Аффект: Мантра выживания (Часть I)

На пледе, расстеленном на сыроватой от росы траве, сидят две маленькие девочки. Одной шесть — в волосах у неё скошенный ромашковый венок, тонкие запястья, на щеках остатки недавнего смеха. Второй четыре. Она чуть меньше ростом, с круглым лбом и сосредоточенным выражением лица, как будто её игра — это не просто детская забава, а нечто гораздо большее.

Они сидят лицом друг к другу. Рядом с ними, на углу пледа, лежит открытая коробка с крекерами, кружка с компотом и маленькая пластмассовая куколка без руки. Всё это их собственный маленький мир. Всё остальное исчезло.

И где-то — не здесь, не рядом, а будто внутри воздуха, начинает звучать музыка. "Mysticmuse — Harpy Hare". Тонкая, неуверенная, как старый воспоминанием. Гитара будто дрожит. Ноты крошатся, как сахар под пальцами. А голос... Голос в этой песне не ведёт за собой, он как эхо. И девочки, кажется, знают её наизусть.

Они хлопают ладонями — чётко, в один ритм. Их пальцы встречаются с мягким, лёгким звуком. Оладушки. Улыбки. Они в ритме как будто музыка идёт не из колонки, а сквозь них. Потом по диагонали: противоположные руки вытягиваются, хлопок, снова. Уже чуть быстрее. Их движения точные, неслучайные. Они будто исполняют забытый ритуал. Без слов. Как будто когда-то в детском сне им это уже снилось, и теперь они просто вспоминают.

Следующее движение — руки крестом на груди. Они качаются вперёд и назад, одновременно. Не как игра. Как будто укачивают ребёнка, который никогда не родился, или воспоминание о себе. Младшая прикладывает ладонь к губам, чуть поворачивает голову, как будто шепчет. Старшая в тот же момент отворачивает в другую сторону — всё идеально синхронно, интуитивно, даже слишком. Словно кто-то подсказал им, как двигаться.

Глаза у обеих широко раскрыты. Не в страхе, не в удивлении, а будто внутри них что-то открывается. Как будто с каждым движением они не играют, а вспоминают себя до рождения.

Музыка звучит дальше. Без слов. Но голос остаётся — будто кто-то поёт тебе из-за ткани времени. Гитара чуть заедает. Пространство вокруг девочек плывёт — трава качается, небо не совсем голубое, а в нём звук, который нельзя объяснить.

Теперь они просто хлопают в ладоши. Медленно и ритмично. Ни один удар не теряется. Всё звучит, как пульс, как дыхание. Потом снова оладушки. На этот раз жёстче. Движения становятся рублеными: ладонь рубящий удар. Кулак стук. Потом крестом. Укачивание. Шёпот. Ещё раз.

Цикл. Повтор. Всё повторяется. Словно петля времени. Всё те же движения и они делают это с таким выражением лица, как будто это самое важное, что может произойти в жизни.

И вот — завершающая часть. Они снова хлопают ладонями, но теперь одна ударяет сверху, другая снизу. Потом меняются. Это не случайная игра это как ритуал, у которого есть порядок. Они разворачивают ладони, словно раскрывают старую книгу, и прикладывают к голове будто читают, но не словами. Руки складываются крестом на груди. Потом слегка опускаются и следующее движение острое, будто разрез у горла. Тихое. Не угрожающее, просто символ.

И снова: удивление. Маленькие ладони сложены у лица, губы приоткрыты. Потом — последний шёпот. Хлопок. Оладушки.

Агата очнулась.

Сначала полная тишина. Потом лёгкий, почти нечеловеческий, звук ветра за тонкой тканью сна. Веки раскрылись будто медленно срезанная марля. Она лежала на спине, тело удивительно лёгкое. Ни боли, ни жара, ни шороха бинтов. Казалось, будто её кто-то аккуратно вынул из самой себя и собрал заново. Новую. Чистую. Без боли.

Сон ещё звенел внутри: девочки, плед, детская игра, и это чувство — будто она смотрела на всё глазами шестилетней себя. Не просто смотрела, а жила этим. Как будто это не сон, а воспоминание, которое кто-то подменил.

Агата медленно села. Вокруг никого. Пустая палата, тени от окон, утро. Тревожно тихое. Она встала, ногам было легко, мышцы слушались. Будто выздоровела. Будто всё, что было до этого, — неправда.

Она вышла на улицу. Всё было затянуто молочным светом: ни одного голоса, ни шороха, даже птиц не было слышно. Лагерь спал. Или... нет, он был просто пуст. Даже воздух был другой. Без привычных запахов гарей, еды, влажной земли. Только странная, почти стерильная свежесть.

И вдруг — она увидела её.

Статую.

Посреди лагеря, там, где никогда ничего не стояло, возвышалась чёрная, обугленная фигура из дерева, будто покрытая золой. На ней что-то шевелилось. Медленно, неестественно. Это была не просто скульптура. Внутри неё, прямо на фигуре, двигалась женщина. Завязанная. Как марионетка. Её губы дрожали. Изнутри, из самых глубин воздуха, послышалась музыка. Глухие пианино, чужой вой, мягкий апокалипсис, растворённый в звуке.

Это не совсем песня. Это течение времени, которое замёрзло, и ты слушаешь, как оно капает обратно.

С первых нот будто заходишь в старый, запылённый дом, где давно никто не жил. Пианино звучит так, словно кто-то играет из другой комнаты — через занавес, через воду, через сон. Звук то ближе, то дальше. Он не строит мелодию, а разрушает её на клочки, оставляя только тень.

Фоновый гул — будто дыхание земли. Или дыхание Бога, который давно умер, но ещё не понял этого. Иногда появляются высокие, почти режущие тоны, как холодный свет сквозь трещину в потолке. Всё внутри дрожит от этих звуков, как при ознобе, как от запаха, который ассоциируется с чем-то, что ты забыла, но не простила.

Нет ритма, нет куплетов, нет ничего, за что можно уцепиться.

Где-то на втором дыхании композиции возникает ощущение, что всё уже случилось, и ты просто медленно дохаживаешь путь, который прошёл кто-то до тебя.
Ты будто в медленном сне, где всё разложено слоями: старые запахи, пыльные воспоминания, ощущение собственной беспомощности перед тем, что уже нельзя изменить.

Под неё хочется не плакать, а гнить. Или просто замереть, закрыв глаза, и дать телу стать частью фона. (Название: Untitled #9 (Smáskífa 1) )

Агата застыла. Музыка вибрировала в рёбрах. Глаза у статуи раскрылись.

И тут — голос.

— Я умолял их спасти меня... и они засунули мне в горло ещё больше мучений, чтобы я молчала...

Голос исходил не от фигуры. Он был повсюду. В листьях. В небе. В костях.

— Это сон, — прошептала Агата. — Это просто сон.

Но голос не умолкал. Он становился громче. Он сливался то с её голосом, то с голосом матери. То с тем, кого она давно вычеркнула из памяти. Он знал её.

— Хватит, хватит, хватит! — закричала она, сжимая голову руками.

Сердце бешено колотилось. С каждым вдохом — всё меньше воздуха. Кислород будто вытянуло из атмосферы. Кожа покрылась холодным потом. Она чувствовала, как органы один за другим начинают отключаться. Что-то не так. Это больше не сон. Это сон, который решил стать телом.

Слёзы. Слюна. Из уголков губ кровь, из-под ногтей, из пробора волос. Она захлебнулась. Кашель с хрипами, рваный, сухой. Она зажала рот рукой. Посмотрела на ладони.

Кровь.

Она замерла.

А потом закричала.

Дико, пронзительно, срывая голос, как будто пыталась перекричать небо. В ней будто прорвался адреналин — грязный, резкий, животный. Она рванулась вперёд, пошатываясь, добралась до "ангела", до этой завязанной твари, и со всего размаха столкнула его на землю.

Но он продолжал говорить. Шептать. Сочиться звуком.

— Закройся... — прошептала она, но сама не поняла, чьи это были слова.

Глаза плыли. Всё распадалось, как размокшая бумага. И тут — металлический отблеск. Нож. Военный нож. Лежал в траве, будто ждал её.

Она пошла к нему. Поскользнулась, ударилась. Опустила взгляд, а кругом — органы. Сердца, лёгкие, почки. Всё чужое, но знакомое. Красное, мягкое, тёплое. Она не кричала. Только схватила нож.

Подошла к ангелу. Тот был на боку, дыхание его разносилось по земле.

— Умри, — выдохнула она.

И начала бить.

Раз, два, десять. Кровь — чёрная, горячая, вязкая летела в стороны. С каждым ударом ей становилось легче. До тех пор, пока она не ощутила боль.

В себе.

Та же. В тех же местах.

Она опустила взгляд. Порезы на животе. На груди. На плечах. Ни один. Ни два. Их было десятки.

Боль вспыхнула.

Как огонь. Как расплавленная соль. Как крик самой плоти.

Она рухнула на колени. В ушах звенело. Перед глазами — красный туман.

И сквозь всё это фраза:

— Страшнее смерти — быть живой.

Мир лопнул.

Агата вскрикнула и проснулась.

Но когда подняла руки кровь всё ещё текла.

По кутикулам. По внутренней стороне локтей. Медленно. Как след от сна, который оставил настоящую рану.

~

Утро в Глэйде начиналось как всегда медленно, но с гулом нарастающего дня. Воздух был ещё прохладным, слегка влажным, солнце только начинало пробиваться сквозь кроны. В столовой зоне гудели голоса, стучала посуда, кто-то обсуждал, кто сегодня идёт к строителям, кто к фермерам, а кто надеется слинять и посидеть на складе.

Все были на завтраке. Абсолютно все.

Медики — Клинт жевал овсянку с видом человека, который уже пожалел, что проснулся. Мясники с утренними лицами, испачканными чем-то, что никто не решался уточнить. Строители в пыльных рубашках, ещё не начавших день, но уже уставших. Даже Фрайпан не ругался, просто сидел и ел, будто боялся, что с кем-то снова придётся спорить из-за соли.

Чак сидел с Фрайпаном, жевал хлеб и рассказывал, как недавно впервые за всё время "почувствовал", будто бежал от Гривера, который орал голосом Алби. «Я даже не спал, просто сидел и — бах! картинка в башке, будто реально был там» Его хохот было слышно даже с другого конца.

Минхо, как обычно, не стал терять времени. С первыми отблесками света они с Беном уже были у восточной стены. Кто-то видел, как они исчезли в коридоре между сдвинувшимися плитами.
Опытные, слаженные, проверенные — единственные, кому можно было доверить Лабиринт в таком составе.

Джефф в это утро ел медленно, что для него было роскошью. Он сидел рядом с Уинстоном, который, утирая рот рукавом, вещал:

— ...и он такой, значит, встает, смотрит на меня — весь в дерьме, и говорит: «Уинстон, у тебя еда на щеке». А я стою с обглоданной костью в руке, представляешь?

Джефф прыснул в кашу, покачал головой и откинулся на спинку.

— Единственное спокойное время за весь день, — вздохнул он. — А потом снова кровь, бинты и нытьё.

Он вернулся не сразу. Но как только ступил в хомстед — застыл.

На полу, у края койки, лежала Агата.

— Ты что разлеглась? — в изумлении выдохнул Джефф. — На полу...

— На потолок пялюсь, тебя жду. Ужасное чувство, но я будто инвалид какой-то, — сухо ответила Агата, приподнимаясь на локтях. Голос у неё был хриплым, но в глазах всё так же плясало что-то язвительное.

— Что ты пыталась сделать? — он сразу опустился рядом, уже в профессиональном режиме.

— Хоть что-нибудь, — буркнула она. — Не могу всё время лежать как растение.

— Тебе нужно выздороветь. Полностью. Потом уже делай всё что угодно. — Он помог ей сесть на койку, а потом аккуратно уложил обратно. Она кривилась, стискивала зубы, даже дёргалась — но молчала. — Хотя нет, — хмыкнул он. — Делай только так, чтобы снова не оказаться здесь.

— Не могу обещать, — прошипела она с полуулыбкой.

Джефф только покачал головой. Усевшись рядом, он взглянул на её руку... и замер.

Внутренняя сторона локтевого изгиба — измазана кровью. Не река, но и не капли. Он взял другую руку — то же самое. Кровь. Размазанная. Как будто вытекшая исподтишка.

— Агата... — тихо сказал он. — Это что ещё за...

Джефф заметил кровь не сразу только когда уложил её на койку и поправлял бинт на руке. Мазки тёмные, будто её кто-то держал слишком крепко, но это была именно её кровь. Он сжал челюсть, аккуратно перевернул запястье. Потом посмотрел на вторую руку всё то же.

— Серьёзно?.. — Он выдохнул и снова сел. — Сколько ты ещё собираешься косплеить труп?

— Я же молча лежала, — отозвалась Агата, устало, но не без колкости. — Даже не пикнула.

Он не ответил. Просто достал салфетку, начал стирать кровь. Ни суеты, ни паники только усталое раздражение, как будто это уже пятый случай за утро, и все — с её участием.

— Тебе, похоже, физически больно быть спокойной, — пробормотал он, промакивая кожу.

— Ты угрожаешь пациентке? — хмыкнула она, не глядя.

— Я констатирую диагноз, — отозвался он. — Хроническое желание творить херню в неподходящее время.

Он закончил с салфетками и достал чистый бинт. Начал перематывать молча. Работал быстро, уверенно. Агата вздрагивала, морщилась, но не жаловалась. Никаких "ай". Только тишина и еле заметные перекосы губ.

— Готово, — сказал он, туго завязав узел. — Не падай, не истекай и не превращай хомстед в хоррор. До обеда хотя бы.

— Гарантий никаких, — буркнула она. — Но постараюсь не хрипеть слишком театрально.

Джефф встал, потянулся, посмотрел на неё сверху вниз. Чуть скривился:

— Ясно. Ну хоть кого-нибудь предупреди в следующий раз, если решишь валяться на полу.

— Ты и так зашёл.

— А если бы нет?

— Значит, было бы утро с неожиданным трупом. Разнообразие, — пожала плечами Агата.

— Как мило, — бросил он и направился к выходу. — Будет время — потренируйся сидеть. Хотя бы тридцать секунд подряд.

— Добавлю к плану реабилитации, доктор.

Он махнул рукой и вышел. Дверь захлопнулась глухо, безразлично. В хижине стало тихо. И только плотно затянутые бинты стягивали кожу, как напоминание.