Сломанные крылья

Он сел на стул, как будто пришёл не мстить, а вести переговоры. Медленно, почти лениво. Лёд в его взгляде резал острее ножа. Я не сводила с него глаз, но сердце всё равно выдало себя — оно вздрогнуло, когда Кристиан зашевелился у меня на коленях.

— Кристиан... - прошептала я, склонившись ближе. — Ты со мной?

Он моргнул, дыхание стало глубже, и он тихо сжал мою руку. Он был со мной. Он боролся. Ради меня. Ради нас. А Армандо... Он будто ждал этого момента.

— Хорошо, что он очнулся, - сказал он спокойно. — Пусть слышит. Я не люблю говорить за спиной.

Я почти улыбнулась — криво, горько. Сарказм уже стал броней.

— Тогда говори. Раз уж всё это устроено тобой — я хочу знать зачем.

Он провёл пальцами по колену, будто настраивал себя. Потом поднял взгляд.

— Помнишь клуб? Нападение. Паника. Ты была там.

— Да, - процедила я. — Как и десятки других. Ты чуть не убил нас всех.

— Не всех, - отрезал он. — Ты... ты не должна была быть там. Как и он, - он кивнул на Кристиана. — Это была ошибка. Побочный эффект.

Я похолодела.

— Побочный эффект?

— Целью был Николас. Только он.

Я даже не сразу поняла, что он сказал. Имя брата прозвучало, как плевок. Я выпрямилась.

— Николас? Ты пытался убить моего брата?

— Да.

Просто. Честно. Почти спокойно.

— Почему? - мой голос был слишком ровным, чтобы быть нормальным. — Он никогда не знал тебя. Мы не знали тебя.

— Но я знал вас, - тихо сказал Армандо.

Он подошёл ближе, и каждый его шаг будто отмерял секунды до взрыва. Я не отводила взгляда, но внутри всё стягивалось в ледяной узел. Его рука поднялась — я могла увернуться, могла ударить, но не пошевелилась. И тогда он коснулся моей щеки. Лёгкий, почти невесомый жест, и всё же он обжег.

— Ты не должна была вырасти у него, - сказал он тихо, глядя прямо в глаза. — Ты не должна была носить его имя.

— Убери руку, - процедила я. — Сейчас же.

Но он не отступил. И в этот момент, из дальнего угла подвала, где в тени, прикованный к стене, всё это время сидел молчащий силуэт, раздался сдавленный, рвущийся сквозь зубы крик:

— Не трогай её!

Я вздрогнула.

Папа.

Армандо не обернулся. Он просто слегка усмехнулся, не отрывая взгляда от меня.

— Вот и он, - прошептал. — Теперь он слышит. Пусть будет свидетелем.

— Армандо, - хрипло произнёс папа, пытаясь подняться. Цепи натянулись. Металл зазвенел, и я увидела, как дрожат его руки. — Оставь её. Это не ее война. Она...

— Она и есть причина, - перебил Армандо.

И в следующую секунду, глядя в глаза мне, он сказал:

— Я не просто хотел уничтожить Николаса. Не только за то, что он сын Кайла. Всё куда глубже.

Он сделал шаг ближе. Я ощутила его дыхание. Сердце стучало, как будто хотело пробиться наружу.

— Ты, Аврора... ты не его дочь. Ты — моя.

Мир вокруг словно потух. Ни звука. Ни дыхания. Даже папа, похоже, на миг перестал бороться с цепями.

Мои губы приоткрылись, но голос не шел.

Он... что?

— Ты лжешь, - прошептала я. — Это невозможно.

Армандо только усмехнулся — коротко, зло, как человек, которому наконец удалось загнать других в ловушку. Я машинально перевела взгляд на отца. Его лицо стало белее стены. Он будто окаменел. На секунду мне показалось, что он не дышит.

Моя, ещё не травмированная рука вспотела, и я, не зная куда деть себя, резко вытерла ладонь о грязный рукав пальто. Всё внутри сжалось в комок. Не от боли — от страха, липкого, внутреннего, который невозможно вытрясти из груди.

— Что происходит?! - вырвалось у меня.

Голос дрогнул, я посмотрела в глаза папе... тому, кого ещё секунду назад так называла.

Он не выдержал моего взгляда. Его голова чуть дрогнула, будто кто-то ударил его в грудь. Он отвернулся. Но я успела заметить всё: дрожь подбородка, сжатые губы, взгляд, в котором боролись сразу сотни чувств. Гнев, страх, стыд... Но самое страшное — сомнение. А затем, как занавес, — осознание. Тяжёлое, как удар молота.

— Я не знал, - проговорил он еле слышно, не поднимая глаз. — Я не знал, что отцом того ребёнка был ты, Армандо...

Армандо резко обернулся ко мне. Его челюсть была напряжена, взгляд — горящий. Он дышал часто, сдерживая себя из последних сил.

— Тогда расскажи ей, - с нажимом бросил он. — Расскажи Авроре правду. Расскажи, как всё было на самом деле.

— Доченька, я...

— Не смей её так называть! - выкрикнул Армандо, и его голос эхом разнесся по сырому бетону стен.

Я вздрогнула. Папа — Кайл — резко вскинул голову. В его глазах мелькнула злость, но не ярость — скорее горечь.

— Как бы то ни было... - сказал он, не отводя взгляда от Армандо. — Аврора всё равно моя дочь.

— Она моя! - его голос сорвался на крик.

Его лицо побагровело, вены вздулись на шее. Он будто кипел изнутри, и я вдруг поняла — это не просто ярость. Это боль.

— Что, чёрт возьми, здесь происходит?! - выкрикнула я.

Больше не могла сдерживаться. Мои слова разорвали воздух, как хлыст. Я смотрела то на одного, то на другого, чувствуя, как земля под ногами трескается.

Кайл... отец... он замер. На мгновение. Его глаза — голубые, упрямые, такие знакомые — потухли. В них осталась только тяжесть.

— Аврора... - сказал он медленно, почти выдыхая. — Ты действительно... не моя биологическая дочь.

Мир качнулся. Всё стало будто под водой. Звук ушёл вглубь, оставив меня наедине с гулом в ушах. Мне стало холодно. Не от подвала, не от сквозняка, а от того, что внутри — всё обрушилось.

Мне больше не было дела до сломанного пальца, до ребра, которое жгло при каждом вдохе. Всё это было ничто. Боль в душе, эта ледяная, раскалывающая боль — была куда глубже, чем всё, что можно увидеть на рентгене.

— Как... - прошептала я. Голос слился с дыханием.

Кайл — нет, не Кайл, не отец... уже не знаю, как его называть — отвернулся. Сделал глубокий вдох, сжал кулаки, как будто только это позволяло ему не сломаться.

И тогда, тишину прорезал его голос — хриплый, срывающийся, но всё же настоящий:

— Я расскажу тебе всё.

И в этот момент я поняла — назад пути больше нет.

— Мы с твоей мамой... - начал Кайл, но голос его сразу предательски дрогнул. Он опустил взгляд, будто собираясь с мыслями. — С Викторией... мы поженились рано. Сначала это был скорее союз по расчёту — родители, традиции, общее дело. Но потом всё изменилось. Со временем это стало настоящим браком... по любви.

Он на секунду замолчал, будто выговаривать это было труднее, чем он ожидал. Словно именно сейчас он впервые осознал, насколько давно это было и как далеко от него теперь та жизнь.

— У Виктории была сестра. Родная. Её звали Виттория.

Армандо, стоявший неподалёку, едва заметно вздрогнул при этом имени. Его челюсть напряглась, а в глазах на миг проскользнула тень чего-то глубокого и старого — воспоминание или рана.

— Какое-то время они общались, - продолжил Кайл. — Но никогда не были особенно близки. Они были слишком разными. Виттория не хотела детей, считала, что материнство — это оковы. Она дважды делала аборт, и Виктория... она не могла этого понять. Особенно после рождения Николаса.

Кайл слегка улыбнулся, но та улыбка была будто затерянной где-то в прошлом.

— Николас появился на свет легко, без осложнений. Но потом... Мы долго не могли вновь завести ребёнка. Виктория очень страдала. Она хотела дочь. И вот, когда мы уже почти потеряли надежду, случилось чудо. Она снова забеременела. Беременность проходила хорошо, спокойно. Она была так счастлива. Настолько, что настояла рожать в Европе — подальше от всего, что её когда-то мучило в Америке.

Он провёл рукой по лицу, будто хотел стереть с него годы.

— По какому-то зловещему совпадению, - продолжил он, глядя в пол, — Виттория тоже оказалась беременна. Никто об этом не знал. Даже Виктория. Обе сестры родили в один и тот же день. В одной и той же клинике. Но ни одна из них не подозревала об этом.

Он поднял глаза на меня. Зрение у него было затуманено. И я вдруг увидела перед собой не властного, железного мужчину, каким знала его всю жизнь, а сломленного человека. Мужчину, который когда-то сделал выбор. Фатальный.

— Я знал, - тихо сказал он. — Я знал, в какой палате лежала Виттория. Я следил за всем. И тогда...

Он замолчал. Глубоко вдохнул, будто каждое слово выдирало его изнутри.

— Во время родов... наша с Викторией дочь умерла. Слишком рано. Сердце остановилось. Ничего не смогли сделать. А у Виттории родилась здоровая девочка. Сильная, несмотря ни на что. Даже несмотря на то, что она делала аборты раньше.

Я сделала шаг вперёд. Грудь сдавило, дыхание стало рваным.

— Нет... - прошептала я. — Подожди. Что ты...

— Виктория так и не узнала, - перебил он. — Она потеряла сознание почти сразу после родов. Её унесли в реанимацию, и тело нашей девочки... его тоже забрали. Она так и не увидела её. Не успела.

Он смотрел мне прямо в глаза. Я чувствовала, как холод разливается по коже.

— Я... - он сглотнул, голос сорвался. — Я подкупил врачей. Я уговорил их... поменять детей. Сказал, что так будет лучше для всех. Что никто не узнает. Виттории сказали, что её ребёнок умер при родах.

Он тяжело выдохнул, словно освободился от цепей, которыми был связан десятилетиями.

— А Виктории... - его голос стал едва слышным, — принесли тебя.

Мир остановился.

Каждое слово звучало, как удар. Мерно. Неизбежно. Необратимо.

Я стояла, не в силах пошевелиться, будто в одно мгновение потеряла опору, имя, прошлое. Всё.

Слова ещё звенели в воздухе, будто комната сама не хотела их отпускать. А я... я стояла в этом звуке, как в воде — холодной, тягучей, вязкой. Губы дрожали. Я не замечала, что плачу, пока тёплая капля не скатилась по щеке и не упала на подбородок.

— Нет... - выдохнула я. — Это... это какая-то ошибка.

Но никто мне не возразил. Никто не сказал: "Нет, Аврора, ты всё поняла неправильно."

Плечи затряслись. Я всхлипнула — глухо, неожиданно даже для самой себя. Как будто этот звук прорвался сквозь трещину внутри, которую я больше не могла залатать. Слёзы полились чаще, как из лопнувшей плотины. Горячие, обжигающие.

— Как... как так вышло?.. - прошептала я, оборачиваясь к Кайлу. — Мама... была моей тетей? Виттория? Она... она меня не хотела, а ты... ты отнял меня у неё? А Виктория... она даже не знала, чью дочь растила?

Мир трещал внутри. Рассыпался кусками — как стекло под ногами.

— Я не понимаю... - я мотнула головой. — Это неправильно. Это чудовищно.

И вдруг — я почувствовала, как кто-то приближается. Его шаги были тихими, осторожными. Армандо. Я не видела его, но чувствовала всем телом: он рядом. Рука потянулась ко мне — он хотел обнять меня, коснуться, быть отцом хоть на секунду.

Но я резко отпрянула.

— Не трогай меня! - голос дрогнул, но в нём всё ещё жила ярость. — Не смей.

Он замер. Его рука повисла в воздухе, как забытое движение. Лицо напряглось, губы плотно сжались, но он ничего не сказал.

Я отвернулась от него. Мир вертелся, шептал, сжимался. Я повернулась к тому, кто не предал, кто не лгал мне с рождения. Кто даже сейчас, почти без сознания, продолжал бороться.

Кристиан. Мой муж.

Я подошла к нему и упала на колени, снова рядом. Он открыл глаза, едва-едва. Слабый, но живой. Настоящий. Мой.

— Кристиан... - прошептала я, положив голову на его грудь. Его рука, дрожащая, медленно поднялась и обвилась вокруг моих плеч.

И только тогда я позволила себе разрыдаться по-настоящему.

В этих слезах было всё: растерянность, страх, боль, но и... благодарность. За то, что в этом аду был кто-то, кто держал меня. Кто не отпустил.

Пока Армандо и Кайл молчали, завязшие в собственных прошлых преступлениях, только Кристиан оказался единственным, кому я всё ещё могла доверять.

— Теперь моя очередь рассказать историю, - произнёс он, и в голосе его звучала не угроза, а усталость.

Не притворная — настоящая. Он смотрел прямо на меня, не моргая, не отводя взгляда, словно хотел, чтобы каждое слово врезалось мне в память.

— Я знал, что Виттория... делала аборты. Да, у неё было много мужчин, слишком много. Она всегда убегала от привязанности, от ответственности, от самого слова «семья». - Он горько усмехнулся, в этой усмешке слышалась боль, застарелая, как старая рана, которую никто не лечил. — Но потом появился я.

Он откинулся чуть назад, как будто в памяти перенёсся в прошлое.

— Мы встретились в Греции. На пляже, под солнцем, которое обжигало плечи, но не могло обжечь сильнее, чем то чувство, которое родилось между нами. Я был там по делу — спецоперация, как всегда. Но она... Она перевернула всё. Виттория была яркой, живой, как огонь в пустыне. Мы влюбились. Без пафоса, без медленных танцев — сразу. Бесповоротно. И очень скоро — поженились.

Он говорил спокойно, но глаза его будто глотали свет. Там был мрак, тяжелый и густой.

— Я даже не знал, что у неё была сестра. Виктория. Мне она никогда ничего не рассказывала о ней. Я не настаивал. Любил — и этого было достаточно.

Он сделал паузу, вдохнул, как будто воздух внезапно стал тяжелее.

— Потом она забеременела. И это... это был наш общий выбор. Наше чудо. В первый раз в жизни Виттория действительно хотела ребёнка. Нашего ребёнка. Мы ждали её с нетерпением. Девочку. Тебя.

Он сжал руки, пальцы побелели.

— Но во время родов нам сказали, что она умерла. Что ты умерла, - он перевёл взгляд на меня, и в этот момент его голос предательски дрогнул. — Это был удар. Чёрная дыра. Но я держался. Я думал, что смогу прожить эту боль. Ради неё. Ради Виттории.

Он провёл рукой по лицу, словно смахивая невидимую пыль прошлого.

— Мне никогда не был нужен наследник, Аврора. Ни деньги, ни власть. Мне нужна была она. Только она. Но Виттория... она не справилась. Она закрылась в себе. Стала чужой. День ото дня угасала. Я видел, как она умирает, и ничего не мог сделать. А потом однажды она просто... ушла. Навсегда. - Он сжал губы, взгляд стал стеклянным. — Покончила с собой.

Я почувствовала, как что-то внутри меня оборвалось. Он говорил об этом не как человек, рассказывающий чужую трагедию, а как человек, который до сих пор живёт в её эпицентре.

— Я потерял всё. Дочь. Жену. Себя.

Он опустил голову, задержался в этой тишине, а потом продолжил:

— В те времена я был главой мафиозного клана «Скорпион». Власть, уважение, страх — всё это было у меня в руках. Но после смерти Виттории мне всё это стало безразлично. Я сложил полномочия. Передал трон другому — Дель Грего. А потом клан перешёл к его сыну, Марко.

Он чуть нахмурился.

— Я остался в системе. Из нее не уходят живыми. Но больше не управлял. Я наблюдал. Советовал. Был тенью в спине нового короля. И вот однажды... Марко пришёл ко мне. С информацией. Он знал. Он знал, что ты жива.

Он снова посмотрел на меня. На этот раз — не как незнакомец. Не как враг. А как мужчина, который хочет вернуть себе право быть кем-то для меня.

— Он сказал мне твоё имя, показал фото. И когда я посмотрел на тебя — я понял. Ты была Витторией. Её глаза, её выражение. Я знал, что ты моя.

Он на мгновение отвел взгляд, а потом снова вернулся ко мне — пристально, жёстко.

— Тогда я начал копать. Искать правду. И нашёл её. Узнал, что за этим стоял Кайл. Он... он украл тебя у меня. Забрал мою дочь и дал её своей жене. Похоронил Витторию, как будто она и не существовала. Как будто ты никогда не была моей.

Голос его стал хриплым от сдерживаемой ярости.

— Я хотел мести. Не его смерти, нет. Я хотел, чтобы он почувствовал то же, что почувствовал я. Потерю. И я выбрал цель — его сына. Николаса. Кровь за кровь. Сердце за сердце.

Я сжалась. В груди зашевелилось нечто ледяное.

— Но тогда... в клубе... - он говорил тише. — Там оказалась ты. Я не знал, что ты будешь там. Это был несчастный случай. Побочный эффект. Я клянусь, Аврора, я не хотел тебе зла. Я хотел вернуть тебя. Только это.

Он замолчал.

Между нами упала глухая тишина. Густая, как дым после пожара.

Я горько усмехнулась — не потому, что было смешно, а потому что по-другому было нельзя. Это была последняя защита, последняя маска, за которой можно было спрятать опустошение.

— Ты можешь рассказывать сколько угодно, - сказала я, глядя прямо в глаза Армандо, — можешь вспоминать море, любовь, свою боль... Но ты никогда не станешь мне отцом.

Мои слова были как ледяной клинок, медленно, но безжалостно вонзившийся между нами. Его лицо слегка дрогнуло — на мгновение, едва уловимо. Но он не спорил. Не пытался возразить. Просто кивнул. Коротко. Резко. Словно сам знал, что иначе быть и не могло.

— Я понимаю, - тихо произнес он. — И, возможно, заслужил это.

Он на секунду отвернулся, как будто собирался с мыслями... и когда снова посмотрел — в глазах его больше не было сожаления. Только решимость. Тяжелая, мрачная, как надвигающийся шторм.

— Но кое-что я всё же должен закончить.

— Что ты... - я не успела договорить.

Он достал пистолет. Быстро. Холодно. Механично. Без театра. Всё произошло за долю секунды.

— Армандо, не надо! - крикнула я, бросаясь вперёд, но было поздно.

Раздался выстрел. Один.

Громкий. Глухой. Безжалостный.

Кайл откинулся назад, будто кто-то дернул за невидимую нить. Его глаза раскрылись в изумлении, но уже не фокусировались. Красная точка на лбу расплылась, как клякса, и кровь начала медленно стекать по виску. Он даже не успел что-то сказать.

— Нет... нет... - вырвалось у меня, а голос сорвался на крик. — Папа!

Я упала рядом с ним на колени, дрожащими руками коснулась его лица. Он был ещё тёплым. Губы чуть приоткрыты. Как будто хотел что-то сказать... как будто мог бы сказать... если бы у него было ещё несколько секунд.

— Пожалуйста, нет... пожалуйста, очнись... - я трясла его за плечи. — Ты же сильный... ты же всегда вытаскивал нас... ты же... ты же был рядом...

Я рыдала. Слёзы лились, срывались с подбородка на его рубашку. Я гладила его волосы, как делала это в детстве, когда боялась ночных кошмаров. Только теперь кошмар был реальностью, и никто меня не спасёт.

— Папа... - всхлипнула я. — Прости... прости за всё...

Но он молчал. Смотрел в потолок, будто уже видел небо. Я прижалась к его груди, и в этот момент мир оборвался окончательно. Не было больше ни Армандо, ни крови, ни подвала. Осталась только пустота.

Армандо стоял рядом. Молчал. Он не ушёл, не скрылся — просто смотрел. Холодно. Усталым взглядом человека, который получил то, что хотел, но потерял всё, что могло иметь значение.

А я... я держала в объятиях своего отца.
Единственного. Несмотря ни на что — отца. И никому больше не позволю забрать у меня память о нём.

Я не чувствовала воздуха. Боль внутри разрасталась, как чёрная дыра, и казалось, вот-вот поглотит всё, что осталось от меня. Мои пальцы судорожно сжимали мёртвое тело отца, которого я потеряла не один раз — сперва как биологического, теперь по-настоящему. Необратимо. Навсегда.

Моё сердце било так, будто хотело вырваться из груди. А потом, в какой-то момент, внутри что-то надломилось.

Я резко выпрямилась. Слёзы продолжали катиться по щекам, но голос стал другим — резким, сорванным, диким:

— Я убью тебя.

Моё горло сжалось, как от петли, но слова вырывались с яростью. Я встала, шатаясь, кровь отца всё ещё была на моих ладонях.

— Слышишь, Армандо?! Я убью тебя, убью за него! - кричала я, как безумная, срываясь на крик, захлебываясь в рыданиях, — за моего отца... за всё, что ты сделал!

Он не отступил. Не испугался. Только посмотрел на меня с такой болью и покоем в глазах, будто ждал этого всю жизнь.

— Значит, так тому и быть, - сказал он спокойно. И... протянул мне оружие.

Пистолет. Холодный металл в его ладони, направленный ко мне. Он смотрел прямо в мои глаза.

— Если я и умру, то только от руки своей дочери. От твоей руки, Аврора.

Я застыла. Моё дыхание сбилось. Он произнёс это так, будто произносил клятву. Без угрозы. Без вызова. Только с одной эмоцией, которую я до сих пор не могла понять — любовью.

— Я люблю тебя, - сказал он просто. Тихо. Без пафоса. Без защиты.

Я взяла пистолет. Рука дрожала так сильно, что я едва могла удержать его. Вес оружия оказался невыносимо тяжелым — будто в нём лежала не пуля, а вся моя жизнь.

— Ты убил его... - прошептала я, глядя в глаза человеку, от которого пошла моя кровь... и которому я больше не принадлежала. — Ты забрал у меня всё...

Он кивнул. Согласился. Не спорил. Он стоял передо мной — без защиты, без оправданий, словно искал в этом прощение... и искупление.

Мои пальцы медленно сжали спусковой крючок. Сердце стучало в висках.

— Прости... - выдохнула я. — Это за него.

Выстрел разорвал тишину. Короткий, сухой, будто удар по самому воздуху.

Голова Армандо откинулась назад. Его тело дернулось... и упало. Ровно. Без звука. На каменный пол.

Пистолет выпал из моих рук, и я отступила, как будто меня ударили током. Мир качнулся. Воздух задрожал.

Я стояла посреди подвала, среди тел, среди крови, с разбитым сердцем и дрожащими руками. И только шептала:

— Папа... папа... я сделала это... я... сделала...

Но внутри было пусто. Боль кричала. Но я — молчала.