Аффект: Мантра выживания (Часть I)

Ньют оступился — и в ту же секунду всё вокруг будто исчезло. Остался только он, перекладина под ладонями, и краткий лязг дерева, когда одна из досок резко ушла под ногой. Сердце у Агаты сжалось так, что казалось — сейчас лопнет. Минхо замер, как будто кости в теле на секунду перестали слушаться. Но Ньют не сорвался. Он резко дёрнулся вверх, вцепившись в лестницу, будто в единственную нитку, что держит его в этом мире. Секунда, ещё одна — и он уже шёл вниз, уверенно, будто ничего не было. В самом конце, ступив на землю, он поднял руку и коротко махнул им.

Минхо выдохнул первый. Выдох получился не как облегчение — скорее, как нервный смешок, сорвавшийся от того, что страх был слишком близко. Агата тоже рассмеялась, но это не был настоящий смех. Это был тот самый случай, когда всё внутри ещё дрожит, но тело уже пытается притвориться, будто всё хорошо. Смеются не потому, что смешно. А потому что иначе начнёшь плакать или дрожать. Они переглянулись: всё нормально, он в порядке, он жив. Этого достаточно.

Минхо начал спускаться, и делал это легко. Всё тело двигалось на автомате. Он быстро добрался до земли и отступил в сторону, чтобы дать место. Агата — последняя. Она чувствовала лестницу каждой клеточкой ладоней, ощущала тепло дерева под пальцами, вонь смолы, мелкие занозы под кожей. Всё было как-то слишком отчётливо. Почти у самой земли одна из держалок пошатнулась. Дерево хрипло скрипнуло, как старик, которого разбудили посреди ночи. В ушах на миг зазвенело.

Когда она ступила на землю, в лицо сразу ударил свет — огонь факела, который держал Галли. Он стоял рядом с Алби, и в глазах у обоих было что-то неприятное. Даже не злость — скорее, разочарование. Свет от пламени дёргался, срывался на лица, делал тени на скулах длинными, почти карикатурными. Никто из них не говорил. Но этого молчания хватало, чтобы захотеть исчезнуть.

Агата не стала ждать вопросов. Просто сделала шаг вперёд, выдохнула — и посмотрела прямо в лицо Алби.

— Это была моя идея, — сказала она. Голос звучал уверенно, спокойно. — Я сказала полезем. Я взяла пойло. Это я всё устроила.

В этом не было вызова. Не было ни капли страха. И не было ни одного оправдания. Просто — факт. Как сказать: "Сегодня четверг".

Ньют попытался вмешаться, словно это задело его куда-то глубже, чем он сам ожидал.

— Нет, между прочим, я... Я предложил...

Но его никто не слушал. Ни один взгляд не скользнул в его сторону. Алби смотрел только на неё. Агата держала этот взгляд. Минхо стоял сбоку, прислонившись к вышке, молчал и чуть улыбался. Тихо. С какой-то странной, почти уважительной ухмылкой — будто она только что выиграла что-то важное.

Агата повернулась сама. Без слов. И пошла. Туда, где земля была мёртвой, сухой, пересечённой решётками — к ямам. Где прятали тех, кого наказывали. Где молчание становилось громче любых криков. Галли молча пошёл следом. Факел в руке освещал только часть её спины. Тень прыгала по лицу, и от этого она казалась старше, чем была. Внутри будто замерло что-то — то, что обычно называется "живостью".

— Агата, — проговорил он позади, чуть тише, чем обычно. — Четыре дня назад ты стырила аспирин. И пойло. Не желаешь объяснить причину?

Она не обернулась. Не остановилась. Просто продолжила идти. И когда заговорила, голос её был таким же, как тогда, перед Алби:

— У меня болела голова.

Ни одной интонации оправдания. Ни капли раскаяния. Словно она не отвечала — просто озвучила очевидное. В этот момент всё в ней будто закрылось: не потому что хотела отгородиться, а потому что уже нечего было объяснять.

Ночь в яме была глухой и плотной, как промокшая ткань, завернутая вокруг тела. Тишина не была пустой — она щёлкала где-то в черепе, звенела в костях, отзывалась давлением под рёбрами. Агата лежала на боку, сжавшись в себя, как будто кожа могла стать бронёй, если только не двигаться. Сон подкрался не сразу — он был липким, вязким, как мёд, который размазывают по ране. И когда он всё-таки наступил, он не был отдыхом. Он был вторжением.

Резкий свет. Щелчки клавиш. Глухой гул где-то в глубине помещения. Комната, залитая тревожным искусственным светом — холодным, безжалостным. Девушка с напряжённым лицом, с коричневыми, спутанными волосами сидела перед монитором. Её пальцы клацали по клавишам быстро, срывисто, будто от этого зависело чьё-то дыхание. Её глаза метались между строк кода, и в них жила паника.

— Зачем ты вообще пришла? — спросила она, не оборачиваясь. Голос был острый, как угол стола, и дрожал. Агата стояла позади. Сухо, без раздражения, будто она тысячу раз слышала этот вопрос, сказала:

— А ты вообще умеешь говорить "спасибо"? — и щёлкнула затвором пистолета. Не из угрозы, а просто как жест, как привычка. Пространство дрогнуло, будто готовилось рухнуть.

— Он узнает, что мы здесь, — снова заговорила та, теперь срываясь в сторону, вращая головой, как будто за ней следят.

— Да поебать мне, — отрезала Агата. В голосе — сталь. В глазах ни капли сомнения. Девушка достала чип из консоли, метнулась, схватила монитор, и с хрустом переломила его об колено. Где-то рядом на полу лежал солдат — его лицо уже не было лицом. Девушка нагнулась, взяла его оружие, и в следующую секунду уже стреляла по системному блоку, по терминалу, по всем уязвимым точкам, как будто хотела стереть саму идею контроля. — Держись за мной, — бросила Агата, и выскочила за дверь, не оборачиваясь. Через мгновение — сухой хлопок, тело упало. Пуля ровно в лоб.

И сразу — тьма. Резкая, глубокая. Как будто её выдернули из кадра, как будто кто-то сжал воздух вокруг и рванул. Агата очнулась. Не как после сна, а как после смерти. Дыхание неслось куда-то мимо лёгких, пульс бился в ушах — быстро, без ритма. Глотка пересохла, как будто язык сделан из бумаги, а живот сжался в холодный ком, будто в нём поселился лёд. Она лежала на жёстком, неровном полу ямы, тело впитало в себя все неровности досок, каждый сучок, каждый треснувший гвоздь будто вдавился в кожу. Над головой щели, в которые просачивался тусклый, колеблющийся свет факела. Пахло землёй, влажным деревом и чем-то железным как кровь, как больничная палата после тихой паники. Пространство вокруг было густым, как вода, нельзя было понять, спит ли она всё ещё, и если да, то что страшнее: этот сон или реальность.

Она моргнула. Один раз. Второй. Дыхание стало немного глубже, но каждый вдох будто приходилось выцарапывать из воздуха. Голос прорезал пространство медленно, как лезвие.

— Ты в порядке? — Он не был громким, но в нём что-то дрогнуло. Агата подняла глаза. Минхо стоял у края ямы. Его лицо было тенью — в контровом свете факела черты терялись, но по позе, по тяжести взгляда, по интонации было понятно: он смотрел на неё, вглядывался, пытался понять, живая ли.

Она медленно села. Пальцы дрожали, не от страха — от усталости, от слишком резкого возвращения. Колени гудели, затылок ломило. Казалось, будто сон всё ещё держит её за шею.

Минхо молчал. Несколько секунд просто стоял над ямой. Потом, не говоря ни слова, опустился на одно колено и воткнул факел в землю рядом. Свет от него лёг на доски, на руки Минхо, на лицо Агаты, придавая всему медный, выцветший оттенок.

Он протянул руку через квадратное отверстие в решётке и сунул ей сложенное пополам одеяло. Не аккуратно, не нежно, а просто. Оно было тяжёлое, пахло дымом и чем-то старым, как хранилище в углу Глэйда. Ткань зацепилась за край, и Минхо помог рукой, чтобы она смогла ухватить. Потом он отстранился, опёрся на колено и остался сидеть так.

Минхо ещё немного посидел у края, будто ждал, пока она что-то скажет первой. Но Агата не собиралась — она лишь медленно развернула одеяло и натянула его до подбородка, всё ещё не сводя с него взгляда. Не злого, не грустного — просто прямого. Уставшего.

— Завтра с утра — в Лабиринт, — наконец сказал он, покосившись на неё из-под лба. — Так что постарайся не сдохнуть во сне, ладно?

Агата криво усмехнулась:

— А что, тебе жалко будет?

— Да, — серьёзно кивнул Минхо. — Кто же тогда будет бесить меня с самого утра своими пафосными взглядами и фразами из дешёвых драм?

— А кто будет строить из себя крутого героя, а потом три раза теряться на первом же повороте? — отозвалась она в тон, уставившись в потолок ямы. — Прям беда была бы. Катастрофа.

Минхо усмехнулся. Немного устало, но искренне. Поднялся на ноги, отряхнул ладони о штаны и взял факел обратно в руку.

— Спи. Завтра снова будем делать вид, что всё нормально.

Агата только кивнула — коротко, почти незаметно.

— Удачи дожить до утра, мисс трагедия.

— А вы, мистер драма, не обосритесь там без меня.

Минхо хмыкнул и пошёл прочь. Свет от факела медленно ушёл, оставив Агату снова в полумраке. Только слабые отсветы танцевали по потолку, а в груди чуть медленнее билось сердце.

Утро было тусклым — не серым и не золотым, просто обычным. Пахло дымом от ночных костров и немного влажной древесиной — воздух, в котором спалось тревожно. Яма больше не была пугающей, она стала просто местом, где можно отлежаться. Пауза между одним днём и другим.

Деревянная решётка над головой скрипнула, и знакомый голос с хрипотцой позвал:
— Эй, врунья, выходи.

Агата подняла взгляд. Ньют уже присел на край, рука протянута вниз. Она взялась за его ладонь, горячую и шершавую, и с рывком поднялась. Земля под ногами показалась чужой — после долгого лежания внизу она была почти неестественно твёрдой.

— Пойдём, — сказал он просто, и они пошли. Ни о чём не говорили. Шли к душевой, мимо прохладных стен хомстеда. Мимо огорода. Мимо людей. Агата всё ещё была в той же одежде, в которой спала и засыпала в яме.

У двери он остановился, достал из-за спины сложенное полотенце и протянул:
— Только не теряй. Оно — почти фамильная реликвия.
Агата фыркнула, взяла. Он чуть улыбнулся и отошёл, оставив её в одиночестве.

Тепло душа было почти настоящим. Не совсем, конечно — вода жёсткая, шум гремит, трубы дребезжат, но в тот момент это казалось лучшим, что могло случиться. Тело отзывалось болью, не от ушибов.

Вытирая волосы полотенцем, Агата вышла в прежней одежде — просто не подумала взять новую заранее.

Она направилась в хижину. Шаги были медленными, ноги будто впитывали каждый сантиметр глины под подошвами. Внутри было тихо. Знакомо. Немного душно, но привычно. Она скинула мокрую одежду, не торопясь надела чистую — рубашку, чуть мягче обычной, и штаны с затянутыми шнурками. Привычное ощущение ткани на теле как будто собирало её заново.

Взгляд зацепился за что-то новое. На стене. Тонкая доска, прибитая небрежно. Она подошла ближе. Пальцы коснулись края, и глаза начали вглядываться.

На рисунке была она. Стоящая по центру. Фигура — будто срисованная, но грубо, будто художник спешил. Вокруг другие. Силуэты, похожие на Минхо, Ньюта, Галли, Чака... Но у всех зачёркнутые иксами глаза. И если присмотреться — под иксами виднелись тёмные, абсолютно чёрные зрачки. Настоящие чёрные дыры. Как будто кто-то изначально хотел, чтобы они были пугающе пустыми, а потом передумал и зачеркнул.

Агата вглядывалась. Долго. Она почти слышала дыхание рисунка. Всё остальное будто исчезло. И потому она сразу не поняла, что что-то не так.

Пахло... огнём.
Не свечой. Не костром. Настоящим огнём. Острым. Горьким.

Она повернулась.

Огонь уже был. Хижина пылала. Сначала с одного угла — тот, где выход. Пламя поднималось по деревянной стене, прожигая воздух, сжигая доски. Дым стал густым, режущим. Она встала в другом углу — почти в тупике.

Сначала — инстинкт. Она рванулась к кровати, схватила ткань, что лежала поверх, и попыталась ею сбить пламя. Бесполезно. Всё вспыхивало моментально, всё горело, как будто его промочили маслом заранее.

За стенами слышались крики. Кто-то звал воду. Кто-то что-то тащил. Но внутри — время сжималось.

60% пространства уже заняты пламенем. Агата закрыла рот рукавом, но едкий дым всё равно пробивался. На полу палка. Твёрдая. Она схватила её, выбежала к окну — половина его уже была обожжена, стекло покрыто копотью, но целое. Она ударила раз. Два. Бессмысленно. Стекло было, как броня.

Остался только один угол. Маленький, тёмный. Она туда. Присела. Обняла себя, дыша через полотенце. Огонь шёл быстро. Очень быстро. Всё, что оставалось — ждать. Или надеяться, что снаружи кто-то успеет. Или хотя бы попытается.