37 Аврора
Месяц спустя
Я лежала на широкой кровати, закинув одну ногу на другую, и рассеянно смотрела в потолок, усыпанный отблесками утреннего света, пробивавшегося сквозь полупрозрачные шторы. Передо мной на подносе — кружка с холодным кофе и россыпь набросков, карандашей, линеек и скомканных листов с эскизами. Я пыталась придумать дизайн для нового ночного клуба. Точнее, для старого, изжившего себя пространства, которое мы решили полностью переделать, вдохнуть в него новую душу.
Последние дни я словно жила на автопилоте, в каком-то зыбком, сером полусне. Но работа стала моим спасением. Единственным якорем в этой затянувшейся внутренней буре. И Кристиан... он начал мне действительно доверять в этом деле. Без уговоров, без снисходительности. Просто доверять. Я не знала точно, из-за чего это произошло. То ли потому, что я теперь его жена, и он хотел сделать мне приятно, поддержать, вселить уверенность... То ли потому, что он видел: я рушусь, и отчаянно искала хоть какую-то опору, чтобы не утонуть. Так или иначе — я была ему благодарна. По-настоящему.
Этот месяц прошел, как в густом, плотном тумане, где дни сменяют друг друга без четких границ, и каждый из них — борьба с собой. После похорон отца я была словно раздавлена. На несколько недель я буквально перестала существовать — я не ела, не пила, не разговаривала, не принимала душ. Я просто лежала. Не жила. Но Кристиан вытащил меня из этой ямы. Он не бросил. Не злился. Он был рядом — тёплый, сильный, настоящий. Он мыл мне волосы, кормил с ложки, поднимал, когда я падала духом. И больше всего — он смотрел на меня так, будто я всё ещё живая. Будто во мне ещё есть свет.
Печаль всё ещё сидела внутри. Как гость, которого не выгонишь. Но я старалась не давать ей разрушать меня снова. Днем я училась дышать. Училась смотреть в зеркало и не видеть в отражении одну только боль. Но ночью... ночью всё возвращалось. Когда Кристиан засыпал, уткнувшись лбом мне в плечо, я тихо поворачивалась к стене и плакала. Беззвучно, в подушку, чтобы не разбудить его. Плакала до судорог, задыхаясь от воспоминаний. Отец. Мама. И мой брат — надоедливый, вечно дразнящий, но любимый до глубины души. Мы были семьёй. Я скучала по ним всеми клетками тела.
Николас теперь занял пост нового Капо Лас-Вегаса. Всё произошло стремительно и кроваво, как и полагается в нашем мире. Несколько ожесточённых столкновений, пара громких убийств, много разговоров за закрытыми дверями. Но в итоге — его признали. Его приняли. Николас давно не был просто "сыном отца", его имя давно звучало в криминальных кругах с уважением и страхом. Он стал фигурой. Самостоятельной. Весомой. И я гордилась им.
Сломанные ребра почти не болели. Тело затягивалось, как затягиваются раны на шершавой коже старого дерева. Я старалась не думать о боли, не фокусироваться на ней. Сломанный палец всё еще пульсировал тупо и упрямо, но я почти перестала замечать это. Один точно был сломан, а вот второй... возможно, только трещина. Или просто сильный ушиб. Мне было даже лень разбираться — не хотелось снова ощущать себя слабой.
Кристиан ушел с утра рано, как обычно. Перед тем, как закрыть за собой дверь, он несколько раз попрощался со мной — страстно, но бережно. Его поцелуи были как якоря, удерживающие меня в реальности. После нападения он был особенно осторожен со мной. Его прикосновения стали мягче, движения — более чуткими. Он любил меня, как будто боялся сломать еще больше. Но во мне всё ещё жила жажда той его другой стороны — дикого, огненного, яростного Кристиана, с глазами зверя. Я скучала по нему. Хотела его.
— Аврора? Я могу войти? - донёсся до меня знакомый голос Пьетро, сопровождаемый вежливым, коротким стуком.
За последние недели мы с ним сблизились. Мой телохранитель уже не ходил с каменным, холодным лицом, каким я его запомнила в начале. Он стал живым. Настоящим. Он открывался понемногу, и в нём я находила нечто почти родное. Мне было действительно приятно, что он остался жив после того ада, через который мы прошли. Он был одним из самых верных людей Кристиана, и я искренне надеялась, что вскоре он поднимется по ступеням криминальной иерархии. Он этого заслуживал.
— Да, конечно, - тихо ответила я, отложив карандаш и перевернув лист с эскизом.
Пьетро вошёл, не задерживаясь, подошёл ко мне и протянул белый, безликий конверт.
— Тебе письмо, - сказал он просто и вышел, оставив меня наедине с дрожью в груди.
Мои пальцы немного затряслись. Сердце будто замерло на полу дыхании. Белый конверт. Чистый, без маркировок. Я знала, от кого он. Уже давно. Первые письма я получала в смятении, думала — чья-то глупая шутка, игра больного ума. Но чем дальше, тем яснее становилась правда. Строчки — личные, тонкие, слишком точные. Они не могли быть случайными. Я провела собственное расследование. И, наконец, сопоставив все факты, догадки и случайные совпадения, я узнала, кто стоит за ними.
Сделав глубокий вдох, я осторожно вскрыла конверт, ощущая, как бумага поддается с тихим шелестом. Внутри — аккуратно сложенный лист, исписанный от руки.
Я начала читать. И уже на первых строчках в глазах защипало, как от дыма. Сердце отозвалось тихим, болезненным ударом. В этих словах было слишком много всего: нежности, боли, воспоминаний, тайны... и чего-то ещё. Чего-то, от чего я с каждой строкой всё сильнее замирала.
Аврора, любимая...
Я долго искал слова, чтобы описать то, что творится во мне, когда я думаю о тебе. Но нет слов, достойных твоего имени, твоего взгляда, твоего прикосновения. Всё, что я чувствую, выходит за пределы языка.
Это не просто любовь — это наваждение, желание, будто огонь под кожей, который не гаснет ни днём, ни ночью.
Ты вошла в мою жизнь не как лёгкий ветер, а как буря. Я чувствую тебя во всём — в биении сердца, в дрожи пальцев, в дыхании, которое сбивается при одной мысли о тебе. Ты стала моей потребностью, моей зависимостью.
Ты — моя истина, и моя исповедь.
Я не хочу быть для тебя просто человеком. Я хочу быть твоим пламенем — тем, кто разжигает твой внутренний свет, тем, кто знает, как ты молчишь, как ты дышишь, как ты любишь. Я хочу растворяться в тебе и терять себя снова и снова.
Иногда я боюсь силы этой страсти. Но ещё больше я боюсь её потерять. Потому что без тебя всё становится серым. Без тебя нет вкуса в поцелуе, нет смысла в утре, нет движения в мире.
Аврора, ты не просто женщина — ты моя стихия.
Ты — не случайность. Ты — моя судьба.
Если в этом письме есть сумасшествие — прости. Я просто больше не могу молчать.
Твой.
Дрожащими пальцами я аккуратно свернула письмо, как будто это был не обычный лист бумаги, а что-то священное — хрупкое, наполненное дыханием прошлого и ощущением чьего-то взгляда, всё ещё живущего между строк. Каждое слово отпечаталось в сердце — словно ожог, нежный и болезненный одновременно. Я прижала лист к груди, закрыла глаза и, на мгновение, позволила себе просто почувствовать — не думать, не анализировать, не убегать, а просто быть там, в тех строчках, где я кому-то по-настоящему была нужна.
Затем, медленно, словно просыпаясь из глубокого сна, я открыла ящик стола, достала дорогую, увесистую ручку и положила перед собой чистый лист плотной кремовой бумаги. Он смотрел на меня своей слепой белизной, как ожидание, как пауза между вдохом и выдохом, и требовал откровения.
Я долго сидела, не двигаясь, вглядываясь в поверхность бумаги, словно там уже были написаны слова — просто очень бледными чернилами, и мне оставалось только вывести их наружу. Я много думала. Перебирала в голове десятки вариантов начала. Пыталась найти правильный тон, точные слова, чтобы выразить то, что давно копилось в груди.
Во мне никогда не было таланта к пафосным речам или высоким фразам. Я не умела облекать чувства в витиеватые обороты или строить идеальные предложения. Мои слова всегда были простыми, иногда даже грубыми, но в них было то, чего не заменишь ни литературными штампами, ни красивыми метафорами. В них была я. Настоящая. Без масок, без бронежилета, без стен.
Во мне была любовь. Не красивая, глянцевая, киношная. А настоящая — упрямая, глубокая, с примесью боли, сомнений, вины и нежности. Во мне было желание — не только быть услышанной, но и услышать в ответ. Понять. Прикоснуться душой.
И, самое главное, во мне была искренность. Та, которую нельзя подделать. Та, которая рождается в человеке, прошедшем через утраты, предательства и внутренние шторма.
Я глубоко вдохнула, пытаясь успокоить сердцебиение, и, наконец, прикоснулась кончиком ручки к бумаге. Чернила потекли, как будто давно ждали этого момента. Первая фраза родилась во мне медленно, словно исповедь, которую так долго сдерживали.
С этого момента я писала, как дышала. Не думая. Не останавливаясь. Я позволила сердцу говорить.
Я писала так, как будто он стоял передо мной. Смотрел в глаза. Ждал. Я открылась. Я отдала. Каждое слово — это была я. Целиком. Без остатка.
Кристиан...
Я читала твои строки с дрожью в груди. Каждое слово — как прикосновение, как взгляд, от которого по телу бегут мурашки. Я не просто прочла — я прожила это письмо. Как будто ты прошёлся по каждой клетке моей души, оставляя в ней след.
Ты спрашиваешь — можно ли это назвать любовью? А что, если это — больше? Что, если мы с тобой — два огня, что давно искали друг друга в хаосе мира, чтобы, наконец, вспыхнуть вместе?
Я чувствую тебя даже на расстоянии — будто ты вдыхаешь за меня, будто твой голос живёт под моей кожей. Ты стал моим желанием, моей болью, моей свободой. С тобой я не боюсь быть настоящей, не боюсь быть слабой. Я жажду тебя так, как жаждут света в долгой темноте.
Иногда я ловлю себя на том, что произношу твоё имя шёпотом.
Кристиан... Оно звучит во мне как обещание и как пульс. Ты не просто вошел в мою жизнь — ты переписал её.
Если ты — огонь, то я хочу гореть. Если ты — безумие, то я хочу сойти с ума. Потому что всё, что я чувствую к тебе — настоящее. Глубокое. Без границ.
И если в этом письме есть слабость — пусть. Это моя слабость к тебе. Моя страсть.
Твоя.
Я поставила точку в письме, медленно, с затаенным вздохом, как будто эта точка ставилась не в письме, а в самом сердце. Последнее слово отзывалось в груди теплом и легкой дрожью. Я перечитала написанное — строка за строкой, словно вглядывалась в отражение своей души на бумаге. Это была не просто записка — это была исповедь, вырванная изнутри, оголенная до последней эмоции.
Я аккуратно свернула письмо, стараясь не помять края, и посмотрела на белый, почти стерильно чистый конверт. Без подписи, без адреса — пустой, безликий. Но мне не хотелось, чтобы он остался таким. Это письмо было личным. Живым. Оно заслуживало отпечатка чего-то более настоящего, чем просто чернила.
Подойдя к зеркалу, я накрасила губы своей любимой красной помадой. Не слишком яркой, но с насыщенным, глубоким оттенком — тем самым, который Кристиан всегда называл «греховно прекрасным». Я прижала губы к конверту, оставляя на нём поцелуй — как печать, как сердце, как молчаливое «я здесь».
Потом я быстро переоделась. Сняла шелковый халат, накинула легкое летнее платье с тонкими бретельками — простое, струящееся, с цветочным узором. Оно почти невесомо касалось кожи, как ветер, и напоминало мне о жизни — лёгкой, настоящей, еще не потерянной.
Сжав конверт в руках, я вышла из комнаты, надеясь незаметно добраться до Пьетро и передать письмо через него. Но далеко уйти мне не удалось.
На повороте коридора, слишком резко свернув за угол, я буквально врезалась в чью-то крепкую грудь. Конверт чуть не выпал из рук. Я вздрогнула, уже готовая извиниться, но знакомый запах — тёплый, пряный, такой родной — мгновенно затмил все мысли.
Кристиан.
— Принцесса, - прохрипел он, обхватив меня руками и крепко прижав к себе, так, словно мы не виделись целую вечность, хотя прошёл всего день.
Мои губы сами собой растянулись в улыбке. Я поднялась на цыпочки и поцеловала его — быстро, но с нежностью, которую не могла скрыть.
— Привет, - прошептала я, ощущая, как его тепло наполняет меня.
Он сразу нахмурился, взгляд стал настороженным — таким, каким он всегда становился, когда что-то касалось меня.
— Куда ты собралась? - спросил он тихо, но серьезно, как будто готов был сразу броситься за мной, куда бы я ни пошла.
Я закатила глаза, улыбнулась про себя и протянула ему конверт.
— Хотела передать тебе через Пьетро, - сказала я, чуть насмешливо, — твоё тайное послание. Тайный поклонник, знаешь ли.
Кристиан усмехнулся, чуть наклонился ко мне, положил руки мне на бёдра — властно, уверенно, как только он умел — и поцеловал меня в лоб, оставляя невидимую метку — «моя».
— Когда ты узнала, что все эти годы это я писал тебе письма? - спросил он, и в его глазах сверкнуло лукавство.
Веселые искры, которые я так любила.
— Относительно недавно, - ответила я уклончиво, кокетливо, как будто хотела поддразнить его ещё немного.
— Чем я выдал себя? - Он наклонил голову, улыбаясь.
Я рассмеялась. По-настоящему.
— Было трудно понять, особенно когда ты делал вид, будто эти письма представляют угрозу. Устраивал целые допросы, как будто сам же их не писал. Но... я всё поняла в день нашей свадьбы.
Он хмыкнул, покачал головой, будто сам смеялся над собой.
— Я пытался скрываться лучше, - сказал он, чуть иронично, но с теплом.
— Верно, - кивнула я. — Мне действительно было нелегко понять. Но всё-таки скажи... зачем ты это делал?
Он замолчал на секунду. А потом его голос стал тише, теплее, словно это уже не он — Кристиан-босс, Кристиан-оружие, Кристиан-огонь, — а просто мой мужчина.
— Ты знаешь... - начал он, прикасаясь к моему лицу. — Я был влюблён в тебя уже очень давно. Но не думал, что у нас когда-нибудь будет шанс. Я не мог быть рядом, не мог говорить тебе всё, что чувствую. Письма... письма стали моей исповедью. Способом любить тебя из тени. Без права на ответ.
Я смотрела на него и чувствовала, как в груди снова скапливается та самая боль — сладкая, тихая, почти священная. Я хотела обнять его, сказать что-то важное, но не успела.
Мир вдруг покачнулся. В горле подкатило странное ощущение. Словно воздух стал слишком плотным, а свет вокруг — расплывчатым и далёким. Меня резко затошнило. Я зажмурилась, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
Кристиан окликнул меня, но я уже не слышала его. Последнее, что я ощутила — это его руки, крепко обнимающие меня, прежде чем мир окончательно померк.
Я потеряла сознание.
Сознание возвращалось медленно, словно я всплывала со дна холодного, мутного озера. Первое, что я ощутила — сухость во рту и неприятную тянущую боль в груди. Потом — запах.
Стерильный, острый, больничный. Он ударил в нос и мгновенно вернул тревогу. Я вздрогнула, попыталась подняться, но в теле будто не было сил. Что-то было не так. Я не дома.
Я резко открыла глаза. Белый потолок. Тусклый свет ламп. Бледные стены. И мужчина в халате, сидящий рядом, что-то пишущий в карту. Я резко напряглась, сердце забилось чаще, тело вздрогнуло от паники — незнакомый человек, и я одна. Где Кристиан?
— Всё хорошо, миссис Андерсон, не волнуйтесь, - сказал врач, подняв на меня взгляд.
Но его спокойствие не успокоило меня. Я сжалась, как пружина, едва не сорвав с себя капельницу.
И тут я почувствовала — руку. Тёплую. Знакомую. Надежную.
Кристиан.
Он сидел рядом. Наклонившись ко мне, с глазами полными беспокойства, он держал мою ладонь в своих больших, теплых пальцах и тихо шептал:
— Я здесь, Аврора. Всё хорошо. Ты в безопасности. Слышишь меня?
Я сглотнула ком в горле, всё внутри болезненно сжалось от облегчения. Я не одна. Я с ним.
— Что... что произошло? - выдохнула я, чувствуя, как горло першит, а голос дрожит.
Врач поправил очки и, глядя в карту, начал говорить:
— У вас было кратковременное отключение сознания. Сильное переутомление, стресс, последствия травм... Вы истощены. Учитывая недавние побои, переломы, внутреннее давление, ваша реакция вполне закономерна.
Я чуть повернулась к Кристиану, и он сразу прижал мою руку к губам, осторожно поцеловал пальцы. Его глаза были напряжены, но в них не было паники — только любовь.
— Но это ещё не всё, - добавил врач, и что-то в его голосе заставило меня снова насторожиться.
Он смотрел на нас с особым выражением лица. Ни тревога, ни сожаление. Что-то другое. Почти... тепло?
— Мы провели несколько анализов и УЗИ. Стандартная процедура при потере сознания, особенно у женщины в вашем состоянии.
— В каком... состоянии? - переспросила я, но слова давались с трудом.
Сердце снова бешено застучало. Я бросила взгляд на Кристиана, но он тоже выглядел озадаченным.
И тогда врач произнес:
— Вы беременны. Срок совсем небольшой, около шести недель. Мы проверили несколько раз.
На секунду весь мир остановился. Просто... застыл. Как будто даже время затаило дыхание.
Беременна.
Я... беременна.
Несмотря на побои. Несмотря на переломы. Несмотря на всё, через что прошли мы с Кристианом.
Ребёнок выжил.
Я не выдержала. Слёзы потекли сами по себе, как вода, прорвавшая плотину. Сначала тихо, беззвучно, потом — всё сильнее. Я не пыталась их сдержать. Не могла.
Кристиан обнял меня, сел на край кровати, прижал к себе, одной рукой всё ещё сжимая мою ладонь, а другой гладя волосы. Он тоже молчал. Только дышал рядом, и это дыхание было единственным, что держало меня на этом свете в тот момент.
— Всё хорошо, Аврора, - шептал он в мои волосы. — Ты сильная. И наш ребенок тоже.
Мы вернулись домой ближе к вечеру. Тихо. Без шума. Без охраны. Только мы.
Кристиан не отходил от меня ни на шаг. В машине он держал мою руку на своем сердце, а когда мы поднялись в пентхаус, сразу усадил меня на диван, укрыл пледом и принёс чашку теплого чая. Его глаза всё ещё были немного испуганными, хотя он пытался держаться уверенно.
Я сидела молча. Гладила ладонью плоский живот сквозь ткань платья, как будто могла нащупать там крошечное сердце.
А потом, когда он сел рядом, я повернулась к нему и сказала, тихо, но твёрдо:
— Теперь у нас будет ребёнок.
Он замер, как будто каждое слово впечатывалось в него с особым весом.
— Жизнь отняла у меня отца, - продолжила я, сжимая его пальцы, — но она подарила нам малыша.
Слёзы снова наполнили мои глаза, но теперь это были другие слёзы. Светлые. Живые.
Кристиан наклонился и приложил губы к моему животу, как будто уже сейчас хотел сказать нашему ребёнку: Я здесь. Я буду рядом. Всегда.