Аффект: Мантра выживания (Часть I)

Мир вокруг был размытым, словно растёкшимся в тёплом воздухе сна. Всё казалось ненастоящим — очертания деревьев плыли, как отражения в воде, тени сгущались неестественно, напоминая трещины в самом воздухе.

Агата тяжело дышала, лёжа на спине. Рёбра сдавливала тяжесть, боль пульсировала в затылке. Что-то массивное, влажное и холодное прижимало её к земле, не давая пошевелиться. Воздух был густым, наполненным запахом сырой листвы и крови. Где-то вдалеке неестественно громко капала вода.

Размытые фигуры двигались на периферии зрения. Их шаги были глухими, будто землю застилало что-то мягкое. Веки дрожали, перед глазами мелькали пятна. Кто-то остановился рядом. Сквозь пелену сознания она услышала дыхание — не хриплое, не прерывистое, а до боли знакомое.

— Похоже, тебе не стоило возвращаться.

Голос был приглушённым, будто пробирался сквозь толщу воды. Агата знала его, знала до боли в груди. Она зажмурилась, прогоняя морок, и открыла глаза.

Над ней склонилась сестра. Лицо смазанное, неуловимое, как в детских снах, где близкие люди казались не собой, но всё же оставались родными.

— Так и не дошло, да? — голос Агаты дрожал, но не от страха. Он был таким же, как в те далёкие дни, когда они ещё могли смеяться. — Я с тобой, сестра. Всегда.

Реальность снова сдвинулась, словно мир качнуло. Агата с трудом приподнялась, вцепившись в мачете, лезвие которого отсвечивало красным в призрачном свете. Сестра выпрямилась позади неё, её лук был натянут.

Их окружал сон, тягучий и вязкий, и в этом сне они стояли спина к спине.

Тьма в комнате была густой, плотной, как затянутое бурей небо. Агата дёрнулась, выныривая из сна, и тут же замерла, прислушиваясь. Сердце ещё билось глухо и неровно, дыхание сбилось, словно она только что падала — долго, бесконечно, пока что-то невидимое не выдернуло её обратно в реальность. Она открыла глаза, но разницы почти не почувствовала — та же чернильная темнота, тот же липкий воздух, будто стены впитывали дыхание и не возвращали его обратно.

Что её разбудило? Шорох? Отголосок сна? Или ощущение, что ночь сегодня тяжелее обычного, давит на грудь, нависает над ней, как что-то живое?

Она медленно села на кровати, провела рукой по лицу, стирая остатки сна. Комната вокруг оставалась безмолвной, лишь вдалеке, за стенами, глухо тикали механизмы — сердце этого места никогда не замирало. Агата глубоко вдохнула, позволяя воздуху разлиться в лёгких, а затем выдохнула, будто сбрасывая что-то ненужное.

Прошло несколько минут, прежде чем она протянула руку к лампе. Нажала на выключатель — свет вспыхнул тускло, неохотно, заливая комнату неровным жёлтым сиянием. Оно размывало границы предметов, делая тени длиннее, чем они должны были быть.

На столе, среди разбросанных мелочей, лежал сложенный вчетверо листок бумаги. Агата взяла его, развернула, медленно пробежала взглядом по словам, которые написала ещё днём.

Зажигалка. Маленькое зеркальце. Кусок мела — не белый, а тёмно-синий или чёрный. Полупуанты.

Она написала это без раздумий. Почему именно эти вещи? Возможно, они ещё пригодятся. Возможно, интуиция подсказывала, что мел окажется важнее ножа, а отражение в зеркале однажды станет её глазами.

Но сейчас не время для размышлений.

Агата встала, двигаясь почти бесшумно, босые ноги касались пола мягко, беззвучно. Бумага осталась в её ладони, и она чувствовала её шершавую поверхность, ощущала, как тепло пальцев передаётся тонким волокнам.

Ночь дышала ровно и глубоко, её дыхание разносилось шорохом трав, лёгкими порывами ветра, несущими запах сырой земли. Темнота окутывала поле плотным покрывалом, и лишь редкие огоньки вдалеке напоминали, что мир не исчез, не растворился в этой бездонной черноте.

Агата опустила ноги на холодный пол, задержалась на секунду, прислушиваясь. Тишина. Лишь снаружи что-то шевельнулось — может, ветер, а может, ночное существо, которое, как и она, решило выбраться наружу. Она потянулась к ботинкам, быстро натянула их, проверяя шнуровку — крепко, прочно. Затем поднялась и толкнула дверь.

Ночной воздух ударил в лицо, прохладный, свежий, с лёгким привкусом сырости. Поле тянулось перед ней бесконечной тёмной равниной, прорезанной бледными полосами тропинок. Она знала, куда идти.

Где-то впереди, вдалеке, едва заметно дрожал огонёк — неяркий, призрачный, похожий на пламя свечи, готовое погаснуть от малейшего движения воздуха.

Агата шагнула в траву, чувствуя, как влажные стебли цепляются за её ноги, оставляя холодные росчерк росы на коже. Воздух был неподвижен, но стоило ей пройти чуть дальше, как порыв ветра поднял над полем запахи ночи — свежесть, влажную землю, что-то горьковатое, почти пряное.

Вскоре перед ней выросло низкое строение, его угловатый силуэт казался чужим среди этой живой, дышащей темноты. Агата остановилась, провела языком по пересохшим губам, затем склонилась и осторожно просунула бумажку в узкую прорезь двери.

Пальцы удерживали её на мгновение дольше, чем следовало.

Но поздно.

Листок мягко скользнул вниз, исчезая во тьме.

Лифт вздрогнул, издав глухой, тягучий звук, словно внизу, в глубине, что-то пробудилось. Секунду ничего не происходило, затем металл пришёл в движение, кабина дрогнула и поползла вниз, скрываясь из виду. Агата смотрела, как она уходит, как разомкнувшиеся створки снова смыкаются, а затем медленно отступила назад.

Темнота, липкая и живая, окутывала ночное поле.

Небо над головой было таким чёрным, что казалось бездонным, лишённым даже намёка на звёзды. Лишь редкие отблески света где-то вдалеке вырывали из мрака очертания низкой травы, которая мягко раскачивалась под дыханием ветра.

Агата стояла неподвижно, глядя в пустоту перед собой. В её ладони уже не было бумажки — она исчезла в глубине механической шахты. Где-то там, под слоями металла и земли, её просьба либо превратится в ответ, либо останется незамеченной.

Холодная сырость пробиралась сквозь тонкую ткань одежды, касалась кожи, но Агата не шевелилась. На мгновение всё вокруг показалось ей не реальным, а вытянутым сном, где каждое движение звучит приглушённо, а воздух густеет, как вода.

Она развернулась и пошла обратно.

Трава под ногами поддавалась бесшумно, ночной ветер осторожно тронул её волосы, но в этом безмолвии не было покоя. Было ощущение, будто из темноты кто-то смотрит, затаившись между стеблей, следя за каждым её шагом.

Но Агата не ускорилась.

Шаг за шагом, растворяясь в глубине ночи, она возвращалась обратно, не оглядываясь.

~

Совет.

Воздух в помещении был тяжёлым, пропитанным напряжением, которое ощущалось в каждом движении, в каждом взгляде, брошенном исподлобья. Тусклый свет фонарей отбрасывал дрожащие тени на каменные стены, делая пространство тесным, замкнутым, давящим. Казалось, сам воздух здесь гуще, насыщен невысказанными словами, тревогой, настороженностью.

Агата стояла в центре, её спина была выпрямлена до неестественной жёсткости, словно в позвоночник вбили стальной прут. В полумраке её лицо казалось более резким, скулы выделялись отчётливее, а в глазах не было и намёка на сомнение. Но пальцы её рук, хоть и оставались неподвижными, были напряжены, будто в любой момент готовы сжаться в кулаки.

Вдоль стен сидели и стояли остальные — кураторы, вожди, те, кто принимал решения. Взгляды их были разными: кто-то выглядел безразличным, кто-то явно раздражённым, а кто-то — настороженным, внимательно выжидающим. Галли откинулся на деревянную спинку стула, закинув ногу на ногу, его руки были скрещены на груди, а на губах играла лениво-насмешливая усмешка, но взгляд оставался пристальным, цепким. Алби сидел рядом, чуть подавшись вперёд, его пальцы сцеплены, локти упираются в колени — поза человека, который пытается просчитать следующий шаг, даже если ещё не до конца понимает, какие фигуры есть на доске.

Где-то в стороне Ньют провёл ладонью по лицу, словно сгоняя усталость, но в глазах его, несмотря на спокойствие, читалась сосредоточенность. Минхо стоял, опираясь плечом о колонну, его поза выглядела расслабленной, но только для тех, кто не знал его достаточно хорошо. Агата видела, как напряглись мышцы его челюсти, как глаза оставались чуть прищуренными, а пальцы — едва заметно двигались, выдавая скрытую нервозность.

Здесь никто не кричал, никто не спорил вслух, но напряжение было таким густым, что, казалось, его можно было потрогать. Оно висело в воздухе, пропитывая стены, затекая в каждую щель, словно невидимый туман. Здесь не было места для слабости, для неопределённости.

И потому, когда Агата заговорила, её голос прозвучал ровно и чётко, словно натянутая тетива.

— Я собрала вас, потому что вчера в лабиринте произошло нечто важное.

Тишина повисла тяжёлая, почти осязаемая, как глухой, давящий воздух перед грозой. В глазах собравшихся мелькнуло что-то едва уловимое — краткая заминка, напряжение, которое тут же скрылось за привычными масками.

Алби медленно выдохнул, откидываясь назад. Свет фонаря выхватывал жёсткие линии его лица, подчеркивая тени под глазами. Он сцепил пальцы в замок, наклонил голову, но выражение осталось непроницаемым.

— Что именно? — его голос прозвучал ровно, без лишних эмоций, но в этой внешней сдержанности читалось нечто большее.

Галли, сидевший чуть поодаль, качнул головой, его губы дрогнули в усмешке, но взгляд оставался цепким, изучающим. Он перекинул ногу на ногу, будто усаживаясь удобнее, и лениво откинулся назад.

— Ну давай, Агата, не тяни. Мы все тут занятые люди, давай ближе к сути.

Слова прозвучали с нарочитой небрежностью, но в них чувствовалось напряжение.

Ньют сидел напротив, чуть подавшись вперёд. Его локти покоились на коленях, пальцы переплетены, но Агата видела, как в этом, на первый взгляд расслабленном жесте, скрывается внимательность. Он слушал. По-настоящему.

Минхо стоял, прислонившись плечом к колонне, одна рука засунута в карман. В полумраке его лицо казалось отстранённым, но глаза... Они оставались прикованными к ней, пристальными, напряжёнными. Он не проронил ни слова, но его молчание звучало громче любого вопроса.

Агата почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она не спешила говорить, позволяя этим секундам растянуться, как тонкую нить, натянутую до предела.

Она выдохнула медленно, словно сбрасывая с себя невидимый груз, но внутри напряжение лишь сгустилось, становясь почти осязаемым.

— Вчера в лабиринте на нас напал человек.

Слова легли на тишину тяжёлым камнем. Они не вызвали мгновенной реакции, но Агата видела, как изменились лица сидящих. Кто-то едва заметно нахмурился, кто-то выпрямился, а кто-то — как Галли — даже не изменил позы, но его пальцы чуть крепче сжали подлокотник.

Алби не шевельнулся. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнула едва заметная тень беспокойства.

Галли качнул головой, откидываясь назад. Его губы дрогнули в тени привычной усмешки, но она не коснулась глаз.

— Да ну? — протянул он лениво, растягивая слова. — А я-то думал, в лабиринте нас цветами осыпают.

Никто не рассмеялся.

Ньют медленно, почти незаметно сменил позу, подался вперёд, локти на коленях, взгляд — сосредоточенный, внимательный, изучающий. Он молчал, но Агата чувствовала: он ждал.

Минхо тоже не проронил ни слова. Он стоял чуть в стороне, всё так же прислонившись плечом к колонне, но его взгляд был прикован к ней. В темноте зрачки казались расширенными, чёрными, как ночное небо.

Агата сжала пальцы, но не дала себе времени на сомнения.

— Он был мёртв.

Слова рухнули в тишину, как камень в стоячую воду, вызывая невидимые, но ощутимые волны.

В комнате стало ощутимо холоднее, будто воздух впитал в себя сказанное и теперь пропитывался этой мыслью, растекаясь по пространству, проникая в дыхание, в кровь, в сознание.

Лица вокруг неё оставались неподвижными, но в их застывших чертах читалось напряжение — у кого-то непонимание, у кого-то скрытое сомнение, у кого-то... что-то ещё.

Галли склонил голову чуть набок, его губы скривились в усмешке, но глаза оставались тёмными, настороженными.

— Чушь.

Коротко, отрывисто, с той ленцой в голосе, которая говорила, что ему не хочется тратить на это время.

Но никто не двинулся, никто не поддержал его.

Агата почувствовала, как в груди нарастает что-то тяжёлое, вязкое, то, что она не могла позволить себе выпустить наружу.

— Я знаю, что говорю, — её голос звучал ровно, но в этой ровности было что-то острое, невидимое, но ощутимое.

Галли выдохнул, откинувшись на спинку стула, сцепил пальцы на груди.

— Допустим, — протянул он с подчеркнутой ленцой. — Мёртвый человек. В лабиринте. Живой.

Губы Ньют сжались в тонкую линию. Он не перебивал, не вмешивался, но его взгляд оставался прикованным к ней, будто пытался заглянуть внутрь, добраться до сути, увидеть то, что не было сказано вслух.

Алби, до этого наблюдавший молча, приподнялся с места, его тёмные глаза впились в неё, пронизывая насквозь.

— Объясни.

Словно приказ. Словно команда.

Агата сделала медленный вдох, ощущая, как воздух обжигает горло.

— Он не был живым. Его тело... — она замялась, потому что каждое слово казалось неправильным. Как можно описать то, что не должно существовать? Как объяснить, если объяснение само по себе абсурдно? — Оно разлагалось.

Эти слова повисли в воздухе, медленно оседая на плечи присутствующих.

Ньют моргнул, но его лицо не изменилось.

Минхо стоял в полумраке, его силуэт сливался с колонной, но Агата видела, как он напрягся, как его пальцы незаметно сжались, выдавая то, что он не позволял проявиться на лице.

— Разлагалось? — Галли вскинул брови, будто смакуя это слово. Он смотрел на Агату с ленивым любопытством, но она видела, как на виске у него дернулся мускул. — Серьёзно?

Агата не ответила. Она просто смотрела на него — прямо, не отводя глаз, и не моргнув ни разу.

— То есть, по-твоему, — Галли чуть наклонился вперёд, сцепив пальцы на колене, — мёртвые теперь гуляют по лабиринту?

Тишина стала ощутимой, как холодный металл, прижатый к коже.

Ньют сжал губы, но промолчал. Минхо остался неподвижен, но в его взгляде было что-то другое — не страх, не сомнение, а скорее... понимание.

— Он был там, — голос Агаты звучал тихо, но каждое слово резало воздух, как лезвие. — И его глаза...

Воспоминание всплыло так резко, что на мгновение ей показалось, будто она снова там, в лабиринте, среди холодного, тяжёлого воздуха, запаха плесени и гнили.

Глаза. Чёрные, но не просто пустые провалы в лице мертвеца. В них было что-то ещё — неуловимое, затаённое, скрытое под поверхностью. Как тонкая, почти незаметная пелена, как мутное стекло, за которым притаилось нечто, наблюдающее, выжидающее.

В этих глазах было движение. Незримая дрожь, пробегающая по черноте, едва уловимая вибрация, как рябь на поверхности воды. Как будто там, за этой глубиной, что-то было. Не просто остаток жизни, не последняя искра сознания, а чужой взгляд, полный осознания.