33 Аврора
Я пришла в себя не сразу. Сначала — тяжесть. Не в теле, а внутри головы, как будто туда налили бетон. Потом — вкус. Железо на языке. Кровь? Грязь. И жгучая сухость во рту, как будто я глотала пепел.
Я открыла глаза.
Подвал. Глухой. Тесный. Влажные стены, покрытые плесенью, осыпавшаяся штукатурка. Свет едва пробивался сквозь ржавую лампу под потолком, мигая, как умирающее пламя. Я сидела на полу. Вся. В. Грязи.
На мне было то самое платье. Чёрное. Порванное сбоку, с пятнами, которые могли быть кровью. Мои колени были сбиты, руки — в ссадинах, грязь под ногтями. Кожа на шее саднила — от верёвки? Цепи. Я почувствовала тяжесть на щиколотках. Сцепленные стальные кольца и толстая цепь, уходящая в стену.
Я попыталась пошевелиться — цепь натянулась с глухим лязгом.
Паника подкралась внезапно. Как всегда. Без предупреждения. Я резко втянула воздух — и сразу закашлялась. Горло болело. Обожгло. Сухость такая, что язык прилип к нёбу. В глазах поплыли тени. Сердце грохотало, как барабан в пустом помещении.
Нет, не здесь. Только не так. Не сейчас.
Мои пальцы дрожали, когда я попыталась нащупать стену за спиной. Нужно было что-то реальное, холодное, твёрдое. Я дышала, как учила себя раньше — вдох... выдох... вдох... Но всё, что чувствовалось — это ужас. Он бил в грудь, выламывал рёбра изнутри, сжимал горло.
— Нет... - шепнула я.
Голос был хриплым, чужим. Я закрыла глаза. Считай, Аврора. Один... два... три... Чёрт. Где Моника? Я резко открыла глаза. Где она? Где остальные?
— Моника! - выкрикнула я, но звук получился жалкий, сорванный, как хрип у старой собаки. — Мони! Ответь...
Тишина. Только капли. Медленные, ленивые. Где-то в углу. Кап-кап-кап. Я сжала челюсти, почувствовав, как из уголка губ течет что-то — кровь? Слюна? Без разницы.
Я снова попыталась встать. Боль резанула в боку. Слишком резко. Всё тело отзывалось ломотой, после избиения. Я рухнула на пол, цепь зазвенела. Воздуха не хватало. Меня трясло. Пот залипал на лбу, капал в глаза, мешал думать.
Я в подвале. Прикована. Кто-то нас похитил. Моника была рядом... Где она? Где Пьетро? Кристиан знает? Он ищет? Или это... кто-то из его людей?
Снова паника. Я вцепилась ногтями в пол. Дерево. Сырое, холодное. Это не сон. Это реальность.
— Спокойно... спокойно... - Я не могла понять, говорю ли это вслух, или только про себя.
Мочевой пузырь ныл. Больной, острый импульс. Я почти не ощущала ног, они онемели от того, как я сидела. И цепи... звенели каждый раз, когда я пыталась пошевелиться. Как в кино. Только хуже. Потому что здесь — я. Это я. Реальность.
Слезы начали течь сами по себе. Без звука. Без рыданий. Просто капли, горячие и соленые. Я не вытирала их. Зачем?
Я боялась, что сойду с ума.
Но я знала одно: я не останусь здесь.
Кто бы это ни был. Что бы им ни было нужно.
Я найду выход.
И я верну себе свою жизнь.
...если только не слишком поздно.
Я больше не чувствовала ног. Они как будто не были моими — холодные, онемевшие. Мороз лез под кожу, под ногти, в живот, в мысли. Меня трясло так, что зубы стучали, как барабан.
Я прижалась к стене, но от неё не было ни капли тепла. Казалось, даже камень дышал ледяной злобой.
Где Моника?.. Где Пьетро?.. В голове всё крутилось по кругу, будто я была заведенной куклой. Пустой, сломанной.
Я больше не могла.
Я закричала:
— Моника!.. Пьетро! Вы где?! Ответьте, чёрт вас побери!
Ничего. Только эхо. Только глухая, живая тишина. Меня никто не слышал.
— Эй! Выпустите меня! Вы, ублюдки, слышите?! Думаете, я тут сдохну молча?! - голос срывался на крик, хрипел, как будто внутри всё сжималось в кулак.
Я закричала так, как никогда в жизни. Сорвала горло. Ярость, страх, отчаяние — всё вышло одним воплем. Мир пошатнулся. Я заплакала и тут же вытерла лицо — не сейчас. Не перед ними.
Дверь подвала вздрогнула, распахнулась с грохотом — и на пороге появился он.
Высокий. В маске. Весь в чёрном. Только глаза. Пустые, как бездна. Он шагнул внутрь, медленно, как хищник. И я почувствовала: он — не просто охранник. Он — зверь.
— Заткнись, сучка, пока я тебя не придушил, - проговорил он холодно, как будто ему это даже не в тягость.
Как будто он мог — легко.
— Пошёл ты, - вырвалось у меня. Я сама удивилась, как звучит мой голос — слабый, сорванный, но злой. — Мне нужно в туалет. Сейчас.
Он прищурился. Подошёл ближе. Так близко, что я почувствовала запах: табак, кожа, железо.
— Ты, видимо, не поняла, где находишься.
— Я не прошу, я требую, - выдохнула я, вцепившись в свое последнее достоинство. — Или хотите, чтобы я обоссалась тут, как собака?
Он молчал. Смотрел долго. Как будто решал — ударить меня или всё же дать пройти.
Потом всё-таки достал ключ. Нагнулся к цепям. Мне казалось, сердце вот-вот выпрыгнет. Его рука — сильная, грубая, металлическая. Замок щелкнул, и я едва удержалась на ногах.
— Шевелись.
Он вцепился в меня, как мешок. Я спотыкалась, ноги были ватными. Коридор был узкий, тёмный. Пахло плесенью, чем-то тухлым. Мне хотелось закрыть глаза — исчезнуть.
Он втолкнул меня в маленькую комнату. Там было только ведро. И всё.
— Вот твой туалет. Быстро.
Я повернулась к нему, не веря.
— Я не могу при тебе, - прошептала я.
Мне было так стыдно, что хотелось провалиться сквозь пол. Но он только склонил голову, будто издевался:
— И мне плевать. Долго не ссы.
Я отвернулась. Села на корточки.
Руки дрожали. Слёзы катились. Мне было ужасно. Страшно. Омерзительно. Я чувствовала его взгляд на спине, как прицел. Я была для него не человеком. Просто вещью.
Я всё сделала. С собой, со страхом, со стыдом.
И когда я обернулась, он улыбался.
Эта ухмылка была хуже пощёчины.
Он снова вцепился в меня и поволок обратно.
— Мы с тобой ещё поговорим, принцесса, - бросил он, заталкивая в подвал.
Я не ответила. Я не могла.
Я просто села обратно. Цепи снова защелкнулись. Всё как прежде. Кроме меня. Я больше не дрожала. Во мне больше не было паники. Только злость. Сильная. Тихая. Настоящая. И она росла.
Прошло два дня.
Два дня холода, тьмы и тишины.
Меня не кормили. Вообще.
Иногда приносили пластиковую бутылку с мутной водой — вонючая, тёплая, как лужа. Я пила. Медленно, через силу. Потому что иначе бы не встала.
Каждый день — одно и то же. Глухая дверь, шаги, короткий приказ — "в туалет", и снова ведро. И снова цепи. Каждое утро я просыпалась от боли — в спине, в шее, в сердце.
Иногда я думала, что умру здесь. Но что-то внутри не давало. Слишком рано. Я ещё не закончила.
На третий день, когда он снова пришёл, всё было по обычному сценарию. Он молча снял цепи, выдернул меня из угла и потащил по коридору. Я хромала, но шла. Медленно. Уверенно.
Внутри всё горело. Голод делал меня лёгкой, но не слабой. Я ждала этот момент. Я готовилась.
Он втолкнул меня в комнату с ведром, как всегда. Но в этот раз... Он обернулся. На секунду отвернулся от меня — дверь не до конца захлопнулась, на поясе — кобура. Пистолет. Идеально. Сейчас. Или никогда.
Я бросилась на него.
Он успел повернуться, но я уже вцепилась в кобуру — сдёрнула пистолет и, не целясь, выстрелила. Громко. Резко. Кровь брызнула на стену. Он завыл, как зверь, и схватился за ногу.
Я не успела выстрелить второй раз. Он рухнул — но не упал.
Он поймал меня.
Схватил за волосы, отшвырнул к стене. Я ударилась затылком, всё поплыло. Он навалился, орал — и бил. Снова и снова. Удар — хруст. Рёбра. Я закричала, не от боли — от ужаса. От ярости. Он снова ударил. Губа лопнула. Кровь на зубах. Я не чувствовала лица.
— Сука! Тварь! Убью! - Он шипел, как змей.
Я только смеялась. Сквозь кровь. Сквозь слёзы.
— Боишься, да?.. - прохрипела я.
Он застыл. Увидел, как я улыбаюсь.
Я не знала, почему. Просто... больше ничего не оставалось. Смех — это всё, что я могла дать ему взамен.
Он снова приковал меня. Жестко. С ненавистью. Запястья болели — кожа содралась до мяса. Он ушёл, хромая, плотно захлопнув дверь. И я осталась в темноте. В одиночестве. С дыханием, рвущимся из поломанной груди.
Я сделала это. Я попыталась. Я дала ему понять, что я — не кукла. Мне было больно. Очень. Но я всё ещё была здесь. Живая.
Прошла неделя.
Или... больше? Я не знала.
Под землёй время растворяется — как разум.
Здесь не было света. Только сырость, тени и мерзкий запах железа, гнили и плесени.
Подвал. Моя клетка. Моя казнь.
Меня не убивали.
Но каждый день — пытали по капле.
Сначала — голод. Потом — боль. Теперь — пустота.
С третьего дня мне начали кидать в миску куски чёрствого хлеба.
Я не сразу поняла, что это еда. Он был таким твёрдым, что ломал зубы.
Я всё равно ела. Жевала, как зверь.
Ужас не в том, что я ела с пола.
Ужас в том, что я больше не чувствовала отвращения.
Каждое утро — если это вообще было утро — приходил один и тот же.
Тот, что стрелял в Пьетро. Тот, кто бил меня.
Он открывал дверь и не говорил ни слова. Просто бил. Руками. Ногами. Иногда — ремнём. Иногда — просто стоял, глядя, как я вздрагиваю от его взгляда. Я больше не плакала. Слёзы кончились. Осталась пустота.
Я стала считать трещины в стене.
Сначала — чтобы не сойти с ума.
Потом — чтобы хоть что-то считать, если я уже не знала дней недели, имени, даты.
Пальцы болели.
Я грызла ногти, царапала камень, выцарапывала узоры на стене — только чтобы чувствовать, что ещё есть.
Иногда я рисовала лицо Кристиана.
Потом стирала.
Потом — снова.
Я скучала по нему.
По его голосу. По его ярости. По его прикосновению.
А потом начала царапать стены ногтями — жестоко, безумно, до кости.
Я не чувствовала боли. Только щелчки. Один за другим.
Как будто тело уже не моё.
На пятый день сломала первый.
На шестой — второй, третий.
Кровь капала на камень, и я вытирала её щекой.
На седьмой день я посмотрела на свои пальцы — и не узнала их.
Красные, распухшие, изломанные.
Мне было всё равно.
Пусть гниют. Главное — не мозг.
Когда я просыпалась — если это можно было назвать сном — я слышала шепот. Где-то за стеной. Голоса. Моника? Пьетро? Или я сама?
Иногда я слышала, как кто-то зовёт меня. "Аврора... Ау... Аврора..."
Я срывалась с цепи, рвалась, кричала — в пустоту.
Никого. Иногда я говорила сама с собой.
— Ты всё ещё здесь.
— Тебя не сломали.
— Ещё день. Терпи.
А потом — молчала часами. Сидела, как статуя. Я была своей собственной могилой. Но даже так... в глубине души... что-то горело. Маленький, хрипящий огонёк. Не смелый — но живой. Я ещё жива. И когда дверь снова откроется — я не буду ждать. Я стану зверем. И вырвусь. Или умру, глядя им в глаза.
Я больше не чувствовала пальцев на правой руке. Он сломал один из них. Просто взял и хрустнул — как веточку. Я закричала, рефлекторно, как животное, загнанное в угол. Он только рассмеялся.
Боль была адская. Она пронзила меня вспышкой и осталась глухим гудением в голове, вибрацией в кости, рвущейся наружу.
Я прижала руку к груди, стараясь не двигаться. Слёзы текли сами. Не от жалости. Не от страха. От потери.
Палец — это ерунда. Но вместе с ним, казалось, уходила часть меня, часть, которая верила, что я выберусь.
Я скучала по Кристиану. Сильно. До одури.
Иногда я вспоминала, как он гладил мои волосы, когда я не могла уснуть.
Как целовал в висок, когда думал, что я уже не чувствую.
Как злился, когда я ставила кружку кофе на край стола.
Он бы с ума сошёл, если бы увидел меня сейчас. Изуродованную. Побитую. Обреченную.
Я шептала его имя сквозь сон. Иногда я чувствовала, как он рядом. Я даже слышала его голос, будто из другой комнаты. Может, я бредила.
А потом меня снова избили.
Жестоко. Целенаправленно.
Пинками, кулаками, чем-то тяжёлым по боку.
Я не кричала. Не просила. Только скулила, как затравленный зверёк.
Мир плыл. Потемнел.
Я потеряла сознание.
***
Холодная вода ударила, как ток. Я вздрогнула, глаза открылись сами.
Каменный пол был мокрым, как и я. Я дышала тяжело, глотая воздух. Передо мной лежал кто-то. Его только что вытолкнули в мою камеру. Мешок на голове. Он не двигался.
Я поползла. В животе ныло. В голове шумело. Сердце бешено стучало — вдруг он мёртв.
Может, это просто тело. Очередной способ сломать меня.
Но я должна была знать.
Пальцы дрожали.
Я потянулась, вцепилась в ткань, начала стягивать мешок.
Ткань соскользнула.
Я замерла.
Его лицо... побитое, в крови... но знакомое до боли. Кристиан.
— Нет! - я закричала, не осознавая, что это мой голос. — Кристиан!!
Я бросилась к нему, дрожащими руками трясла его за плечи. Он не реагировал. Его лицо было холодным, губы синими.
— Открой глаза! Прошу...! Кристиан!!
Слёзы текли по моим щекам. Я не могла остановиться.
Мне было всё равно, слышат ли они. Всё равно, придут ли.
Я не могла потерять его. Не здесь. Не вот так.
— КРИСТИАН!!!
И в этом крике было всё:
Моя боль.
Моё безумие.
Моя любовь.
Моя последняя надежда.