала чаще
— Что насчет твоих приятелей?

— Они тоже вам доверяют, — сказал я. — Подождите. Я забрал блокнот и дописал «НО БЕЗ ШОКОЛАДА». Я бросил 55 долларов в банку с чаевыми

Я вернул блокнот и карандаш обратно

Мои родители уставились на меня. Работница уставилась на меня. Я уставился в ответ. Мне больше нечего было сказать, так что я изобразил улыбку Ким Тэхена

Она резко усмехнулась, как будто ничего не могла поделать

— Окей, — сказала она совершенно не тем голосом, что раньше. — Ладно, молодой человек. Принято

Когда она ушла, я повернулся к своим родителям

И произошло кое-что странное. Я не был уверен, то ли работница была очарованной, то ли совет Лисы  сработал как заклинание, то ли я каким-то образом наконец-то провел логическую линию между Хансолем, работницей, моими родителям  и всеми остальными в мире

Потому что за тот промежуток времени, который ушел на то, чтобы сделать заказ, мои родители преобразовались. Неожиданно вместо моих родителей я увидел двоих людей в их пятьдесят с лишним, туристов в сверкающем, странном месте, уставших ото сна в незнакомой комнате отеля, стремящихся вернуться обратно к рутине. В их глазах был тот же отпечаток усталости, что и у работницы. Жизнь пошла не по плану, но они выкарабкались

В них не было ничего ужасного. У них не было никакой фактической власти надо мной. Не больше, чем у кого-либо другого

Дело никогда не было в них. Всегда во мне

Это осознание было как слово, которое мне должны были объяснять каждый раз, когда я слышал его. Его предназначение никогда не усваивалось

Они были просто обычными людьми

Я спросил
— Как доехали?

Казалось, они ждали целую неделю, пока я спрошу их. История полилась из их уст. Она заняла много времени, была действительно скучной и не включала в себя ни одну из тех деталей, которые я сам бы добавил, но зато включала множество тех, которые я бы не стал. В середине истории работница принесла нам всем холодный чай из маракуйи, моей матери она принесла какие-то необычные блинчики, моему отцу — омлет с авокадо, а мне — вафлю с улыбкой Ким Тэхена, нарисованной на ней взбитыми сливками

Ничего из этого не было сенсационным; мы не говорили об одной важной вещи. Но ничего из этого не было ужасным или вроде того. В конце-концов, этот прием пищи ничего не дал, мы разойдемся своими отдельными путями: я — в одну сторону, мои родители — в другую, работница — в третью

Раньше это было важно. Раньше это было борьбой с превращением в моего отца. Но сейчас, сидя здесь, казалось невозможным, что это вообще могло бы когда-то произойти. Я потратил столько времени на это зря. Я продолжал осознавать, что монстром, с которым я боролся, был всего лишь я

Когда мы доели, я расплатился у кассы наличкой

Работница спросила
— Ну как вам еда?

— Это было потрясающе, — сказал я. — Ваш выбор был превосходен. Завтра вы должны держать этот блокнот с одобрением от ментального гиганта

Она прикрыла улыбку рукой. Я хотел поблагодарить ее за мрачное осознание того, что, в конце концов, я был своим худшим врагом, но не знал, как лучше это сделать. Так что я просто подарил ей еще одну улыбку Ким Тэхена и вернулся к столу

— Было довольно мило, — сказала моя мать. — Хорошая находка

Они не собирались спрашивать, пытался ли я убить себя. Они не собирались спрашивать о Чимине. Они не собирались спрашивать о чем-то неприятном. Не знаю, почему это меня удивило. Они никогда этого не делали

Мой отец сложил свою салфетку в двенадцать разных геометрический фигур

— Нам следует вызвать такси, если хотим прибыть в аэропорт вовремя. Тэхен, не знаешь, здесь ездят такси?

— Оу, — сказал я, вынимая ключи от мустанга. — Я могу вас подбросить. Кажется, у меня есть спортивная машина