Сломанные крылья

Внезапно из-за двери раздались шаги. Я даже не повернулась — слишком устала, чтобы бояться. Но в следующую секунду в подвал вбежал человек. Быстро, стремительно. Я узнала его еще до того, как он заговорил:

— Господи, Аврора! - Пьетро.

Его лицо было напряженным, глаза бегали, как у человека, который искал выход, но нашел нечто хуже. Он бросился ко мне, не обращая внимания на Армандо, который не шевелился.

— Мы уводим вас отсюда. Сейчас.

— Кристиан... - я схватила его за руку. Он был бледен, но его веки дрогнули.

— Я справлюсь, - хрипло выдохнул он. — Идём.

Пьетро помог мне поднять Кристиана. Его тело было тяжелым, как будто он держал на себе всю ту боль, которую мы оба прожили. Мы поднялись по ступеням.

Пентхаус.
Я не помню, как мы добрались. Только мягкие кресла, глухой гул двигателя, и чьи-то пальцы, обматывающие мои порезы бинтами. Кристиан лежал на кушетке, врач склонился над ним. Я не выпускала его руку из своей. Даже когда она была холодной.

— Потеря крови колоссальная, - говорил врач, ритмично, точно, словно читал инструкцию. — Ему слили кровь. Целенаправленно. Он не должен был выжить.

Слова звенели в ушах. А я сидела рядом, не отрываясь.

— Я дам ему шанс, - добавил врач, — но нужно срочное переливание.

Пьетро сразу подошёл:

— Берите у меня. Немедленно.

— Пьетро, - хрипло выдохнула. — Что случилось с теми, кто стоял за похищением?

— Мы вычислили всех, кто был причастен, и убили. Они были из Скорпиона.

Я даже не удивилась. Он был рядом с нами с первого дня. Не просто охранник. Друг. Семья.

Прошло не знаю сколько времени. Врач снова что-то делал, я слышала капельницы, звук шприцев, шаги. Мир был где-то за стеклом, а я — здесь. В замкнутом пространстве рядом с человеком, которого не собиралась терять.

И вдруг...

— Воды... - хриплый, рваный звук.

Я вскочила.

— Кристиан?!

Он медленно, с трудом сел. Лицо было бледным, под глазами — тени. Но в его взгляде снова был он. Тот самый взгляд, в котором я когда-то утонула. Сильный. Волевой. И сейчас — живой.

— Ты с нами, - прошептала я, касаясь его лица.

Он кивнул, устало, но уверенно. Посмотрел мне прямо в глаза.

— Я думал... - голос дрогнул. — Думал, не выберусь. Но ты держала меня. Всё это время.

— Конечно, - я улыбнулась сквозь слёзы. — Я здесь. Я всегда буду здесь.

Он медленно потянулся, обнял меня. Сил не было, но тепло было настоящим.

— Теперь, - прошептал он, — мы живём. Не выживаем. Живём.

Я кивнула. Потому что он был прав. И потому что я наконец знала, с кем я.

Не с теми, кто предал, солгал, использовал. А с тем, кто остался. С тем, кто выбрал меня — не по крови. А по любви.

В глазах защипало, когда я, почти не осознавая, что говорю, прошептала:

— А... а где теперь... тело?

Пауза. Пьетро смотрел на меня с той самой тишиной, которая звучит громче любого ответа. И только спустя секунду, будто смягчая удар, он произнес:

— Его уже везут на борту в Лас-Вегас. - Он замолчал, давая мне переварить это. — Николас уже знает. Похороны назначены на следующую неделю.

Я кивнула, но внутри всё стянулось в тугой узел. Лас-Вегас. Город, где всё началось — и, возможно, должно было закончиться. Там я впервые увидела Кайла, такого непоколебимого, почти мифического. Он не был идеальным, я это знала. Иногда — пугающе жестким, непробиваемо закрытым. Но он был... моим отцом. Моей опорой. Моим якорем, даже если я не сразу это понимала.

Теперь его не было. И я даже не попрощалась.

Сзади скрипнуло кресло — это Кристиан повернулся на бок, уловив движение. Я сразу метнулась к нему, опустилась рядом, взяла его за руку, глядя на бледное лицо. Он открыл глаза, и в его взгляде было что-то новое — не просто усталость, а понимание. Он что-то слышал.

— Аврора... - голос был хриплым, еле различимым. — Он... умер?

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Прости, - прошептал он. — Прости, что я не смог тогда...

— Не говори так, - я коснулась его щеки, горячей от жара. — Ты сделал всё.

Кайл всё ещё был моим отцом. Потому что любовь не подчиняется ДНК.

Она подчиняется боли. И памяти.

И я намерена была нести его память с собой, несмотря ни на что.

***

Прошла неделя.

Первые несколько дней я будто существовала в стеклянном аквариуме. В нем не было воздуха, но я продолжала дышать. Не плакала. Не кричала. Не чувствовала.

Была пустота — чистая, сухая, без эха. Я смотрела в потолок, в чашку с недопитым кофе, в чужие лица мимо окон — и ничего не чувствовала.

Слёзы? Их не было.

Истерик? Ни одной.

Даже воспоминания отдалились, как будто кто-то выключил звук и размыл картинку. Всё стало плоским, словно жизнь перешла в чёрно-белый формат, и кто-то нажал паузу.

Но потом...

Потом меня накрыло. Не предупредив, не смягчив падения. Пришла боль — настоящая, с костями, зубами, с дыханием, которое сбивается на каждом вдохе.

Как прилив, она навалилась, с головой — с хрипом, с оскалом, без пощады. И я осталась наедине с одной-единственной правдой:

Папы больше нет.

Никогда больше.

И это — не сон, не бред, не временное исчезновение. Это — навсегда.

Стадия отрицания ушла, уступив место реальности. А она была жесткой, хрупкой, как лёд под ногами — стоишь, зная, что в любой момент провалишься.

Наш с Кристианом самолёт приземлился в пустыне — как будто Лас-Вегас за эти дни поблек, посерел, стал каким-то неуютным. Кристиан уже чувствовал себя лучше. Он вставал сам, даже улыбался иногда — той тихой, измученной улыбкой, что появляется после долгой боли.

А мне было всё ещё плохо.

Не только из-за горя. Физически — тоже. Сломанные рёбра всё ещё болели, особенно по утрам. Палец на руке пульсировал при каждом движении, как будто напоминал: «ты живая — и тебе больно».

И в этом была какая-то честность.

Боль — значит, я жива.

Значит, смогу пройти через это.

Значит, смогу попрощаться.

Хотя до сих пор не знала, как.

Церковь утопала в белых лилиях. Их было так много, что казалось, запах проник под кожу, застрял в горле. Я стояла у входа, чуть в стороне, и не могла заставить себя сделать ни шагу вперёд.

Гроб был открыт. Всё было устроено по высшему разряду — как и полагалось Кайлу Риверсу. Великий Капо.

Отец.

Мой отец.

Я видела, как один за другим к нему подходили люди: главы семей, союзники, старики, молодые бойцы. Никто не ушёл.

Вся мафия Нью-Йорка и Вегаса пришла, чтобы отдать честь. Зал был переполнен. Темные костюмы, строгие лица, тяжёлое молчание, в котором чувствовалась настоящая боль.

Но я не смогла. Не подошла.

Не смогла взглянуть на него в последний раз.

Меня трясло. Внутри всё сжималось. Грудная клетка будто запиралась с каждой попыткой вдохнуть. Слёзы катились по щекам, и я не вытирала их — не было сил.

Мама... Виктория.

Она стояла возле гроба и рыдала. Плакала так, как я не слышала ни разу в жизни. Потом вдруг упала на колени, схватившись за край крышки, будто пыталась вырвать его обратно, вернуть, вытянуть из мрака. Её голос сорвался на крик. Её боль резала по всем, кто был рядом. И ни один человек в зале не посмел осудить её за этот срыв.

Кристиан стоял рядом со мной, тихий, крепкий, как якорь. Держал меня за руку — осторожно, словно я была из стекла. Его родители, Джонатан и Селена, сидели в первом ряду. Селена держалась изо всех сил, но я видела, как дрожали её пальцы.

Кайл был их другом. Почти братом. Они прошли через ад вместе. И теперь прощались навсегда.

Николас...

Он был как камень. Чёрный костюм, холодный взгляд, сдержанное лицо. Он не проронил ни слезы, ни звука.

Он стоял у гроба, как страж, как продолжение отца, словно уже примерил на себя эту тяжелую корону.

Мой брат теперь был Капо Вегаса.

Наследник.

Он принял это без истерик, без паники. Слишком быстро. Слишком ровно.

Но я знала — он страдает. Просто его горе спряталось глубоко. Там, где не видно, где не дотянуться.

Церемония длилась вечно. Молитвы, слова, последние взгляды.

Я не помню, кто говорил речь. Не помню, как сели в машину после. Не помню, как доехали до особняка.

Помню только то, как земля ушла у меня из-под ног, когда закрыли крышку.

Это был конец.

Но я ещё не была готова отпускать.

— Мама, - я опустилась рядом с ней, когда её тело снова затрясло в рыданиях. — Мама, пожалуйста, ты должна дышать... ты пугаешь меня.

Виктория сидела на краю кровати в одной из комнат особняка, куда ее отвели, когда она уже почти теряла сознание от истерики. Макияж давно размазан, пальцы дрожат, губы побелели. Она уцепилась за мою руку, как за спасение, и не отпускала.

— Он был моей жизнью... - шептала она, закрыв глаза. — Моя любовь, моя боль... всё, всё... как мне теперь жить, Аврора? Как?

Я обняла её. Просто держала, позволяла говорить всё, что накипело. Впервые за долгое время мне не казалось, что между нами пропасть. Сейчас она была просто женщиной, потерявшей мужчину, которого любила.

— Поехали с нами в Нью-Йорк, - предложила я тихо. — Хоть на время. Там спокойнее, меньше воспоминаний... мама, ты не справишься одна.

Она подняла на меня глаза — полные боли, но уже не отчаяния.

— Нет, - качнула она головой. — Моё место здесь. С Николасом. Он один теперь... он нужен мне, а я нужна ему. Мы справимся. Мы должны.

Я кивнула. Поняла. Приняла.

Слова больше не были нужны.

Вечером, когда дом немного опустел, и вокруг стало тише, мы с Кристианом нашли Николаса. Он стоял на задней веранде, курил.

— Ты снова начал? - спросила я, указывая на сигарету.

Он усмехнулся, не глядя на меня:

— Сегодня можно. Сегодня — всё можно.

Мы подошли ближе. Кристиан молча встал рядом, а я почувствовала, как колени снова становятся ватными.

Но нужно было сказать. Нужно — сейчас.

— Николас, - начала я, — мы должны поговорить.

Он обернулся, взглянув на нас внимательно. Слишком внимательно.

— Уже знаю, о чём, - сказал он тихо.

Моё сердце ёкнуло. Он знал?

Я почувствовала, как Кристиан сжал мою ладонь.

— Ты не моя сестра по родителям, - произнёс Николас ровно, без эмоций. — Папа рассказал мне пару недель назад.

Я замерла.

— И?...

Он затушил сигарету о перила, посмотрел прямо в мои глаза.

— Аврора, мне плевать. Понимаешь? - В его голосе зазвучала твёрдая, усталая нежность. — Ты моя сестра. Всегда ею была. Ты выросла в этом доме, я защищал тебя с детства, и буду защищать до конца. Я люблю тебя. И никто, ни одна кровь в мире не изменит этого.

Я не выдержала — слёзы снова покатились. Он шагнул ко мне, и я уткнулась в его грудь, как когда-то в детстве, когда мне было страшно.

Это было не про гены.

Это было про сердце.

И оно у нас билось одинаково.

— Моника переезжает ко мне на некоторое время, - после короткой паузы произнёс Николас, глядя куда-то в сторону, будто это вовсе не требовало обсуждения.

Я резко вскинула брови, едва не подавившись слюной.

— Серьёзно? - Я не пыталась скрыть удивления. — Вы же, как кошка с собакой. А теперь — под одной крышей?

Он лишь пожал плечами, будто это не имеет значения.

— Так будет лучше.

Я прищурилась, чувствуя, как внутри медленно растёт смесь иронии и подозрения.

— Ну ладно, - протянула я с легкой усмешкой.
— Как она вообще? Как себя чувствует?

Николас тяжело вздохнул и опёрся локтями на колени, сцепив пальцы.

— Уже лучше. Психолог работает с ней. События начинают стираться, будто в тумане. Но не до конца... ещё нет.

Я опустила взгляд.

Всё это было слишком живо в памяти. Пока меня держали прикованной в сыром подвале, с поломанными ребрами и страхом, как ледяным коконом, Монику вытащили из машины прямо посреди шоссе. Избили. Выбросили на обочину, как ненужную вещь. Она тогда чудом осталась жива.

— Люди Кристиана нашли её почти сразу, - продолжил Николас тихо. — И доставили домой. Вся в крови, в синяках... она даже говорить не могла. Только глаза. Знаешь, как она тогда на меня смотрела? Как на смерть.

Я вздрогнула. Это было больно слышать. Больно представлять.

Моника всегда была огнём — резкая, дерзкая, неудобная. Но у неё было сердце. Большое и уязвимое, которое она прятала под панцирем из колкостей и сарказма.

— Надеюсь, она действительно восстановится, - сказала я наконец. — И не выкинет тебя через неделю с твоего же дома.

Николас хмыкнул, чуть заметно.

— Вот уж этого я не исключаю.

И в этой сухой, почти братской перепалке впервые за день проскользнуло что-то похожее на свет. Совсем немного, но всё же.