Аритмия II [ПУБЛИКУЕТСЯ]

— Если слово — это отражение мысли, — увлеченно продолжал Даниил, — то рассказ — это проекция сознания автора. Не может быть двух одинаковых книг, как не бывает двух абсолютно одинаковых людей. Книга — это уникальное высказывание человека, отражение его способа мышления и накопленного жизненного опыта.

Поль Валери, к примеру, двадцать лет подбирал точные рифмы для своих поэм. Работы Кафки были изданы лишь после смерти, поскольку при жизни автор считал их недостойными публикации. А иные современные писатели полагают, что плохо поработали, если не закончили роман за три дня. И дело не в том, что одни лучше других. Или правдивее. Просто у них разный тип мышления, другое отношение к слову...

— Мне казалось, мы еще вчера днем выяснили, что книга не может быть источником истины.

— О нет, конечно! Истина нам в принципе недоступна. Причем не важно, о каком времени идет речь — далеком прошлом или том, что происходит прямо сейчас. События прошлого сокрыты пеленой столетий. Укутаны покрывалом ненадежной человеческой памяти, склонной путать факты с вымыслом. Очевидцы событий давно умерли. Документы о них если и существовали, пожелтели и сгинули под гнетом времени. А последний манускрипт, хранящий бережно переписываемые слова истины, безвозвратно утрачен в пучине людской алчности и водовороте природных катаклизмов. Но и сейчас дела обстоят не лучше.

Женя с любопытством посмотрела на него.

— События настоящего скрываются за нестройным хором разнообразных мнений или текущей повесткой национальных правительств. Исторически важные документы объявляются секретными и прячутся от общественности на десятилетия. Мы видим лишь тени, отражения в миллионах осколков реальности, делающих ее осознание непосильной задачей для человеческого разума. И даже когда нам удается вроде бы что-то понять, мы должны напомнить себе, что увидели лишь отражение в одном из мельчайших осколков.

— Ты сейчас говоришь прямо голосом моей Веры.

Самодовольно улыбнувшись, Вера сделала многозначительную паузу. Ее слушательница благодарно кивнула.

— Не уверен, что я тебя понял, но вполне возможно.

Он запил последний кусок рыбы вином, затем с благодушным видом поднял бокал перед собой и внимательно осмотрел его.

— Мы сегодня пьем вино из прекрасных бокалов. А ведь раньше люди из чего только не пили. Есть в одной из летописей такой момент: «Взяли печенеги главу Святослава [Рюрика] и сделали во лбе его чашу, из которой пили».

— Какая гадость — пить из черепа!

— Из чаши, сделанной из человеческого черепа. И это не гадость, а честь, оказанная врагу.

— Всё равно мерзость!

— А вот Карамзин с тобой не согласился бы. Он сравнивал Святослава с героями «песнопевца Гомера»! Тут важнее понять другое: на основе чего возник этот рассказ? Эти события действительно произошли? Или это преувеличенное описание ритуала неких варваров? Либо просто очередная легенда, пересказанная летописцем?

— Почему бы просто не почитать других историков и разобраться?

— Ты абсолютно права, и отсылок к подобным историям довольно много. Тит Ливий, к примеру, описывает похожую участь, постигшую храброго римского консула. А летописцы Византии рассказывают о правителях, из черепов которых чаши сделали болгары. Есть и другие версии этой истории, в том числе и у Карамзина.

— Что ж тут странного — в разных землях могли отрубить голову разным полководцам. История все время повторяется...

— Значит ты не веришь, что чаша из головы — это вымысел? Хорошо, вот тогда тебе другая история.

«Правитель завоевателей согласился прервать осаду и отступить от городских стен, если получит в качестве откупа тысячу голубей и кошек. Когда выкуп был уплачен, воины по приказу правителя привязали лоскуты ткани к их хвостам и подожгли. Напуганные птицы и животные устремились обратно в город и спалили его дотла».

Эта история об осаде безызвестного корейского города. Извлечена она из монгольских летописей тринадцатого века и приписывает сей великий «подвиг» Чингисхану. Правда, скандинавская сага того же времени толкует, будто это был Харальд Суровый, и воевал он на Сицилии. А древнерусская повесть утверждает, что это была княгиня Ольга в походе на древлян за триста лет до того. Но какое из повествований правдиво?

— Не знаю, наверное, Ольги — она же произошла раньше?

— Не уверен, что Чингисхан стал бы приписывать себе подвиги древнерусской царевны. Возможно, что все эти истории — вымысел. Слишком уж большие между этими осадами расстояния! Тогда просто не было способа доставлять информацию с такой скоростью.

— Как же ты объяснишь эти сказания?

— Быть может, довольно давно, не менее трех тысячелетий назад был какой-то исторический прецедент, упоминание о котором не дошло до наших дней. Зато он был взят на вооружение, как искусный военный прием тех лет. И хотя на практике его довольно трудно повторить, он нашел свое отражение в качестве военной мудрости и в иудейском Танахе, и в индийской Артхашастре, и в рукописях Средневековья. Так что однажды, давным-давно эта история возможно и вправду произошла. Но каждое письменное свидетельство о ней искажено в угоду политической конъюнктуре, которая довлела над автором. От камня, брошенного в воду, далеко ширятся круги...

— Мне кажется, большинство людей так глубоко, как ты, не копают. Не заморачиваются с проверкой фактов и сопоставлением источников, чтобы понять, где правда, а где ложь. Если за информацией стоит какой-то ученый или исторический деятель, они скорее склонны ему доверять.

— Вот именно! Здесь мы подходим к краеугольному вопросу о доверии. Все представления о современном государстве и демократии, все концепции избирательных систем построены на идее доверия. Людям свойственно окрашивать нейтральную информацию субъективными оценками на основе личного отношения к автору высказывания. Если вождь племени кричал «Мамонт!», все собирались на охоту, а если кричал «Вороги!» — бежали на войну. Надежда в первом случае и страх во втором были неподдельными, поскольку информация исходила из доверенного источника.

— Но разве говорящий может на самом деле превратить ложь в правду?

— При определенном раскладе — может. Позволь привести пример. Предположим, твой Костик скажет тебе, что «в действительности» Солнце вращается вокруг Земли. Что ты на это скажешь?

— Скажу — дурак! Что с него возьмешь.

— А если это утверждение ты услышишь от меня?

Женя задумчиво погладила пальцами стройную ножку винного бокала.

— Спросила бы, какие у тебя основания, чтобы это утверждать?

— Хорошо. Заметь разницу в своих ответах. Ну а если я бы представил тебе проверенные «доказательства» — исходные данные наблюдений с орбитальной группировки спутников, математические расчеты и компьютерную модель, прогнозирующие движение Солнца по орбите Земли? Что тогда?

— Я бы чувствовала себя довольно глупо.

— И это вполне естественно, потому что новая теория не согласуется с мнением окружающих тебя людей. С консенсусом, принятым в обществе. Тебя-то я может и убедил, а их еще даже не начинал. Но их мнение все равно давит на тебя, заставляя не воспринимать даже «очевидные» факты. А еще — менять отношение к говорящему.

Глупо чувствовать себя ты долго не сможешь. Следующая твоя реакция — это он говорит глупые вещи. Следовательно, я глупец и не заслуживаю доверия. Хорошо еще, что человеческое общество стало по прошествии веков чуть толерантнее. Джордано Бруно в свое время повезло куда меньше.

Он сделал паузу, словно хотел почтить молчанием отважного гения.

— В идеале, конечно, нужно решать проблему выбором надежного источника. А что если вопрос с качеством источника никак не решить? Может ли помочь количество свидетельств?

Допустим, ты не уверена в правдивости какой-то отдельно взятой истории. Но если этих историй две, три, или даже четыре? Что если свидетельств десятки или сотни? Станет ли история от этого достовернее?