Аффект: Мантра выживания (Часть I)

— Тебе нужны наставники.

Алби говорил ровно, без лишних эмоций, но в его голосе была скрытая твёрдость, та, что не допускала возражений. Он смотрел на неё с тем же выражением, с каким смотрят на сломанные вещи — холодно, без сожаления, будто её судьба уже решена.

Агата заставила себя не сдвинуться с места, хотя внутри всё напряглось, как перед прыжком. Она сжала пальцы в кулаки, спрятав ладони в рукавах, но голос её звучал чётко, почти насмешливо:

— Наставники? Не смеши меня.

Она нарочно бросила это с пренебрежением, но Алби даже не дрогнул. В его глазах не было ни раздражения, ни злости — только та ледяная решимость, от которой у неё по спине пробежала едва заметная дрожь.

Факелы на стенах трепетали, отбрасывая рваные тени. Их мерцание делало лицо Алби ещё резче, подчеркивало жёсткую линию скул, сжатый рот. В этом свете он выглядел старше, чем был, словно груз принятых решений давил на него годами.

— Пора покончить с Лабиринтом. — Он произнёс это так спокойно, будто говорил о смене погоды, но за этим стояло нечто большее. — Ты больше не бегун.

Слова повисли в воздухе, зазвенели, как сталь, и Агата на секунду потеряла нить мысли.

Не бегун?

Она медленно моргнула, пытаясь осмыслить услышанное, но сознание отказывалось это принимать.

— Не неси чушь, Алби. — Она вскинула голову, упираясь в него взглядом, и уголки её губ дёрнулись вверх в какой-то нервной усмешке. — Я бегун. Я выхожу в Лабиринт. Это мой чёртов долг.

— Был. — Он шагнул ближе. Теперь между ними оставался узкий просвет, наполненный напряжением. — Больше нет.

Агата не отступила. Она лишь глубже врезалась взглядом в его лицо, изучая каждую малейшую перемену в выражении.

— И что, ты просто так меня уберёшь? Думаешь, я соглашусь?

Алби не отводил взгляда.

— Думаю, у тебя нет выбора.

— Да с чего ты взял?! — В груди вспыхнул гнев, горячий и почти осязаемый. Она шагнула вперёд, вплотную. — Я знаю Лабиринт лучше, чем кто-либо. Я знаю, как бегать, как выживать. Мне не нужны наставники, не нужна чья-то жалкая опека!

Алби молчал.

Не потому, что не знал, что сказать — а потому, что его молчание уже говорило всё.

— Это не твоя игра, Агата. — Он покачал головой, медленно, с сожалением, словно убеждая её в чём-то. — И никогда не была.

Эти слова были хуже удара. Они врезались в её сознание, оставляя в нём холодную, липкую пустоту.

Что-то в ней сжалось, скомкалось в тугой узел, и она выдохнула резко, коротко, как после сильного удара.

— Если ты думаешь, что сможешь просто так меня списать — ты сильно ошибаешься.

Алби чуть прищурился.

— Посмотрим.

— Думаешь, это что-то изменит? — продолжила она, сложив руки на груди. — Я всё равно буду бегать в Лабиринт.

Алби не ответил сразу. Он просто смотрел на неё, прямо, выжидающе, с той же холодной непроницаемостью, что и всегда. Его взгляд был тяжёлым, цепким, но безразличным, в нём не было ни раздражения, ни злости — только твёрдая, ледяная уверенность, застывшая в чёрных глазах, будто кованая сталь. В этой тишине, пропитанной невидимым напряжением, он казался монолитом, чем-то неподвижным, незыблемым, чем-то, что невозможно поколебать.

— Нет, не будешь.

Голос его прозвучал ровно, спокойно, без единой эмоции, но именно это бесстрастие резануло острее любого приказа. В этих словах не было угрозы, не было нажима — лишь простой, неизменяемый факт, с которым её поставили перед свершившимся. Как если бы он говорил ей, что завтра взойдёт солнце, и ничего в этом мире не сможет его остановить.

Внутри у Агаты что-то дёрнулось, сжалось в пружину. Она склонила голову набок, изучающе, с лёгкой усмешкой, в которой сквозил вызов.

— А ты меня остановишь? — Голос её звучал мягко, почти насмешливо, но в глубине чувствовалась едва уловимая вибрация напряжения. — Запрёшь в картохранилище? Или, может, выставишь охрану у дверей?

— Если понадобится — да.

Сухая, выжатая усмешка скользнула по её губам, но в глазах вспыхнул острый, злой огонь.

— Ты это всерьёз?

В её голосе не было ни тени сомнения, ни намёка на лёгкость — только напряжённая, обострённая до предела тишина, словно перед разрядом молнии.

— Вполне.

Ответ прозвучал ровно, без колебаний, но в этом равнодушном спокойствии таилась угроза. Тонкий, едва уловимый намёк на то, что слова эти — не просто разговор. Не просто ещё одна стычка. В них было нечто большее, нечто, что тянуло их обоих в сторону, где уже не будет ни возврата, ни прощения.

И всё же она продолжала смотреть ему в глаза, испытывающе, дерзко, словно проверяя: действительно ли он готов пойти до конца? Готов ли стоять на своём, даже если цена окажется выше, чем он предполагал?

Напряжение между ними уплотнилось, заполняя каждый миллиметр пространства, пока воздух не стал вязким, тяжёлым, почти непереносимым. Ни один из них не отводил взгляда. Ни один не делал шага назад.

Ощущение было почти физическим — будто внутри тела пульсировала густая, горячая ртуть, и чем дольше она стояла на месте, тем сильнее становился этот гулкий, неотступный жар.

Она сделала шаг вперёд — тихий, размеренный, с той затаённой плавностью, что бывает у хищников перед броском.

— Ты серьёзно думаешь, что я буду гнить в этом грёбаном картохранилище? — Голос её был ровным, но в нём проскальзывало нечто обманчиво-мягкое, почти ласковое, словно скрытый в густой темноте клинок. — Что я променяю Лабиринт на это чёртово дерьмо? На этих наставников?

Что-то внутри неё с треском лопнуло, расколовшись, будто хрупкий лёд под ботинком. В груди разлился едкий, палящий жар, словно кто-то вылил туда расплавленный металл. Она ощутила, как под рёбрами сгустилась ярость, густая, удушающая, обволакивающая, как горящий дым. Пальцы непроизвольно сжались, ногти впились в ладони.

Алби не пошевелился. Не моргнул.

Его лицо оставалось всё таким же бесстрастным, будто он произносил не приговор, а обычное, ничем не примечательное утверждение. В нём не было ни капли торжества, ни намёка на сомнение — лишь ровная, уверенная неизбежность.

— Ты больше не бегун.

Слова упали в воздух тяжело, весомо, будто камни, обрушенные с высоты. Они не требовали ответа, не оставляли места для возражений — просто застыли в тишине, как уже свершившийся факт, как что-то, что решено раз и навсегда.

Но в ней что-то с хрустом треснуло.

Агата застыла.

Грудь её вздымалась чуть быстрее, чем должно было, но дыхание оставалось ровным, скрывая под собой то, что внутри начинало бурлить, скручиваться в плотный, горячий ком. В висках глухо стучала кровь, а под кожей напрягались жилы, словно вот-вот готовые лопнуть от натяжения. Казалось, ещё немного — и это напряжение прорвётся наружу, разобьётся вспышкой, взорвётся словами или движением, или чем-то ещё, чем-то, что она не сможет контролировать.

Но она не двинулась.

Чуть склонив голову, Агата вглядывалась в его лицо, всматривалась в него, выискивая хоть что-то — хоть тень колебания, хоть слабую искру сомнения.

Но ничего.

Ни морщинки на лбу, ни напряжения в челюсти, ни короткого движения пальцев. Только эта непоколебимая, ледяная уверенность.

— Я решаю, кто я.

Слова прозвучали ровно, точно, с той холодной чёткостью, которая не требовала повторений. В голосе её не было ни злости, ни эмоций — лишь гладкая, выверенная уверенность, такая же, как в чернильно-тёмной воде перед бурей, перед тем, как всё вокруг содрогнётся от её ярости.

Она не повторила. Не добавила ничего. Потому что не собиралась доказывать очевидное. Потому что слова здесь ничего не меняли. Они не могли рассыпаться в воздухе, превратившись в оружие, не могли достичь цели. Потому что каждое из них — лишь звук, вырванный из её собственного горла, и если она скажет больше, чем надо, это будет похоже на оправдание. А она не оправдывается.

Алби молчал, но в этом молчании было больше веса, чем в любом сказанном слове. Оно было наполнено уверенностью, твёрдой, незыблемой, как скала. Он просто стоял, не двигаясь, не меняя выражения лица, но в каждом мгновении его неподвижности читалась окончательность. Он смотрел на неё — слишком внимательно, слишком ровно, слишком оценивающе. Как если бы взвешивал. Оценивая, примеряясь, проверяя что-то невидимое, что-то, что существовало только в его голове. И не находя сомнений.

Затем он медленно, едва заметно склонил голову набок. Движение ленивое, почти небрежное, но в нём скользнуло что-то хищное. Что-то, от чего внутри всё напряглось, словно перед неизбежным.

— Привыкай.

Одно слово.

Всего лишь одно.

Но оно было, как лезвие, что беззвучно вонзается под рёбра, аккуратно, точно, без излишнего нажима. Холодное, выверенное, не оставляющее следов снаружи, но разрывающее что-то внутри. Будто вытесняя из неё что-то важное, что-то незыблемое, выжигая изнутри, оставляя только пустоту.

— Ты чертовски самоуверенный ублюдок, знаешь?

Слова слетели с её губ ровно, хлёстко. В голосе не было дрожи, не было гнева, который размывает края и делает речь рваной. Только холодная, точная выверенность — как последний шаг перед тем, как сорваться в пустоту.

Между ними повисла тишина.

Не просто пауза. Не просто мгновение. А нечто густое, давящее, тяжёлое, как грозовое облако, что зависло прямо над головой. От неё сводило мышцы, и казалось, стоит пошевелиться — и она хрустнет, как стекло под каблуком, взорвётся, разлетится в пыль.

Алби смотрел на неё.

Просто смотрел.

Не зло. Не яростно. Не с ненавистью, которая сделала бы этот момент проще, понятнее.

В его взгляде не было ничего, кроме ледяного спокойствия. Холодной, бесстрастной внимательности, в которой не отражалось ничего — ни её слов, ни эмоций, ни той ярости, что, казалось, дрожала в воздухе, пульсировала, как живое существо. От этого взгляда внутри всё только сильнее скручивало, сдавливало, будто сердце затянули в стальную петлю.

А потом ударил.

Резко. Хлёстко. Без колебаний.

Звук удара вспорол тишину, рассёк её, как нож, разорвав в клочья. Голова Агаты резко дёрнулась в сторону, вспышка жгучего, огненного тепла пронзила кожу, и на секунду перед глазами всё вспыхнуло белым. В висках глухо застучало, словно по черепу прошлась раскалённая волна.

Но она не пошатнулась. Не отступила.

Грудь вздымалась медленно, размеренно. Она моргнула раз, другой, прогоняя остаточное свечение боли перед глазами, а затем вдохнула — медленно, почти лениво. Смакуя воздух, пропуская его сквозь себя, впитывая это мгновение, эту жгучую, ноющую вспышку под кожей.

И подняла руку.

Не сразу. Не резко.

Но когда её ладонь врезалась в его лицо, в этом движении было всё. Вызов. Ярость. Окончательность.

Звук удара пронёсся по помещению, отразился от стен, будто вибрация, будто эхо чего-то, что нельзя было забрать назад. И на долю секунды показалось, что даже воздух дрогнул, затрепетал, поддался этой волне.

Алби не пошатнулся.

Не отступил.

Но его голова дёрнулась в сторону. Щека быстро наливалась багровым, и по коже рассыпались пятна — живые, жгучие, будто следы от огня.

Она не отвела взгляд. Щека горела от удара, но её лицо оставалось таким же холодным, как и секунду назад. Боль не значила ничего — она знала боль, дышала ей, впитывала её, делала своей частью. Но это... это было нечто другое. Не просто удар. Не просто разногласие. В этом мгновении что-то необратимо сломалось, перевернулось, исказилось.

Она видела, как его пальцы медленно сжались в кулак, но затем снова разжались, как если бы внутри него боролись две противоположные силы. Видела, как на его скуле, где только что оставила след её ладонь, проступает тёмное пятно. Он стоял неподвижно, как высеченный из камня, но в этом камне был заложен треск — глухой, глубинный, почти незаметный, но неумолимый, словно предвестие раскола.

— Я всё сказала.

Слова прозвучали низко, ровно, вкрадчиво, будто глухой удар по металлу. Ни эмоции, ни дрожи — только холодная, обострённая до предела ясность. Она не собиралась повторять. Не собиралась доказывать. Слова уже сказаны, и они повисли в воздухе, растекаясь чем-то тяжёлым, вязким, неизбежным.

Она развернулась, чувствуя, как сердце стучит слишком гулко, слишком рвано, но шаг её оставался таким же твёрдым и уверенным. Спина прямая, подбородок приподнят, даже когда пальцы, спрятанные в тени, сжались так сильно, что ногти впились в кожу.

Здесь нечего больше обсуждать.

Не с ним. Не сейчас. Не после этого.

~

Агата сидела за столом, ковыряя ложкой в тарелке, а напротив устроился Стэн. Воздух в столовой был наполнен запахами тушёных овощей и горячего хлеба, а гул голосов сливался в общий фон, почти заглушая редкие звуки приборов о тарелки. Она подняла взгляд на собеседника, отмечая его сосредоточенное выражение лица, словно он был здесь, но мыслями далеко.

— Знаешь, я думаю, из тебя бы правда вышел хороший бегун — спокойно произнесла она, продолжая лениво водить ложкой по краю тарелки.

— Не уверен — Стэн поднял брови, бросив на неё короткий взгляд, затем вернулся к своему обеду — но если ты так говоришь...

— Думаю, Минхо бы согласился со мной — с лёгкой усмешкой добавила она, наблюдая за его реакцией.

— Минхо скорее запустит меня в лабиринт без карты, чем признает это — хмыкнул он, поднеся ложку ко рту. Его голос звучал сухо, но в глазах мелькнул слабый оттенок веселья.

Стэн усмехнулся, покачав головой, и отложил ложку, облокотившись на стол.

— Он, наверное, свалит меня с ног, прежде чем я сделаю хоть шаг за ворота.

— Возможно — хмыкнула Агата, склонив голову набок, рассматривая его. — Но если ты действительно захочешь попробовать, это будет стоить того.

— Ты говоришь так, будто сама не сомневалась перед тем, как впервые выйти в лабиринт — он чуть сузил глаза, внимательно её изучая.

— Я и не сомневалась — спокойно ответила она, но её тон сделался на долю секунды жёстче.

Стэн медленно кивнул, будто что-то понял для себя, затем снова взялся за ложку.

— Ну, если ты когда-нибудь захочешь дать мне уроки безрассудства, просто скажи. Хотя, боюсь, Минхо убьёт нас обоих, если узнает.

— Тогда придётся быть осторожными — усмехнулась Агата, подцепив последнюю ложку каши. — У тебя ведь и с этим проблем нет?

— Пока не пойман — он чуть приподнял бровь — не преступник.