Аффект: Мантра выживания (Часть I)

Факел в руке Галли чадил, освещая тусклым светом пыльные полки склада. Он уже собирался уйти, но вдруг за спиной раздался еле слышный щелчок — закрылась дверь кладовки строителей.

Галли замер. В этом месте всегда было тихо, особенно ночью. Он медленно повернул голову в сторону звука, прищурившись. Дверь выглядела так, будто её никто не трогал, но он знал, что секунду назад она была плотно закрыта.

Не шумя, он двинулся к ней, шаг за шагом преодолевая расстояние. Одной рукой он убрал факел чуть в сторону, чтобы свет не выдал его раньше времени. Толкнул дверь.

Внутри, среди грубо сколоченных стеллажей с инструментами и мешков с чем-то явно просроченным, стояла Агата. Её силуэт на мгновение показался размытым в дрожащем свете факела. Она молча смотрела на него, чуть склонив голову, словно размышляя, стоит ли вообще вступать в разговор.

В одной руке она держала бутылку аспирина, в другой — мутноватую стеклянную ёмкость. Жидкость внутри лениво плескалась, когда она наклонила бутылку, разглядывая её на свет.

Галли медленно перевёл дыхание, сжимая свободную руку в кулак.

— Ну конечно, — его голос звучал низко и с откровенным раздражением. — Стоит отвернуться, и ты уже шаришь по моим запасам.

Агата не сразу ответила. Она покрутила бутылку в руках, наблюдая за вязкими пузырьками, поднимающимися к поверхности.

— О, не беспокойся, твоя отрава в целости, — её пальцы скользнули по горлышку бутылки, а затем небрежно встряхнули её, позволяя жидкости перекатиться внутри. — Хотя я бы проверила, не разъело ли стекло.

Галли сузил глаза, скрестив руки на груди.

— И ты, значит, решила, что можешь просто прийти и взять?

— Ну, раз уж мне никто не предлагает, приходится самой, — пожала плечами она, так же лениво, без тени стыда.

Галли тихо выдохнул, его пальцы сжались сильнее.

— Ты вообще в курсе, что тебя сюда никто не звал?

— Разумеется, — она покрутила в пальцах бутылку аспирина, словно играясь. — Но ведь и не выгнал.

Его лицо дёрнулось, едва уловимое движение челюсти.

— Что, думаешь, я буду просто стоять и смотреть, как ты прихватизируешь мои вещи?

— Думаю, ты можешь просто повернуться и уйти, — спокойно сказала Агата, небрежно пожав плечами. — Как будто меня здесь не было.

Её голос был ровным, как будто это обычный разговор, но что-то в нём раздражало ещё сильнее. Галли шагнул чуть ближе, его взгляд потемнел.

— Ты хоть понимаешь, что творишь?

— Конечно, — она чуть улыбнулась, не отводя от него глаз. — Беру то, что мне нужно.

— Ты ведёшь себя как...

— Закончишь фразу — вылью всё это тебе под ноги, — перебила его Агата, наклонив бутылку, и стекло зловеще блеснуло в свете факела.

Галли прищурился, напряжение между ними почти вибрировало в воздухе. Несколько долгих секунд они смотрели друг на друга, словно решая, кто сделает следующий ход.

Затем Галли резко развернулся, отступая к выходу.

— Устроишь пожар — задушу собственными руками, — бросил он через плечо, и его голос звучал не как шутка.

Агата усмехнулась, глядя ему вслед.

— Попробуй, — пробормотала она себе под нос, поднимая бутылку к губам. — Если захочу умереть, выберу способ поизящнее.

И прежде чем он успел что-то сказать, она прошла мимо, толкнув его плечом. Запах чего-то холодного и металлического мелькнул в воздухе, прежде чем её фигура растворилась в темноте степи.

Галли остался стоять в дверях кладовки, сжимая факел так, что костяшки побелели.

~

Агата двигалась неторопливо, будто ночь принадлежала ей. Воздух был свежий, напитанный влагой, тёмные травы ложились под ногами мягким ковром, а вдалеке, за границами леса, раздавались приглушённые звуки насекомых и ночных птиц. Ветер лениво пробегал по высоким кронам, шевеля листву, словно осторожный наблюдатель. Тонкие пряди волос прилипли к вискам, и она машинально заправила их за ухо, не сбиваясь с шага. Когда впереди показалась река, спокойная и чёрная под лунным светом, Агата не остановилась — прошла чуть дальше, туда, где трава была короче, и только там опустилась на землю.

Вода оказалась ледяной, но она даже не вздрогнула, когда опустила в неё ноги. Холод пробрал кожу, заставил кровь бежать быстрее, но был в этом особый контраст — живой, пробирающий до костей, пробуждающий. Она опёрлась ладонями о землю и, откинув голову назад, прикрыла глаза, глубоко вдыхая прохладу ночного воздуха. Всё вокруг словно затаилось, слилось с её дыханием. Река медленно катила свои чёрные волны, отражая бледный свет луны, а лес стоял в напряжённой тишине, лишь изредка нарушаемой шелестом ветра.

На какой-то миг что-то дрогнуло внутри — лёгкое, почти неощутимое беспокойство, как будто кто-то смотрел из темноты. Едва уловимый след чужого присутствия, на грани восприятия. Но стоило открыть глаза, как ощущение исчезло, будто его и не было. Агата сунула руку в карман, высунула небольшую бутылку аспирина, высыпала несколько таблеток в ладонь. В лунном свете они напоминали мелкие кусочки мела. Она закинула их в рот, сразу же запивая жидкостью из бутылки, и густой жгучий вкус заполнил гортань. Пойло Галли. Терпкое, грубое, обжигающее.

Горечь разлилась по языку, но она не поморщилась, не дрогнула, просто сглотнула и расслабленно выдохнула. Голова снова запрокинулась назад, пальцы зарылись в прохладную землю, дыхание выровнялось. В этом моменте не было ни боли, ни воспоминаний, ни людей. Только она, холодная вода и тёмное небо над головой.

Галли

Факел, который он нёс в руке, остался позади, вбитый в держатель у хижины строителей. Языки пламени ещё плясали в ночи, бросая красноватый отсвет на бревенчатые стены, но он не смотрел на огонь — взгляд был устремлён вперёд, в сторону фигуры, уходившей в темноту.

Галли двинулся следом, двигаясь уверенно, но неслышно, привычно лавируя между зарослями. Ночь давно научила его не нарушать её покой. Он шёл размеренно, без лишней спешки, всегда держа её в поле зрения, наблюдая, как она пересекала поляну, как её силуэт вырисовывался на фоне тёмной воды.

Когда Агата опустилась у реки, он замер в тени деревьев, не приближаясь, но и не отводя взгляда. Свет луны ложился на её кожу, подчеркивая острые скулы и тень, очерчивающую линию ключиц. Она выглядела слишком спокойно — не так, как люди, что приходят сюда отдохнуть. Скорее, как те, кто здесь дома.

Он наблюдал, как её рука скользнула в карман, как блеснул флакончик, как белые таблетки исчезли во рту. Его взгляд чуть сузился, но даже это не заставило его двинуться с места. Он смотрел, как она подняла бутылку, сделала короткий глоток, как её горло дёрнулось при проглатывании. Галли сжал зубы. Его пойло.

Что-то в этой картине цепляло его за внутренний стержень — не раздражение, не злость, а странное, необъяснимое чувство, будто он видит нечто неправильное. Не в смысле поступка. В смысле... самой атмосферы. Как будто ночь сама позволила ей быть здесь. Как будто это место всегда принадлежало ей.

Галли смотрел, не моргая, не двигаясь, не дыша громче, чем позволяла ночь. Лунный свет отражался в реке, длинными размытыми полосами ложился на её лицо, вырисовывая тени под глазами, по контуру скул, по линии шеи. Русые пряди спадали мягкими волнами, местами спутанными и влажными, отбрасывая тени на плечи. Она лениво пошевелила ногой в воде, поднимая рябь, но даже это движение было медленным, почти безразличным. Будто ей всё равно, куда разойдутся круги по поверхности, исчезнут ли в темноте или дойдут до чужого берега.

Она подняла бутылку к губам, пригубила, едва заметно моргнув, когда пойло обожгло горло, но продолжила пить. Жидкость скользнула вниз, и на короткий миг Галли увидел, как напряглась её шея, как непроизвольно дрогнуло горло, прежде чем она снова чуть подалась вперёд, навалилась локтями на колени. Одной рукой она сжала бутылку аспирина, механически постукивая её донышком о бедро, другой почти рассеянно провела пальцами по горлышку второй бутылки, словно решая, стоит ли ещё пить.

Галли нахмурился. Всё это... было неправильным. Не то чтобы он знал, как правильно. Он привык видеть её другой — раздражённую, колючую, злую, едкую в своих словах, с цепким взглядом, который прожигал любого, кто вставал у неё на пути. Он привык к её ярости, к её презрению, к её неизменному скепсису на советах. Но это? Это было нечто другое. В её движениях не было той резкости, которая раньше напоминала загнанного зверя, в её взгляде не было того холодного отвращения, с которым она обычно смотрела на него.

Она выглядела... пустой.

Будто с неё сняли слой за слоем, оставив только тень того, кем она была прежде.

Он смотрел, как она снова сдвинула ногу, чуть сильнее, и тёмная гладь воды дрогнула, окатив кожу ледяными каплями. Её пальцы разошлись в стороны, и она на мгновение словно задумалась, а потом подняла руку и бросила в рот пару таблеток, запивая их новым глотком пойла. Не морщась, не реагируя, просто сглотнув и расслабленно запрокинув голову назад, упираясь ладонями в прохладную землю.

Что-то в этом было неправильным.

Он чувствовал это кожей, ощущал чем-то глубинным, чем-то, что он не мог ни понять, ни объяснить. Это не должно было его касаться. Это не должно было его волновать. И всё же он стоял там, скрытый в ночи, скрытый в тени, и продолжал смотреть.

Она снова чуть двинулась, легко качнув ногой в воде. В этот момент Галли вдруг понял — ему не хочется это видеть.

Не так. Всё не так.

Он должен был злиться. Подойти. Выхватить у неё бутылку. Ехидно бросить что-то вроде "выпивка не поможет". Дать ей повод огрызнуться, показать, что в ней ещё есть эта привычная колючесть. Но вместо этого он медленно, почти незаметно отступил назад, бросив последний взгляд на реку, на девушку, сидящую на её берегу, на её пустое, блеклое выражение лица — и отвернулся.

Не его дело. Не его проблемы.

Он оставил её наедине с этим молчанием. Или же... не только молчанием.

Агата опустила взгляд на руку, на тонкую бледную линию, пересекающую кожу — белесый шрам, давно ставший частью её тела, но до сих пор отдававший чем-то чужим. Лунный свет скользнул по нему, зацепился за его неровную поверхность, словно высвечивая каждую микроскопическую нить зажившей ткани. Он всегда был с ней. И он всегда напоминал.

Губы дрогнули. Грудь сдавило, внутри что-то болезненно сжалось, стиснуло сердце ледяными пальцами. Это чувство — слишком знакомое, слишком ненавистное. Как запертый в клетке зверь, Агата загнала его в глубину себя, стараясь не дышать слишком часто, не дать слабине прорваться наружу. Но это было бесполезно.

Она почти не осознала, как её пальцы слегка разжались, а по щеке скатилась первая слеза — теплая, противоречивая, едва уловимая в прохладном ночном воздухе. Она не должна была. Она не могла. Но вот уже вторая, третья, они стекали вниз, оставляя тонкие солёные дорожки.

Она вцепилась пальцами в лицо, зажмурилась, пряча себя от мира, словно это могло что-то изменить. Но слёзы продолжали литься. Сперва тихо, почти незаметно, но потом тело задрожало, плечи судорожно дёрнулись, и вот уже слёзы хлынули потоком, сбивая дыхание, перехватывая горло.

Проклятье. Она не помнила, когда в последний раз вот так плакала.

Она чувствовала себя ребёнком. Потерянным, забытым, ненужным. Таким, которого бросили среди разрушенного мира и велели выживать. Как маленькая девочка, которая потеряла мать. Как та, на кого накричал отец.

Слёзы капали в реку, смешиваясь с водой, исчезая в тёмных глубинах. Как будто их никогда и не было. Как будто она могла стереть их так же легко.

Она сидела так долго. Сутулые плечи, голова опущена, руки безвольно упали на колени. Мир вокруг потерял краски, стал размытым, неважным. Только тёмная вода, прохладная и спокойная, продолжала плескаться у её ног, не обращая внимания на то, что творится внутри неё.

Наконец, дыхание сбилось, но уже иначе. Тяжело, хрипло. Агата медленно разжала пальцы, опустив руки, и посмотрела вниз.

Вода отразила её лицо.

Тёмные круги под глазами делали взгляд глубже, проваливаясь в тень, а усталость наложила на черты что-то болезненно-отрешённое. Глаза казались ещё темнее, чем обычно, — слишком большие, слишком пустые, покрасневшие от слёз. Запавшие губы дрожали, не в силах сомкнуться, а дыхание сбивалось, разрываясь на рваные вдохи. В отражении перед ней была не она. Какая-то слабая, сломленная, жалкая тень самой себя.

Отвращение взорвалось в груди, взметнулось горячей волной, сворачивая нутро. Это было нестерпимо. Нельзя. Ни за что.

Она сжала челюсть, вцепившись пальцами в землю. Влажная почва прилипла к ладоням, вжалась под ногти, но её это не волновало. Она смотрела в воду, и ей хотелось стереть это лицо, разметать его по чёрной глади реки, разбить, уничтожить.

С губ сорвался тяжёлый, сдавленный вдох. Она резко протянула руку, схватила бутылку с пойлом, ощущая под пальцами прохладное стекло, слегка липкое от жидкости. Глаза вспыхнули глухим гневом. Всколыхнулась злость, смывая слабость, заполняя собой всё пустое пространство внутри.

— Чёрт... — выдохнула она одними губами, сжав бутылку так, что пальцы напряглись до боли.

Пальцы дрогнули, стиснули стекло сильнее. А затем она замахнулась, вложив в это движение всё — усталость, раздражение, боль, себя.

Бутылка с глухим стуком врезалась в ствол, отскочила, описав короткую дугу, и разлетелась в дребезги. Осколки взметнулись в воздух, поймав лунный свет, на мгновение вспыхнули холодным блеском и осыпались в траву — бесполезная, никому не нужная россыпь мусора.

Она осталась сидеть, тяжело дыша, сгорбившись, с пустым взглядом, устремлённым в темноту перед собой. Грудь разрывалась от острой, удушающей злости. Была ли она направлена на себя? Или на что-то ещё? Она не знала. Да и не хотела разбираться.