Аритмия II [ПУБЛИКУЕТСЯ]

Когда он повернулся к Жене, она спросила:

—  А может есть во всем, что ты говоришь, какое-то предзнаменование? Сокрытые от посторонних глаз законы, которые двигают всех нас по начертанной траектории к определенной цели? Ты же слышал о пророчестве майя. Их сложная система календарей была намного точнее той, что мы используем в настоящем. Они умело наблюдали за светилами и первыми научились предсказывать затмения Солнца. Их циклы измерялись годами разной продолжительности, но все они примерно раз в двадцать тысяч лет сходились в одну точку. Определенного момента в истории, пришествия которого они с ужасом ожидали как раз в наши дни...

— ...правда не дождались, стертые с лица Земли испанскими конкистадорами, — ухмыльнулся Даниил. — Послушай, в календаре майя нет никакой мистики, только математика. Обычное разложение больших чисел на простые множители. Да, некоторые события цикличны и потому предсказуемы. Но не стоит увлекаться этой астрологической чушью. Нам уже предрекали апокалипсис в 2000-м. Но даже проблема Y2K  не помогла ему случиться.

Бессмысленно демонизировать небесную механику. Она не измеряется человеческими категориями добра и зла. Всегда ли свет означает добро, а тьма зло? Вот посмотришь — человека поманили наверх, и он полетел как мотылек к свету. Означает ли это, что он будет отныне совершать только добрые поступки? Или напротив, будет безжалостно ступать по трупам врагов, стремясь обрести абсолютную, ничем и никем не ограниченную власть? Как знать...

Или человек, что живет во тьме. Что он там делает? Вор ли он, действующий под покровом ночи? Или одинокий изгнанник, стремящийся сохранить жизнь и остатки достоинства? Быть может путник, сбившийся с прямой дороги и блуждающий в темноте собственных заблуждений? Или отшельник духа, решивший посвятить всего себя без остатка познанию высшей истины? Мы можем никогда этого так и не узнать. Да и потом...     

Вездесущий Михаил вернулся со счетом. Повелительным жестом Даниил взял из его рук кожаный чек-холдер и бросил в него платиновую кредитку. Михаил умчался прочь.

— Извини, я оставлю тебя на пару минут?

— Разумеется, — слегка смутившись, ответила Женя.

Не успел Даниил проследовать в направлении туалетной комнаты, как оставленный им на столе смартфон начал вибрировать. На экране появился хмурый полноватый мужчина в очках и дорогом костюме. Подпись из телефонной книги гласила «Борис». Мужчина пытался дозвониться долго и настойчиво, сбросил и набрал коротко еще пару раз. Затем смартфон замолчал, и его экран разочарованно погас. Женя покрутила головой в поисках Даниила, но его нигде не было видно.

Внезапно экран смартфона вспыхнул ослепительной вспышкой, и на экране загорелось сообщение от Бориса. Оно было коротким, так что Женя непроизвольно прочла его даже вверх ногами. Сообщение гласило: «с Юденко всё срочно вылетаю на Кипр правление тебе перезвоню».

— Что это значит? — с тревогой в голосе спросила мама.

— Если б я только знала, — устало развела руками Верочка.

После возвращения Даниила Женя предупредила:

— Кажется, тебе там что-то пришло...

— Да опять какая-нибудь реклама мобильного оператора. Сегодня же выходной, да еще и праздник. Что там может быть такого срочного?

Он убрал смартфон во внутренний карман пиджака, потом еще раз посмотрел на счет, забрал карточку и оставил щедрые чаевые.

— Готова к приятной вечерней прогулке по Городу?

Женя кивнула, и они направились к выходу.

Спустившись по лестнице ресторана, они перешли на другую сторону улицы. Там они сели в свободное такси, и Даниил попросил отвезти их в парк на Соколиной горе. Пока они ехали, Даниил болтал без умолку, стараясь развлечь нашу девочку. Женька пребывала в отличном настроении, смеялась над его шуточками и травила в ответ анекдоты. Когда водитель высадил их на парковке, они прогулялись пешком и остановись у самого края неогороженной площадки.

Шумный город, сотрясающий воздух ревом людских голосов, шелестом шин и гудками речных пароходов, распростерся у их ног. Зажатый с двух сторон отрогами гор, он с грохотом скатывался по их склонам к каменистому берегу реки и упирался в гранит набережной. Впрочем, назвать эти холмы горами могли лишь кочевники, пришедшие с восточных степей, уныло тянущихся на другом берегу до горизонта, насколько хватает взора. Тем древним поселенцам два десятка холмов Восточно-Европейской равнины, возвышающихся на нескольких сотен метров и рассеченных глубокими оврагами, казались настоящими горами.

Смотровая площадка, где остановились Женя с Даниилом, располагается на высоте около ста шестидесяти метров над уровнем моря и по праву считается одной из наиболее удобных обзорных точек в Городе. К северу за окраиной отчетливо виден выжженный лучами солнца пустынный Жарин Бугор, почти равный по высоте Соколиной горе. Левее, укрывшись городской застройкой будто лоскутным одеялом, прячется гора Саксагай, что в переводе с киргизского означает «всклоченная борода».

Было еще светло, хотя солнце уже начало клониться к линии горизонта. На востоке его лучи, игриво рассыпаясь брызгами света, отражались в спокойной глади широкой реки. Алое зарево заката окрасило ее воды и парящих над ними чаек в багряный оттенок. Стоя у обрыва, Женька представляла себе, как река катит пылающие воды вдаль, навстречу соленому морю.

Там, на юге сквозь вечернюю дымку проглядывала величественная Алтындаг*. Через ее вершину когда-то пролегала дорога в Крымское Ханство. Спуск и подъем по ней был настоящим испытанием для путников, особенно в распутицу и гололед. На ней жили и работали крепкие мужички, взымавшие за свою помощь с обозников плату в один алтын. Отсюда и русское название горы — Алтынная.

На юго-западе отсвечивала острыми гранями бурых скальных пород гора Лысая. На ее вершине, расположенной на трехсотметровой высоте и почти скрытой от любопытных взглядов, раскинулась утопающая в зелени кустарников и разноцветье трав Кумысная поляна.

Лишь на западе, куда устремилось солнце, холмы были ниже, а овраги не столь глубоки. Меж ними петлял, теряясь в складках лесистого рельефа, Московский Тракт, вдоль которого поблескивали серебристым ручейком едва различимые рельсы железной дороги.

В воздухе стоял круживший голову терпкий аромат сирени. Осознавая, что нарушает хрупкую гармонию обрушившейся на них красоты, Даниил произнес:

— Как странно! Когда поднимаешься в горы, даже думается легче. Словно чем ближе к небу, тем яснее мысли.

Женя почти незаметно кивнула, точно подумала о том же.

Немного помолчав, он прочел всплывшие в памяти строки из школьного учебника:

«Я рос, как многие, в глуши,
У берегов большой реки,
Где лишь кричали кулики,
Шумели глухо камыши,
Рядами стаи белых птиц,
Как изваяния гробниц,
Сидели важно на песке;
Виднелись горы вдалеке,
И синий бесконечный лес
Скрывал ту сторону небес,
Куда, дневной окончив путь,
Уходит солнце отдохнуть».

Женя посмотрела на него с грустной, но благодарной улыбкой. Она тоже когда-то учила эти стихи наизусть.

— Помню, как в детстве гулял в этом парке вдвоем с отцом, — продолжал Даниил. —  Пожалуй, это одно из первых воспоминаний о нем. Мне было тогда лет пять-шесть. Стояла такая же жаркая весна, или это были первые дни лета. Мы были вдвоем, на вершине горы. И он говорил со мной как со взрослым. Он хотел подготовить меня к жизни, давал советы и делился мудростью прожитых лет. А я почти не слушал, наслаждаясь лишь его голосом и тем, как серьезно он ко мне обращается.

Отец наставлял меня: «Будь скромен и за славой не гонись не думай о желудке но об истине не о корысти о душе лишь нужно печься по совести старайся поступить не стыдно плакать душу слезы очищают будь милосерден будет милосердие к тебе всегда стремись решить любое дело миром вражды же сторонись в ней мира нет но если вдруг придется то не бойся за правду постоять что людям свет дарила а встретишься с бесчестьем не сдавайся и помни в правде наша сила не унывай и в радости живи в ней сокровенный смысл жизни!»

Отсюда, с высоты птичьего полёта хорошо видно, как минувшие годы изменили панораму моего города. Как поредела историческая застройка, израненная тут и там бетоном новых высоток. Как обветшал главный мост через реку, потерявший в нескольких местах осыпавшееся в воду ограждение. Как бурьян и свалки строительных отходов пожирают остатки старого аэродрома, переехавшего за кольцевую автодорогу. Как по очереди, одна за одной рушатся и уходят в небытие торчавшие десятилетиями трубы промышленных предприятий. И все же город остаётся живым, родным и узнаваемым — своими неподражаемыми площадями и парками, оживлёнными проспектами и тихими улочками, живописными холмами, мостами и оврагами. И люди в нем живут те же самые. Добрые и отзывчивые.

Всю жизнь я хотел сделать этот мир хоть немного лучше. Там, где я что-то могу — в своей профессии. Но не так-то и просто — сеять доброе и разумное. Где-то даже предлагать бесполезно — никому не нужно ничего менять. А если и попробуют такие компании за что-то взяться, сразу налетят доброжелатели и объяснят руководству популярно, какие риски грядут в новых порядках, и почему лучше оставить все как есть. Иные компании брались за новые идеи с энтузиазмом, даже заявляли о громких совместных проектах, но на деле изменения в них не прижились, не проросли, не прожив и полугода. А где-то взялись внедрять, начали работать и даже получили первые результаты, но потом лень, бюрократия или звонки сверху задушили добрые начинания на корню, и все вернулось на круги своя. И только в действительно рыночных компаниях, ориентированных на рост и развитие, новые идеи и решения дали всходы и принесли плоды, многократно окупив вложения.

Сколько же сил потрачено на пустые устремления, никому не нужные бумажки и формальности. Сколько тревог и пустых волнений из-за несбывшихся надежд, нереализованных проектов, невоплощенных идей. Сколько обид и недомолвок с близкими на пустом месте, скупости в словах любви и поддержки, сдержанности чувств, невнимания к родителям, доживающим последние годы на этой земле, к сыну, делающему первые самостоятельные шаги. Сколь цинично предательство своих корней, привязанности к родным местам, к любимому городу, где все наполнено историей, да и самой истории, частью которой он всегда был, не выбирая свою жизнь, но выбирая путь по этой жизни, следуя моде и выгоде, отказывая себе в праве на родину, на свое место, строя замки из песка и при этом стирая своими руками своё подлинное существование, отвергая сам факт собственной жизни, не принимая и не осознавая его в полной мере.

Господи, как же ты права!

Сколько ещё он будет гоняться за химерами и следовать правилам, установленным другими? Как долго будет наблюдать эту жизнь из окна уходящего поезда? А ведь она здесь, перед его взором, у его ног. Пора жить, действовать, ринуться в самую гущу событий! Окунуться в них целиком, почувствовать их и прожить всем существом, пока этот миг не унёсся, не сгинул безвозвратно...

Довольно трусости и нерешительности, прочь осторожность и благоразумие — отныне нам не по пути! Жить сегодняшним днём, чувствовать ускользающую ткань бытия, успевая в последний момент осознать ее неповторимую красоту — не это ли лучший из способов прожить эту жизнь? Где ещё как ни здесь, в родном Городе, исчезающим во времени и пространстве, можно понять, как напрасно я жил, как тленны и ничтожны были мои прежние мечты. Как чудовищно далеки мои представления о жизни от настоящей жизни. Как нелепы мои суждения о ней, как наивны мои самые хитроумные планы на неё. Неужели для того чтобы это осознать, нужно всего лишь подняться на гору?!

Вера замолчала, в изнеможении продолжая беззвучно шевелить пересохшими губами. Маргарита Михайловна вопросительно посмотрела на нее.

— И что же Женя?

— Не знаю, она не успела рассказать. Ее вызвали на осмотр к врачу.

— Жаль, — заметила Маргарита Михайловна и разочарованно отвернулась к стене. Знакомый до боли ковер, висевший на стене перед глазами, не мог дать ответы на терзающие душу вопросы.

* (тат.) Золотая гора.