Аффект: Мантра выживания (Часть I)

Сегодня Глэйд жил по другому ритму. В привычное течение дня, отмеренное по секторам и обязанностям, вторглась необходимость. Бегуны не отправились на тренировку — сегодня их ждал иной вызов. Шторм, с его ревущим ветром и хлёстким дождём, оставил после себя хаос: перевёрнутые телеги, разбросанные вещи, крыши, с которых ветром сорвало листы и балки. Одна из хижин рухнула полностью, и теперь на её месте торчали только покорёженные обломки дерева.

С первых лучей солнца все принялись за работу. Кто-то разгребал завалы, кто-то латал стены, кто-то укреплял загоны для скота, опасаясь, что следующий удар стихии разнесёт их окончательно. Отовсюду доносился стук молотков, скрип верёвок, тяжёлый скрежет брёвен, которые перетаскивали с места на место. Запах влажной земли и свежесрубленного дерева густо висел в воздухе, перемешиваясь с потом и дыханием трудящихся.

Солнце перевалило за полдень, но никто не остановился, никто не отступил.

Агата, в отличие от остальных, не забивала гвозди, не таскала брёвна и не чинила заборы. Её фронт работы находился в глубине карта-хранилища.

Здесь всё выглядело не так страшно, но последствия шторма всё же ощущались. Дождь, пробравшийся внутрь через щели в крыше, сделал своё дело. Пол был усеян размокшими листами, столы покрыты лужицами, а бумаги, сложенные на полках, потемнели от влаги. Некоторым из них повезло — вода лишь слегка касалась их краёв, оставляя хрупкие страницы едва влажными. Другие же напоминали серые, бесформенные комья, где чернила растеклись в хаотичные пятна, стирая труд, вложенный в эти чертежи и записи.

Агата сидела на корточках перед очередной грудой мокрых карт и аккуратно перебирала их, отделяя те, что ещё можно было спасти. Она пыталась расправить листы, но стоило приложить чуть больше силы, как бумага рвалась, рассыпаясь в пальцах.

— Чёрт...

Она тихо выругалась, наблюдая, как кусок одной из карт осыпался, оставляя после себя только тёмные следы на руках.

Бесполезно.

Слишком многое было потеряно.

Карта лабиринта, которую бегуны вели, теперь превратилась в набор бесформенных разводов. Там, где прежде были аккуратные линии, отмечающие повороты, тупики и пути возможного выхода, теперь остались только расплывшиеся тени.

Это было похоже на размытые воспоминания. На те моменты, когда ты отчётливо помнишь, что раньше картина была ясной, но теперь смотришь на неё через запотевшее стекло, и она становится размытой, ускользающей, непостижимой.

"Всё насмарку."

Агата провела рукой по лицу. Кончики пальцев были влажными от бумаги. Голова гудела, глаза наливались тяжестью.

Она огляделась.

Всё вокруг выглядело не так уж плохо — хранилище устояло, большая часть документов сохранилась, но ощущение потери всё равно давило.

Она присела на диван в углу, тот самый, который каким-то чудом уцелел, и вытянула ноги.

"Просто на минуту... всего минуту..."

Веки опустились.

Дыхание выровнялось.

И по иронии судьбы эта минута растянулась в сон.

— Улыбнись для фото.

Голос был сладким, густым, тягучим, как засахаренный мёд. Он струился в уши, окутывал сознание мягкой, но вязкой пеленой, словно ласка, в которой скрывалась невидимая сила, принуждающая повиноваться. В нём было нечто чуждое, неестественное — слишком мягкое, слишком певучее, словно каждая нота в нём была заранее отмерена, как механическая мелодия старой музыкальной шкатулки.

— Попозируй с братом. Разве ты не хорошая сестричка?

Чьи-то пальцы осторожно коснулись её лица. Лёгкий, но властный жест — мягкость, в которой скрывалось абсолютное превосходство. Их холод пробежался по коже мурашками, пробрался под неё, оставляя ощущение липкой неестественности, будто это не просто рука человека, а что-то другое. Что-то созданное не природой, а кем-то... кем-то умелым, точным, расчетливым.

Агата вздрогнула.

Перед ней стояла женщина.

Локоны золотыми волнами спускались на плечи, блестя искусственным сиянием, будто их каждое утро тщательно укладывали, наматывая на щипцы, фиксируя лаком, заботливо разглаживая каждую прядь. Её губы изогнуты в безупречной улыбке — не слишком широкой, не слишком скупой, идеально выверенной. Тонкие пальцы с ухоженными ногтями, взгляд, в котором читалась нежность... но странная, чуждая. Словно эта нежность не рождалась внутри неё, а была нарисована поверх, на пустой белой поверхности, как штрихи на фарфоровой маске.

— Не позволяй им заглянуть за шторы правды, девочка моя.

Слова скользнули в её сознание, как шёпот застывшего времени, нежный, но холодный, похожий на шелест дорогой ткани, скользящей по гладкому полу. Шторы правды. Что скрывалось за ними? Какая реальность пряталась по ту сторону, за аккуратно уложенными локонами и безупречно ровными улыбками? Что было скрыто под фарфоровой гладкостью лиц, под теплотой притворных взглядов?

Мир вздрогнул.

Резкая вспышка белого света ослепила её, на мгновение погружая в слепоту. Пространство вокруг дрогнуло, потеряло устойчивость, точно рябь на воде, когда по ней скользит лёгкий ветер. Всё вокруг растеклось, размывая очертания, будто нарисованная картина, по которой провели мокрой кистью. В следующую секунду всё вновь обрело форму, но мир уже не был прежним.

Перед ней — холодный глаз объектива. Фотоаппарат на треноге, потемневший от времени металл. Воздух пропитан пылью и чем-то чуть прелым, как в забытых домах, где время замерло и застыло в стенах. Позади неё обои, с приглушённым, почти выцветшим цветочным узором, облупившиеся в уголках. Всё здесь казалось застывшим, запертым в моменте, который не должен был существовать.

Она не была одна.

Рядом стоял мальчик.

Брюнет с бледной кожей, тонкими, словно вырезанными ножом, чертами лица. Его большие, тёмные глаза казались бездонными, будто в них захлебнулась вся тишина этого места. Он был недвижим, так же, как она. Лишь его губы едва заметно изогнулись в улыбке, но эта улыбка была фальшивой, вымученной, натянутой, как чужая маска. Он выглядел так, словно кто-то приказал ему улыбаться, но он не знал, как это делается.

Агата хотела пошевелиться, хотела заговорить, но тело не слушалось, будто кто-то невидимый держал её за плечи, не позволяя двинуться ни на миллиметр. Кто он? Почему он здесь? Почему она здесь? Вопросы метались в голове, но не находили выхода. Губы дрогнули, но слова застряли в горле, растворились в глухой, вязкой тишине, что давила на уши, наполняла лёгкие, оседала на коже, как тяжёлый, густой воздух перед грозой. Её сердце билось слишком громко, слишком отчётливо, и в этом безмолвии казалось, что кто-то ещё слышит его, прислушивается, выжидает. Щелчок камеры. Мир разорвался вспышкой белого света. И — пустота.

Агата резко распахнула глаза.

Дыхание сбивчивое, тяжёлое, будто она только что пробежала огромную дистанцию, будто её лёгкие всё ещё сдавлены кошмаром. В висках стучало, сердце бешено колотилось, руки дрожали, а перед глазами всё ещё плясал призрачный отблеск белой вспышки. На мгновение она ещё была там. Всё ещё ощущала холод чужих пальцев на своей щеке, всё ещё слышала шелест голоса, скользящего в сознании, слышала щелчок камеры, вспышку, мгновенный, болезненный ослепляющий свет.

Но вокруг был не старый фотоаппарат, не пыльное помещение, не выцветшие обои.

Карта-хранилище.

Запах мокрой бумаги, старого дерева, приглушённый свет, пробивающийся сквозь щели в стенах. Реальность вернулась медленно, нехотя, оставляя за собой липкий след сна, ощущение чего-то незаконченного.

Где-то неподалёку кто-то скрипнул дверью.

Агата медленно подняла руки, сжимая пальцы, проверяя, ощущая собственную кожу, тепло, пульс, стараясь убедиться, что она действительно здесь, что это её руки, её тело, её жизнь.

Но ощущение чужих пальцев на щеке не проходило.

— Очнулась, наконец, спящая красавица.

Голос прорвался сквозь туман.

Агата вздрогнула, подняв взгляд.

Перед ней стоял Ньют. Пшеничные волосы взъерошены, тонкая нитка пота на лбу, взгляд изучающий, внимательный, чуть обеспокоенный. В его глазах плясало слабое веселье, но за ним пряталась тень тревоги. Он наклонился чуть ближе, заглядывая ей в лицо, словно пытался понять, насколько она вообще в сознании.

— Всё ещё здесь?

Агата медленно села, чувствуя, как тело кажется ватным, будто оно не до конца принадлежит ей. Она по-прежнему ощущала присутствие сна где-то на грани разума, его цепкие пальцы, всё ещё держащие её за шею, за плечи, не дающие вырваться до конца.

— Да... я... заснула, — пробормотала она, проводя рукой по лицу, словно пытаясь стереть ощущение сновидения, ощущение чьих-то чужих рук, чьих-то холодных глаз.

— Да неужели? А я-то думал, ты тут медитируешь, — усмехнулся он, но вскоре нахмурился. — Ты выглядишь как человек, который увидел... не знаю, призрака.

Агата резко отвела взгляд, словно опасаясь, что если задержится на лице Ньюта хоть на секунду дольше, он увидит слишком много. Слишком глубоко заглянет в её состояние, в её мысли, которые сейчас казались спутанными, липкими, как след от дурного сна, который не желает исчезать даже после пробуждения.

— Просто сон, — пробормотала она, сама не зная, кому пытается это доказать — ему или себе.

— Ага, конечно, — Ньют протянул это слово так, что в нём смешались скепсис и лёгкое беспокойство. Он пристально смотрел на неё ещё мгновение, затем, очевидно, решив, что допросом ничего не добьётся, выпрямился и протянул ей руку. — Ладно, вставай. У нас там обед, а ты выглядишь так, будто сейчас просто испаришься с голоду.

Только теперь она ощутила, насколько сильно урчало у неё в животе. Когда она последний раз ела? Утром? Или позже? Мысли путались, время казалось растянутым, и она даже не могла вспомнить, в какой момент всё закружилось, превратилось в этот сон, в эту зыбкую грань между явью и чем-то, что не должно существовать.

Агата взяла его руку и поднялась, чувствуя, как в теле остаётся эта странная ватность, тяжесть, будто сон всё ещё тянул за ниточки, не отпуская до конца.

— Спасибо, — тихо произнесла она, но даже её голос звучал так, будто принадлежал кому-то другому.

— Всегда пожалуйста, — Ньют наклонил голову, изучая её с прежним вниманием, но больше ничего не сказал. Он повернулся к выходу и уже шагнул к двери, когда, будто вспомнив что-то, бросил через плечо: — Но если в следующий раз ты решишь рухнуть в кому прямо посреди работы, хотя бы предупреди.

— Я не планировала, — устало ответила она, но он уже усмехнулся и вышел.

Агата последовала за ним, но когда уже собиралась переступить порог, что-то внутри сжалось. Странное, неприятное ощущение — словно кто-то смотрит ей в спину. Или нет... не в спину. В саму неё.

Она обернулась.

В глубине хранилища, среди теней, среди беспорядочно разбросанных карт и испорченных водой листов бумаги что-то шевельнулось.

Она замерла.

Ей хотелось сказать себе, что это просто движение воздуха, игра света, её уставшее сознание, которое ещё не до конца вернулось в реальность. Но там, среди теней, она точно уловила движение.

Мгновение.

Тишина.

Пустота.

Агата сжала зубы, выдохнула и быстро вышла вслед за Ньютом, стараясь не думать о том, что же она могла увидеть. Или... кто мог увидеть её.

В лагере царил привычный шум: стук молотков, голоса, хруст костра, на котором что-то жарилось. Даже несмотря на пережитый шторм, несмотря на разрушения, Глэйд жил. Люди смеялись, переговаривались, кто-то спорил о чём-то малозначительном, кто-то уже устал и просто сидел, отдыхая. Повседневность брала своё.

Агата подошла к столу с едой, машинально взяла деревянную тарелку и положила себе порцию — что-то горячее, сытное, но ей было всё равно, что именно. Пахло приятно, но аппетит до сих пор плыл где-то далеко, едва уловимый. Она чувствовала себя слегка отстранённой, как будто до конца не вышла из сна, как будто всё вокруг немного приглушено.

Ньют уже сидел за одним из столиков, небрежно развалившись на скамье, его тарелка почти пуста — он ел быстро, будто просто восполнял энергию, не придавая еде особого значения. Когда Агата подошла, он кивнул ей на свободное место рядом.

— Ну, ты хотя бы попробуешь притвориться, что голодна, или опять будешь ковыряться в тарелке, как аристократка на приёме? — усмехнулся он, наблюдая, как она садится.

— Ем, как ем, — пробормотала она, поддевая вилкой кусок чего-то мясного.

Он лишь фыркнул, не настаивая.

Они молча ели, каждый в своих мыслях, когда к ним подскочил Чак.

— Агата! — взволнованно начал он, плюхаясь напротив. — Ты же знаешь страшные истории?

Она подняла на него глаза, выныривая из своих мыслей.

— Почему ты решил, что знаю?

Чак пожал плечами, прожевал кусок хлеба и усмехнулся:

— Ну, не знаю. Ты просто... тот человек, который мог бы. В тебе есть что-то такое... — Чак подался вперёд, его глаза загорелись, как у ребёнка, которому пообещали что-то интересное. — Словно ты сама из страшной истории.

Агата задумалась, лениво проведя вилкой по краю тарелки. В голове всплывали десятки историй — прочитанных, услышанных, придуманных... Как выбрать? Что-то простое? Или что-то, что заставит волосы встать дыбом?

Она сделала глоток воды, задержала дыхание, а потом заговорила, тихо, неторопливо, словно подбирая слова, словно плетя паутину, в которую медленно, но верно будет затягивать слушателей.

— Ладно... Слушайте.

Она выдержала паузу, позволив ночи, что уже медленно опускалась на лагерь, сыграть свою роль. Звуки стали глуше, воздух прохладнее.

— Давным-давно, в одном городе, был старый фотограф. Он делал лучшие портреты. Его снимки будто оживали — настолько детально он передавал каждую черту, каждый взгляд. Но самое странное было в другом. Говорили, что его модели после съёмки... менялись.

Чак сглотнул, Ньют тоже медленно поднял на неё взгляд, но не перебивал.

— Люди приходили к нему одними, а на фотографиях были уже другими. Иногда в их глазах появлялась тоска, иногда — страх. Иногда казалось, что они смотрят прямо на тебя, даже если ты стоишь сбоку.

Она медленно провела пальцами по столешнице, будто выводя на её поверхности невидимые узоры, задумчиво следя за движением своих рук, словно слова, что она собиралась произнести, уже были написаны где-то, и ей оставалось лишь перечитать их.

— Но самое страшное было то, — её голос стал чуть тише, и в этой приглушённости появилось что-то завораживающее, — что кто-то из тех, кого он снимал, потом пропадал. Не сразу. Иногда через дни, иногда через месяцы. Просто исчезал без следа.

Чак, уже не притворяясь, что это просто забавная страшилка, затаил дыхание, не в силах оторвать от неё взгляда.

— И что было дальше?

Агата улыбнулась едва заметной, лукавой тенью на губах, и в этом выражении скользнула едва уловимая загадочность, словно она знала что-то, о чём не говорила вслух.

— Однажды один любопытный парень решил узнать, в чём секрет фотографа. Он пробрался в его мастерскую глубокой ночью.

Она подалась вперёд, опираясь на локти, чуть понизив голос, как будто доверяя им нечто тайное, сокровенное, спрятанное за слоями старых легенд.

— Внутри была темнота. Только старый красный фонарь горел в углу, отбрасывая длинные дрожащие тени. В воздухе висел запах химии, пыли, чего-то терпкого, въедливого, застывшего в этой комнате на долгие годы. По стенам висели сотни фотографий, чёрно-белых, выцветших, с чуть потёртыми краями. Он подошёл ближе... и понял, что это не просто фото.

Чак моргнул, его пальцы сжались на краю стола, но он не отводил взгляда, словно боялся упустить что-то важное.

— Люди на них... двигались. Совсем чуть-чуть. Кто-то моргал, едва заметно, как если бы его застали в момент пробуждения. Кто-то поднимал уголки губ в улыбке, но в этом движении было что-то неправильное, чужеродное, словно он не хотел улыбаться, но был вынужден. А кто-то... кто-то пытался закричать.

Она на мгновение замолчала, позволяя словам осесть в воздухе, впитаться в тишину, растянуться в напряжённом ожидании.

— Фотограф поймал его, — продолжила она наконец, всё так же тихо, но в этой тишине прозвучало что-то ледяное. — И знаешь, что он сказал?

Чак сглотнул, едва заметно качнув головой.

— "Теперь и ты останешься здесь. Навсегда."

Агата выдохнула, словно позволяя истории раствориться в воздухе, исчезнуть так же, как исчезали люди с фотографий.

Тишина.

Чак, пытаясь скрыть дрожь, чуть отодвинулся от стола, словно опасался, что сама эта история способна сделать его частью своей страшной правды. А затем, стараясь придать голосу непринуждённость, пробормотал:

— Ну уж нет, теперь я никогда не пойду фотографироваться...

Ньют только усмехнулся, но его взгляд был пристальным, изучающим. Он смотрел на Агату так, будто пытался понять: просто ли она рассказывала историю... или в её словах скрывалось нечто большее.