IX ГЛАВА
Свет косым лучом бил в землю сквозь дымовое отверстие кочали. Лицо Рату почернело от гнева, дыхание участилось. Со стороны, могло показаться, что он задыхается. Сердце, переполненное кровью, буквально проламывало грудную клетку. Прищуренный взгляд коралловых глаз был направлен на стоящих перед ним тога. Напряжение витало в воздухе. До боли сжаты губы, поджарые крючковатые руки нервно теребили заветный амулет. Казалось, что верховный жрец пытается выдавить аметист из оправы вместе с гневом, бушевавшим у него внутри.
На голове служителя культа Великой Ра-Аам красовался Шлем Предков. Данный элемент жреческой экипировки представлял собой, верхнюю часть от довольно крупного черепа ящера. Острые клыки и редкие зубы верхней челюсти обрамляли лицо старика. Являясь очень древним, шлем, конечно, не мог обеспечить ни какой защиты в бою, не смотря на свою массивность, хоть смотрелся очень эффектно. Он лишь подчёркивал социальный статус владельца. Легенды кисару хранили воспоминания о первопредке, водившим близкие знакомства с богами, пока Сам-Ру не прервал эту связь. Жрецы кочевых племён присвоили головной убор себе, как потомки первого борца за свободу всех кисару.
Старики утверждали, что если из глубин земли когда-нибудь вырвется жаждущий отмщения Сам-Ру, Великая Ра-Аам защитит от уничтожения только, то племя, которое смогло сохранить Шлем Предков. Со временем, головной убор обветшал, растерял практически все зубы и перешел в разряд культовых украшений. Жрецы племен кисару передавали его из поколения в поколение. Рату редко использовал Шлем Предков, как правило, он доставал его для проведения торжеств и в период военных действий. После возникновения угрозы нападения со стороны сиронгов, старик стал намного чаще появляться в шлеме.
Напротив жреца, преклонив колено и виновато опустив головы, стояли Тур с Рурсуром. Их кровоточащие расцарапанные тела, прикрывали жалкие лохмотья. Жалкое зрелище! Старый кисару ёрзал в плетёном кресле не находя своим тощим конечностям удобного положения. Рату визжал и трясся от возмущения, разбрызгивая слюни по сторонам.
- Фокуру! Да поработит ваши аруту Сам-Ру!- служитель культа, вскочил со своего места и подбежал, запинаясь на ходу о посох, к Туру, - Разве я не просил тебя, тога, - просто привести мне мальчишку? Сложно?! Вот же грязь со стоп Сам-Ру! О каком сопротивлении Ситуст-Ре вы давеча мямлили, жалкое подобие кута, посмотрите на себя! Тьфу!
- Светлоликий Рату, старый ртуп упёрся и не пожелал отдавать нам...
- Заткнись, мерзавец! Захлопни свою пасть, пока я не разрешил её открывать! Ты настолько размяк, что не можешь справиться со старым сумасшедшим?! Бестолочь! – жрец размахнулся и наотмашь сильно ударил война по лицу. Массивный костяной шлем съехал старику на глаза. Он прикусил губу, глядя одурманенным взглядом на возмущенного тога. Рату съёжился внутри от страха и замер, стараясь не показывать вида.
Рурсур вскинул голову, испугано посмотрел на брата, было заметно, что тот еле сдержался. Тур шумно втянул ноздрями воздух, сомкнул веки, но ничего не сказал.
Рату продолжил:
- Ничтожество! Подлый фокуру. Я спрашиваю тебя, тога, о каком противостоянии сиронгам, ты посмел мне брюзжать?! Да фаранги просто скормят вас своим топорискам в первом же столкновении. Сабатаранга! Этот потомок кари только и ждёт, чтоб я оступился!
Жрец вышагивал перед воинами, которым он, пока, не позволял подняться с колен, как того требовал обычай. Рату опирался на посох с такой силой, что старая древесина начинала потрескивать. Он раздувал в себе огонь гнева, сжигая страх засевший в аруту.
- Несколько рассветов мы кружили вокруг кочевья Шуму, но они постоянно находились с ним. Отшельник не так прост, как кажется. Идти на открытый конфликт с ртупами на их же землях ...
- Какие ртупы?! Тур, да поглотит твою аруту Сам-Ру, скажи - ну какой ртуп мог подумать на кисару? Нас не было в их землях, со времён Большой войны! Всего-то, нужно было избавиться от этих бродяг и привести нечестивца. Кто вступится за старого безумца? Нашествие мургов – вот и весь сказ! И после такого провала, ты ещё будешь мне говорить о войне с сиронгами? Никогда! Слышишь, тога – никогда более не перечь мне! И выкинь эту дрянь из своей головы! Сабатаранга, что пламя костра – сначала лишь греет, но стоит зазеваться и обгоришь до кончика хвоста.
-У племени есть и другие заботы, чего ради мы гоняемся за харуту? Пусть идёт своей тропой.
- Опять!
Рату, резко повернулся, подошёл к Туру. Наклонился, глядя сквозь глазницы шлема, испепеляющим взглядом посмотрел в лицо тога. Сам-Ру заставил руку жреца схватиться за рукоять ширу. Жизнь тога висела на волоске. Рату втянул воздух, принюхался и внезапно рявкнул, заставив вздрогнуть Рурсура и стоящую при выходе стражу:
- Слабак! Чувствуешь, Рурсур, как от твоего братца повеяло страхом?! Повесь свой саяк, тога, мы доверим тебе уход за гураму. Мне кажется, на выгоне от тебя будет больше пользы для племени, раз ты так о нём печешься! Будешь чистить их подошвы от навоза. Прекрасно! Как тебе?
Рату залился раскатистым смехом, переходящим временами на визг. Напряжение в кочали возросло и буквально ощущалось каждой клеточкой тела. Тур приподнял голову, посмотрел мутным взором на скрюченного старика и вновь стал разглядывать плетение в коврике под ногами. За брата попробовал вступиться Рурсур. Он не громко, опасаясь вновь вызвать у жреца приступ гнева, промолвил:
- Светлоликий, если это так важно для тебя, дай нам несколько тога. Клянусь чистой аруту Великой Ра-Аам - мы приведём тебе мальчишку.
- О, что я слышу: у меня в кочали, видимо забил родник тупости?! Убогие бездари! В одном твой братец прав - у нас есть чем заняться! С отрядом кисару я и сам могу вернуть нечестивца. Может, ещё на сумпу объявим об этом, а?! Тупица! Прошлый рассвет дозорные опять заметили разъезд сиронгов, вот о чём подумай! Всё нужно было сделать тихо, чтобы никто в племени, никто, слышишь меня Рурсур, ничего не заподозрил. Особенно члены совета старейшин! Он должен был исчезнуть для племени, как харуту. И всё! А сейчас благодаря вам...
Рату подошел к Туру и сжал до хруста, перед лицом воина, свой дрожащий, покрытый старыми шрамами, кулак.
- Вы погубили трёх взрослых боевых гураму, олухи! Прекрасно знаете: мы откочёвываем и каждое животное на счету! На нас наступают сиронги, и они уже не за горами. Что задумал Сабатаранга, кто мне скажет, а? Пройдёт мимо, или может до него дошли слухи о ваших бреднях? Чего уставились?
- Земли ртупов не знакомы нам, мы торопились вернуться. Случайно напоролись на большую стаю топорисков. Вожак оказался молодым и сильным. Если бы попытались спасти гураму – погибли бы сами!
- Да лучше бы вы там издохли, мерзкие прихлебатели Сам-Ру! Всё равно от вас никакого толку. Вы, что первый раз? Тур!
Рату доковылял до кресла, устало опустился в него. Выдохнул. Общение с тога потребовало много сил. Втягивая носовыми отверстиями кисловатый запах кочали, служитель культа ждал, когда упокоиться аруту. Поправил на голове Шлем Предков, и, словно насекомых на ладони, принялся рассматривать своих подопечных.
Изнурённый долгой дорогой Тур, наконец, решил закрыть вопрос.
- Жрец, я тога, а не посыльный. Если на то пошло, лично мне никогда не нравилось участвовать в твоих тёмных делишках. Можешь поручить это любому другому. В племени много славных и опытных воинов. С меня хватит.
Кисару выставил раскрытые ладони перед собой. Служитель культа Ра-Аам, недовольно хмыкнул. Терять хорошего воина, когда на пороге кочали стоят фаранги Ситуст-Ры ему не хотелось. Медленно поднявшись, он повернулся к выходу, и скрестил костлявые руки на тощей груди.
- Тур, не пытайся себя обелить. Не нужно, вот этого - я тога и у меня есть гордость, а может даже честь. Ты отлично знаешь, кто был последним истинным тога, за что и пострадал. Если сумпу станут известны некоторые подробности гибели Росы, тебя ждёт участь намного хуже той, что постигла нечестивца, - процедив сквозь зубы, Рату развернулся, самодовольно ухмыляясь, - а исчезновение его матери? Неужели память тога настолько коротка, а? Тур?
Натянутые, словно тетива данака, нервы кочевника не выдержали. Воин вскочил с колена и взревел, словно раненный гураму:
- Грязный старик! Прихлебатель! Гори ты на ладонях Сам-Ру! Не надейся, что я буду молчать! Их кровь на твоих руках, падальщик! У меня тоже найдётся, что рассказать сумпу.
Рурсур переводил взгляд полный удивления и ужаса с брата на жреца, понимая, что их тандем на грани разрыва. Никогда ещё, со времен гибели Росы, никто из троицы не вспоминал подробности тех событий.
- Захлопни свою грязную пасть, прислужник Сам-Ру!
Подскочив к тога, Рату со всего маху ударил концом посоха в крепкий лоб воина. Капли алой крови, причудливым узором, окропили циновку у ног кисару. Не давая кочевнику прийти в себя, старик несколько раз пнул ногой лежащего тога по лицу.
-Я научу тебе покорности, сын кута!
Тур всё же поднялся, кляня себя за то, что согласился оставить саяк при входе в кочали. Не дожидаясь пока сторожевые кисару ворвутся, он схватил жреца за тощее горло и начал душить. Шлем Предков слетел с головы служителя культа и откатился к выходу из кочали.
- Брат остановись, лопни твоя скорлупа! Тур, уймись, говорю!
Рурсур накинулся на воина. Обхватил сзади руки тога, пытаясь ослабить железную хватку. Тур уничтожал не жреца, а себя самого – ему не позволят покинуть племя даже в статусе харуту.
- Послушай, брат, ты оскверняешь кочали верховного жреца, одумайся! Это же оскорбление Великой Ра-Аам. Прекрати! Богиня покарает нас! Тур!
Несколько крепких воинов ворвались в жилище, как раз в тот момент, когда, несмотря на все старания Рурсура, глаза Рату закатились, а руки, плетьми повисли вдоль туловища. Старик почувствовал, что начинает терять сознание. После небольшой потасовки, страже всё же удалось усмирить, а затем скрутить разбушевавшегося тога. Шрам на лице кочевника почернел, а грудную клетку разрывало от тяжёлого дыхания. Аруту воина трепыхалась, стремясь вырваться на свободу. Всё закончилось намного хуже, чем предполагал Рурсур. Кисару вытащили тога и, не мешкая, по распоряжению жреца, подвесили на Персте Сам-Ру.
Какое-то время, Рату ползал на четвереньках, хватая ртом воздух. Старик сгорал от стыда и унижения, через которое ему пришлось пройти. Никто в племени кисару никогда не слышал о подобной выходке. Служитель культа отлично понимал - весть о том, что верховного жреца богини Ра-Аам, как следует, потрепал тога, надолго останется в памяти кочевых племён периферии. Сам-Ру не прощает обид.
«О, Великая Ра-Аам! Праматерь первого яйца, прошу, защити своего слугу. Помоги покарать нечестивца, посмевшего осквернить твою обитель! Не дай тёмному богу одержать верх!»
Рату стоял, на коленях, направив взгляд наполненный злобой и ненавистью, через дымовое отверстие кочали. Его губы нервно вздрагивали, глаза блестели, а глухие удары сердца отчётливо раздавались в ушных отверстиях. Чувство тошноты не проходило. Наконец жреца вырвало.
«Какое оскорбление! О, Великая богиня света и тепла! По-видимому, я действительно становлюсь стар. Теряю хватку. Перечить служителю культа Ра-Аам, вы подумайте только – неслыханное дело! Позор для всего племени! В былые времена слово верховного жреца всегда стояло выше мнения сумпу и, тем более, любого из тога. А ведь всё это началось после него, этого мерзкого фокуру! Грязь со стоп Сам-Ру! Надо было сразу вывести всё их семя! Ну, ничего Роса, да поможет мне богиня, ты скоро встретишься со своим отпрыском в крепких объятиях Сам-Ру!»
Жрец, сидя на коленях, уперся головой в коврик. Крючковатыми пальцами сгрёб концы циновки и завыл на всё кочевье. Он не успокоится, пока сердце изменника не ляжет ему в ладонь. Даже Сам-Ру содрогнётся от вида кисару, когда тот явится к обители тёмного бога.
Рату успокаивающе поглаживал, острые выступы затылочной части Шлема Предков. Реликвия лежала на коленях кочевника, тускло отсвечивая жёлтой костью. Глубокое чувство жгучей обиды захлестнуло старика, разрывая аруту в клочья. Ему казалось, что ещё немного, и она разорвёт его на части. В голове не укладывалось, как верный до сих пор помощник, лучший тога, мог взбунтоваться и пойти против него. После гибели Росы, жрецу и в кошмарных снах не могло присниться, что кто-то пойдёт по стопам нечестивца. Да ещё посмеет подвергнуть публичному унижению.
Новость о происшествии, тут же облетела всё племя, вой Рату заставил соплеменников, на какое-то время, обходить стороной кочали служителя. До наступления темноты никто не решался потревожить старика. Кисару стали поговаривать о неизбежной каре со стороны Великой Ра-Аам. Особо боязливые предрекали болезни и мор среди гураму. Иные твердили о разрушении цобо, либо вообще о нападение на них всадников Ситуст-Ры. Брожение усиливалось от кочали к кочали.
Совет старейшин поддержал Рату, жрецу удалось хитростью, не без помощи Рурсура, избежать щекотливых вопросов. Зная гордость своенравного тога, старик не боялся разоблачения. Тур будет молчать. Рурсур же надеялся, что, потворствуя капризам жреца, сможет отвести беду от брата. Но он не до оценивал жажду Сам-Ру и злобу сокрытую внутри Рату.
Костёр играючи потрескивал, выбрасывая в темноту яркие искры и рождая на стенах кочали причудливые тени. Ритмично бил ритуальный бубен, на площади собралось всё племя. Взор кочевников был прикован к танцующему вокруг огня служителю культа. Умащенное благовониями тело жреца двигалось довольно пластично. Вокруг ощущалась атмосфера загадочности – кисару застыли в терпеливом ожидании. На Персте Сам-Ру, не подавая признаков жизни, висело окровавленное тело Тура.
Временами, приходя в сознание, он приоткрывал затёкший глаз и ловил на себе одинокий взгляд полный сострадания. Сиена, свечкой, стояла в нескольких шагах, окруженная молодыми жрицами Ра-Аам. Он обратил также внимание на дрожащую чашу в её руках, и понимающе улыбнулся. Это не взгляд кисару. Нет! Девушке нужно быть более стойкой находясь в окружении старика. Лицо тога превратилось в сплошное месиво, даже безобразный шрам, который обычно, бросался в глаза, стал незаметен. Тур попытался подмигнуть девушке, стараясь придать бодрости, и тут же почувствовал, что вновь теряет сознание. Сиена опустила глаза. Её аруту сжигала ненависть к Рату и всему, что их окружало.
Обильно смазанное пахучим жиром, тело служителя играло бликами, кружась, вокруг костра, в неистовой пляске. Жрец, то подпрыгивал, высоко вверх, издавая боевой клич кисару, то падал в пыль и начинал выть, словно укушенный ядовитой кари. Лёжа на земле, в такт ударам бубна, он выкидывал поочередно - то одну, то другую руку перед собой и выкрикивал заклинания, обращаясь к полыхавшему пламени. Мышцы играли на оголённом, поджаром торсе. Танец смерти завладел жрецом, наполняя страхом юные сердца маленьких кисару.
Рату тряс головой, на которой красовался Шлем Предка. Живот перекатывался волнами, а руки совершали круговые движения, подставляя ладони языкам пламени. В безумном взгляде, от которого становилось не по себе даже самому отважному тога, отражалось яркое пламя костра. Грозный блеск рубиновых глаз выискивал в толпе либо сочувствующих, либо несогласных и душил в зародыше. Сам-Ру ликовал в предвкушении скорой жертвы.
Ледяная вода привела тога в чувство. Собравшись с силами, он приоткрыл заплывший глаз - второй не открывался совсем. Рату начал уставать. Старик подал сигнал жрицам, что собирается заканчивать церемонию. Он уже выплюнул кровь Тура в огонь и пошел на последний круг ритуального танца. Кровь кипела, но силы уходили.
Кисару не страдал от полученных ран, он считал себя настоящим тога, чтобы там не говорил обезумевший старик. И такой пустяк, как ему казалось, сможет перенести легко. Гораздо больше вреда приносили душевные муки. Аруту воина трепыхалось в смятении, вынуждая сознание метаться в догадках.
«Мерзкий червь, потомок Сам-Ру! Я уверен, что Рату заставит исполнить приговор Рурсура. Фокуру! Он постарался оставить меня без поддержки. О, как это на него похоже! Добраться бы мне, ещё раз, до твоей тощей шеи, слизняк! Воспользовался слабостью Рурсура, наверняка, давил на тщеславие. Когда-нибудь, амбиции брата погубят его. Любому понятно – если уж Рурсур не поддержал меня, то никто не посмеет оспаривать власть старика. Поганый прислужник тёмного бога!
О, Великая Ра-Аам, дарительница жизни! Я виноват перед тобой, и прошу о снисхождении. Да не проклюнется ни один мой потомок и буду гореть я на ладонях Сам-Ру, если нет искренности в этих словах. Великая Ра-Аам! Если нет мне прощения, то не лишай возможности вступить достойно в обитель Сам-Ру. Хочу уйти, как истинный тога. За все когда-то сделанные мной ошибки, готов смиренно понести наказание. Сам-Ру прими же меня в своё царство».
После скорого суда и жесткого наказания, Рату не спешил отпускать Тура. Беспрецедентный проступок, по его мнению, должен повлечь исключительную, особо изощрённую расправу. Про себя жрец решил держать Тура на Столбе до тех пор, пока плоть кочевника не покроется червями и не начнёт гнить. Рату всегда стремился подавлять желание к любому сопротивлению даже у детей кисару, не говоря о взрослых. Он не потерпит больше инакомыслия. Нужно вырвать из аруту соплеменников этот гнилой порок.
Поэтому, несмотря на то, что обряд был завершен, Тур продолжал висеть на Столбе Позора. Постепенно воин потерял счет времени и уже не мог сказать точно, сколько рассветов он провёл на Персте Сам-Ру. Жрец, с лёгкостью, убедил кочевников, в том, что пока Великая Ра-Аам не подаст знамение, Тур не сможет считаться прощённым. И до тех пор, каждый рассвет тога обязаны воздавать похвалу Ра-Аам, в надежде на её скорую милость. Служитель культа лично менял ритуальные хлысты, выбирая для обряда самые прочные.
Тур, как войн, пользовался большим авторитетом в племени, поэтому немногие желали участвовать в наказании. Они прекрасно понимали, чего добивается служитель культа, но суеверный страх перед религией предков, стальным обручем сковывал их крепкие, мускулистые руки. Только слепое поклонение жрецу и гнев богини, заставляли тога каждый рассвет смиренно брать в руки ритуальный хлыст. Кочевник не осуждал соплеменников. Душевные силы ему понадобятся для последней схватки со стариком.
Рату не пропустил ни одну церемонию. Каждый рассвет, старик садился в кресло, возле своего кочали, и с наслаждением слушал свист от рассекавшего воздух прута. Он даже дал распоряжение Сиене, увеличить в мази дозу экстракта растения, вызывавшего нестерпимое жжение, и лично проконтролировал жрицу. Необходимость данной меры Рату объяснял, как единственный способ получения скорейшего прощения от Великой Ра-Аам.
- Сиена, мы всем племенем просим богов о снисхождении. Пойми и запомни девочка, чем сильнее страдания воина, тем быстрее Ра-Аам пошлёт ему прощение. Тур – сильный тога, который всего лишь оступился на тропе, а наш долг помочь ему найти верный путь назад. Идти по краю тропы очень опасно, особенно одному. Всегда нужно думать о последствиях.
Жрец собирался откочевывать, как только уладится вопрос с Туром. Все тирсы, кроме одного, разобрали и приготовили к транспортировке. Отряд лучших воинов отправился в путь, увозя демонтированный цобо,. Они покинули становище в сопровождении престарелых и немощных кисару. А Рату всё никак не мог окончательно определиться с дальнейшей судьбой воина. Тур упорно не хотел покидать этот мир, заставляя жреца нервничать. С каждым рассветом всё труднее придумывать отговорку. Никто не мог гарантировать, что когда тога поправится, подобное не повторится. Жрец всё чаще стал задумываться над тем, как лучше, не замарав рук, помочь аруту Тура найти тропу в обитель Сам-Ру.
Тога агатовым блеском глаз следил за удаляющийся повозкой. Колёса чертили две чёткие линии по поверхности холма. Ещё чуть-чуть и темнота проглотит ее, отрыгивая скрипучий звук тележной оси. Тур облизнул потрескавшиеся губы. На язык попалась назойливая муха, тога с большим удовольствием почувствовал, как маленькое тельце превратилось в кашицу на его зубах. Поморщился и сплюнул останки насекомого, судьбе которого сейчас искренне завидовал. В поле зрения кисару попал летящий под куполом охнос. Ящер не обратил внимания на копошащихся, вокруг тирса, тога. Широко размахивая перепончатыми крыльями, он устремился вслед за уходящим вдаль караваном повозок.
«Тяжело и опасно идти по краю тропы одному»
Мантрой звучали слова Рату в голове Тура.