Сломанные крылья

— Ты будешь самой красивой невестой, - прошептала мама, глядя на меня так, словно видела меня маленькой девочкой в первый день школы, а не взрослой женщиной в день своей свадьбы.

Её руки дрожали, когда она поправила выбившуюся прядь у моего виска.

Я чувствовала себя разбитой. Под глазами — глубокие тени, словно синие мазки художника, уставшего от жизни. Кожа — тусклая, взгляд рассеянный. Визажисты и парикмахёры трудились над моим образом как реставраторы над древней фреской — осторожно, кропотливо, с надеждой, что удастся вдохнуть хоть немного жизни.

Запахи лака для волос, тонального крема и кофе, который кто-то поставил на подоконник, смешались в комнате с утренним светом. В воздухе висела напряжённость, как перед бурей.

Ночь перед свадьбой прошла, как в тумане. Сначала — внезапный вылет в Нью-Йорк, почти без предупреждения. Потом — изматывающий перелёт, громкий аэропорт, пересадки, чемоданы, разговоры на повышенных тонах. Затем — короткий, беспокойный сон в гостиничном номере, где я не могла найти себе места даже среди шёлковых простыней.

— Спасибо, мама, - прошептала я. Слова застревали в горле, и глаза наполнились слезами.

— Пожалуйста, не плачьте, у вас такой красивый макияж, - взмолилась визажистка, осторожно касаясь уголка моего глаза ватной палочкой.

— Да, конечно, - я натянула улыбку, как натягивают перчатки на окоченевшие пальцы — не по размеру, не по настроению.

Я не любила своего жениха. Это был союз, выстроенный не сердцем, а договором. Но волнение всё равно было. Мы, женщины мафии, выходим замуж один раз. И навсегда.

Выбор — не наша привилегия. Только внешнее сияние и внутренняя молчаливая сила.

— Всё готово. Ты можешь надевать платье, - объявила Моника, пряча усталость за строгостью.

Как только она это сказала, Вивиан развернулась к гардеробу и, не говоря ни слова, достала платье из белоснежного чехла. Она держала его аккуратно, словно реликвию, и в её глазах мелькала гордость.

Платье было невероятным. Силуэт "русалка" — обтягивающий до колен, потом струящийся в мягких, как водопад, волнах ткани. Оно мерцало, как чешуя драгоценной рыбы, под светом ламп. Кружева и вышивка блестели сдержанно, утончённо. Корсет плотно облегал талию, а спина оставалась открытой, лишь тонкая линия жемчугов стягивала ткань вдоль позвоночника.

— Оно идеально. Его доработали под каждую линию твоей фигуры, - сказала Вивиан и чуть-чуть улыбнулась.

Я кивнула, не в силах говорить. Вивиан не говорила лишнего, но её присутствие сегодня — это было важнее любых слов. В этой комнате, где всё происходило по расписанию и плану, её молчаливое участие было самым настоящим.

— Спасибо, - прошептала я, и слёзы снова защипали глаза.

— Так, так, - вмешалась Моника. — Время! Осталась последняя деталь.

Она подошла ко мне, и из узкой коробочки, выстланной бархатом, извлекла брошь из белого золота в форме раскрытых крыльев. Украшение было тонкой работой: перья отливали холодным светом, мелкие бриллианты играли в утреннем солнце, пробивающемся сквозь полупрозрачные шторы.

— Что это? - спросила я, беря её в руки.

— Мой свадебный подарок, - Моника улыбнулась тепло, почти по-сестрински.

— Почему именно крылья? - нахмурилась я, рассматривая их, как чужую судьбу.

— Потому что ты умеешь держаться. Потому что ты умеешь летать, даже когда тебя сковывают.

Я покрутила брошь между пальцами. Она была холодной и гладкой, как лёд. И вдруг — лёгкий хруст. Одно из тонких крыльев обломилось, зацепив кожу на пальце. Я вздрогнула от резкой боли.

— Чёрт, - прошипела я, глядя на украшение.

— Ты не можешь её надеть! - Моника ахнула, глаза распахнулись, как у ребёнка, увидевшего что-то страшное.

— Почему? Это же совсем чуть-чуть, - я сжала брошь в ладони, кровь уже стекала по пальцу.

— Сломанные крылья — это плохой знак, - прошептала она.

Я посмотрела на неё — и вдруг поняла, насколько многое в этот день держится не на логике, а на тонких нитях суеверий, привычек, намёков. Но для меня этот момент стал символом чего-то другого. Истинного. Личного.

— Неважно, - сказала я тихо. — Теперь это будут мои сломанные крылья.

Моника хотела что-то возразить, но замолчала, увидев, как я приколола брошь чуть выше сердца. Сломанное крыло смотрелось вызывающе — как знак. Как напоминание.

— Осталась минута, - раздался голос Вивиан.
Она посмотрела на дверь, словно почувствовала чьё-то приближение.

В следующую секунду в комнату тихо вошёл мой отец.

Он шёл неспешно, с достоинством, как человек, за чьими плечами целая империя — построенная на страхе, деньгах и железной воле. Костюм сидел безупречно, галстук цвета вина подчёркивал его аристократичную седину и стальные глаза. Он посмотрел на меня — и что-то дрогнуло в его взгляде. Не мягкость, не любовь — но одобрение. Гордость. И, быть может, крошечная тень сожаления.

— Ты готова, девочка моя? - его голос был хрипловат от времени и сигарет, но всё ещё звучал с силой.

— Да, - ответила я, с трудом выдавливая из себя слово.

Он подошёл ближе, посмотрел на меня в упор.

— Я знаю, что ты не хотела этого брака, - произнёс он, не мигая. — Но в этом мире либо ты правишь правилами, либо подчиняешься. Сегодня ты выходишь на сцену. Но ты не актриса. Ты режиссёр. Понимаешь?

Я кивнула. Понимала. Всегда понимала. Слишком рано, слишком остро.

Он подал мне руку.

— Тогда пошли.

Я вложила свою ладонь в его — холодную, крепкую, как мрамор. И мы вышли из комнаты. Коридор отеля был тихим, устлан коврами, гасившими шаги. За каждым углом стояли охранники — в чёрных костюмах, с наушниками, словно тени прошлого и будущего, окружавшие нас молча.

Мы спустились на первый этаж и прошли через стеклянные двери, за которыми начинался сад. Ослепительный свет брызнул в глаза, как вспышка фотокамеры.

Сад был преображён. Белые арки, украшенные орхидеями и гортензиями, выстраивались, как ворота в иной мир. По обе стороны ковровой дорожки — живые изгороди, над ними — лёгкие шелковые ленты, развевающиеся от ласкового ветра. Повсюду — золото и белый, как если бы сама Афродита взяла в руки палитру.

Фонтан в центре журчал невидимой музыкой, отражая небо и тысячи огней, спрятанных в листве. Воздух пах цветами, дорогим парфюмом и тонким напряжением.

Гости уже ждали. Мафия Лас-Вегаса и Нью-Йорка в сборе. Мужчины в костюмах от Brioni и с лицами, на которых улыбка значила то же, что и угроза. Женщины — в платьях haute couture, украшенные бриллиантами размером с виноградину, с холодными глазами и тонкими бокалами шампанского в руках. Их взгляды обжигали, изучали, оценивали.

Кто-то кивнул моему отцу, кто-то — мне. Каждый здесь знал, что сегодня не просто свадьба. Сегодня заключался союз между двумя династиями, двух криминальных вселенных. И я была невестой, но и символом. Олицетворением сделки.

Я почувствовала, как под платьем дрожат колени. Но спина осталась прямой. Шаг уверенный. Голова — высоко поднята. Это был мой выход.

И пусть крылья у меня сломаны — я всё равно лечу.

Под руку с отцом я шла по выложенной лепестками роз аллее, будто по артерии, ведущей в сердце обреченности. Всё вокруг сияло — золотые лучи утреннего солнца пробивались сквозь листву апельсиновых деревьев, шелестела трава, легкий ветер колыхал белые ленты, привязанные к перилам. Сад был похож на сказку — холодную, выверенную, слишком совершенную, чтобы быть настоящей.

Гости встали. Ряды мужчин с жесткими скулами и цепкими взглядами, женщин в платьях, которые стоили, как квартиры на Манхэттене, — всё синдикаты Лас-Вегаса и Нью-Йорка. Старые донны с кольцами на пальцах, такими тяжёлыми, что под ними прогибалась кожа. Молодые лейтенанты с лицами без морщин и руками, испачканными кровью.

Это не была свадьба. Это было священнодействие.

Мой брат Николас стоял слева от алтаря — высокий, сдержанный, с глазами, в которых пульсировала тревога.

Справа — Моника, моя подруга, моя тень, моя сестра не по крови, а по боли. Её лицо было безупречно, но взгляд... Взгляд не встречался с моим.

Именно в этот момент я подняла глаза — и замерла.

Всё тело, каждая клетка застыла.

У алтаря стоял не Джеймс.

Нет. Там стоял Кристиан Андерсон.

Капо Нью-Йорка. Самый молодой, самый опасный, самый хладнокровный из всех. Мужчина, с которым у меня было прошлое, которое я похоронила. Или думала, что похоронила. Он исчез из моей жизни, как огонь после выстрела — ярко, больно, стремительно. И теперь он стоял здесь, в чёрном костюме, идеально сидящем на его широких плечах, с алой розой в петлице и взглядом, который был выстрелом в грудь.

Сердце глухо ударило.

Раз.

Два.

Три.

Мир больше не дышал.

— Что... - я прошептала, оборачиваясь к отцу.

Он встретил мой взгляд спокойно. Глаза его были твёрды, как лед. Без сожаления.

— Джеймс не достоин тебя, - сказал он тихо. — Он слишком слаб. А Кристиан... он не просто правит. Он может защитить. И тебя, и имя нашей семьи.

— Ты решил за меня?

— Я сохранил тебя, - голос отца был как приговор. — Этот брак — не клетка. Это власть. Твоя власть. С ним — ты не просто жена. Ты королева.

Я с трудом повернулась обратно. Кристиан не отводил глаз. Его лицо не выражало ни вины, ни сожаления. Только — сила. И нечто другое. Ожидание.

— Ты знал? - выдохнула я.

— Да, - спокойно ответил он. — Всё это время я был рядом. За кулисами. Смотрел, как ты идёшь по дороге, которая должна была привести тебя ко мне. И вот ты здесь.

— Почему? Почему ты?

Он наклонился ближе, и его голос стал едва слышным:

— Потому что только я смогу удержать тебя, когда ты сама захочешь сгореть.

Эти слова вошли в меня, как иглы. Я вспомнила: его руки. Его голос. Его предательство. Его правду. Всё сразу. Всё больно.

Моника вытерла слезу. Николас чуть качнул головой, но не двинулся. Слишком поздно. Всё уже решено.

Я посмотрела на священника. Он молча ждал. Как палач. Или как свидетель.

Кристиан протянул мне руку.

И я поняла: я могу сейчас уйти. Всё разрушить. Прямо здесь, перед всем этим миром костюмов, власти, лжи.

Или — принять.

Принять судьбу, такую, какую мне не предложили, а навязали, но в которой вдруг, вопреки всему, оказалась именно та, которую я всегда ждала.

Я вложила свою ладонь в его.

— Теперь это не игра, - сказала я тихо.

— Никогда и не было, Аврора, - ответил он. — Ты — мой выбор. И моя война.

В саду снова зазвучала музыка. Священник поднял руки.

А я стояла рядом с Кристианом Андерсоном — капо Нью-Йорка, человеком, который превратил мою свадьбу в переворот.

И впервые за всё утро я не чувствовала страха.

Только силу.

Мы стояли у алтаря, как две противоположности, наконец сошедшиеся в одной точке. Белое платье и чёрный костюм. Сломанные крылья и кольцо власти. Я смотрела Кристиану в глаза — и не видела в них ни сожаления, ни игры. Только бездонную решимость. И... чувство. Опасное, плотное, как дым в подземелье.

Священник произнёс несколько латинских фраз, и время словно потекло в каком-то другом ритме — вязком, древнем, как кровь старых обетов. Я почти не слышала слов, только стук своего сердца и дыхание Кристиана рядом. Он был слишком близко — и слишком далеко от прошлого, которое я помнила. Он больше не был просто частью его. Он был моим настоящим.

— Аврора, - его голос был спокоен, но каждая буква звучала, как выстрел. — Я клянусь, что ты никогда не останешься одна. Ни в битве, ни в боли. Я буду за тебя — когда ты молчишь, и когда кричишь. Когда ненавидишь — и когда снова начнешь верить. Я не обещаю тебе покой. Но я обещаю — силу. И верность.

Я чувствовала, как эти слова проходят сквозь кожу. Не как утешение. Как присяга. Как вызов.

Я вдохнула, с трудом удерживая дрожь.

— Кристиан... - мой голос чуть сорвался, но я продолжила. — Я не знаю, что будет. Но я знаю, что ты стоишь передо мной, и я не боюсь. Я иду с тобой — в этот союз, в этот хаос, в этот огонь. Не как жертва. А как равная. И если ты будешь держать меня — я выдержу всё.

Молчание после этих слов было оглушающим. Ни ветерка, ни вздоха. Только мы.

— Вы готовы? - спросил священник.

— Да, - произнёс Кристиан, не отводя от меня глаз.

— Да, - ответила я, и сердце сорвалось с цепи.

— Тогда, - голос священника перешёл в ритуальную торжественность, — я объявляю вас мужем и женой. По закону, по крови и по воле двух семей.

— Горько! - выкрикнул кто-то из гостей, и этот крик подхватили десятки голосов, словно сдерживаемый вулкан наконец дал трещину.

— Горько! Горько! Горько!

Кристиан не колебался ни на секунду.

Он притянул меня к себе с такой решимостью, будто вся свадьба, все эти слова и клятвы были только прелюдией к этому моменту. Его губы накрыли мои — глубоко, насыщенно, по-взрослому. Без стеснения, без притворства. Это был не просто поцелуй.

Это было заявление.

Он целовал меня так, словно не выпускал все эти годы. Словно наконец-то заполучил то, за что сражался. Его рука легла на мою талию, вторая — к затылку, крепко, властно, и я почти потеряла равновесие, если бы не он.

Этот поцелуй был не про нежность.

Он был про принадлежность.

Он говорил: Ты — моя. Здесь. Перед всеми. Навсегда.

И я знала: он не лгал.

Когда мы оторвались друг от друга, зал и сад взорвались аплодисментами, смехом, тостами и криками.

Кто-то уже начал разливать шампанское, кто-то бросал лепестки. Музыка зазвучала, мощная, как марш победы.

Но мы не слышали ничего.

Мы стояли, чуть касаясь лбами, дыша одним воздухом.

— Это ещё только начало, - прошептал Кристиан.

— Я знаю, - ответила я. — И я не отступлю.

В этот момент я поняла: теперь я не просто жена Капо.

Я стала его союзом. Его равной.

Его королевой.

Мы с Кристианом сошли с алтаря под шум оваций, как два фигуранта громкого суда, которым вынесли приговор — навсегда быть вместе. Но здесь, среди гостей, это было не приговором, а триумфом.

Рядом с нами был отец — гордый, молчаливый, как скала, уверенный, что совершил блестящий ход. Рядом шёл Николас, сдержанный, всё ещё с напряжённой линией челюсти. Моника держалась немного позади, не вмешиваясь, будто зная, что сейчас наступает новый порядок.

Нас окружили.

— Felicitazioni! - раздался первый голос, за ним второй, третий.

Плечи, объятия, улыбки — всё выверено, наигранно, но в этом мире искренность ценится меньше, чем демонстрация лояльности.

— Ну ты и урвал себе тигрицу, Андерсон! - засмеялся один из мужчин Чикаго, у которого на шее болталась золотая цепь толщиной с палец. — Говорят, она огонь в постели, да?

Смех. Мужчины переглянулись. Несколько насмешек — не в мою сторону, а обо мне, как будто я — приз, статус, блестящий трофей.

Я почувствовала, как напрягся Кристиан.

Он повернулся к говорившему, медленно, с ледяной ухмылкой.

— Повтори, - сказал он спокойно, почти лениво.

Мужчина захихикал, но вдруг замер.

Кристиан шагнул ближе.

— Повтори, если хочешь закончить свадьбу с переломанной челюстью.

Тишина. Смех замер, как отрезанный ножом.

— Моя жена — не тема для ваших дешёвых шуток, - сказал Кристиан, обводя взглядом остальных. — И если кто-то из вас ещё раз откроет рот о ней в подобном тоне — я заставлю вас глотать зубы на следующее утро. Поняли?

Никто не ответил. Но все поняли. Мужчины мафии понимают не слова, а тон. А его тон был окончательным.

Я чувствовала, как у меня выпрямляются плечи.

Но это был только первый раунд.

Женщины.

Их взгляды были холодны, отточены, как иглы. Жены, любовницы, вдовы. Все в украшениях, как в доспехах. Они подходили ко мне не с поздравлениями, а с осмотром — оценить, взвесить, найти слабость.

— Какое красивое платье. Наверное, тяжёлое для такой юной девушки, - ядовито заметила одна.

— Надеюсь, ты не забудешь, что теперь твоё место — за его спиной, а не рядом, - усмехнулась другая.

— Ты молодая, горячая. Но Кристиан — капо. Он не про страсть. Он про силу. Не перегори, детка, - подмигнула третья, с бокалом вина.

Я выждала паузу, чтобы все их фразы осели в воздухе. Потом медленно обвела их взглядом — в каждом была зависть, в каждом — попытка доминировать.

И вот тогда я заговорила. Громко, чётко, не прячась.

— Дамы. Я понимаю, что вам трудно принять: я не просто вошла в этот круг. Я — встала над ним.

Их глаза сузились. Кристиан подошёл ближе, словно давая мне силу.

— Вы привыкли прятаться за мужчинами. Я же — встала рядом с ним. Не для того, чтобы украшать его. А чтобы держать рядом власть. Мой отец — Капо. Мой муж — Капо. А я? - я усмехнулась. — Я теперь та, с кем вы все будете советоваться. Хотите вы того или нет.

— Осторожнее, Аврора, - сказала одна из них. — Твоя корона может быстро потяжелеть.

— Не беспокойся, - я посмотрела ей в глаза. — У меня достаточно шипов, чтобы она не соскользнула.

Молчание. И отступление. Они больше не смеялись. Не язвили. И, главное — начали считать меня.

Кристиан подошёл ближе, и его рука легла мне на поясницу — не как защита, а как признание: она справилась.

— Я знал, что ты не дашь им шанса, - прошептал он.

— Теперь они знают, с кем связались, - ответила я.

Сад наполнился музыкой. Зазвучали первые аккордеоны, пробки от шампанского полетели в небо. Начался праздник — шумный, золотой, как будто здесь не заключался союз между двумя самыми опасными династиями, а просто отмечалась любовь.

Но мы знали правду.

Это был новый порядок.

И я — его часть. Не тень, не трофей, не лицо.

А имя.