22 Кристиан
— Сынок, не делай глупостей, - отец сидел за своим массивным столом, взгляд его был тяжелый, но спокойный.
Он смотрел прямо на меня, как будто пытался разглядеть, насколько далеко я зашел.
Я сидел напротив, в полумраке кабинета, обволакиваемый дымом. В одной руке — хрустальный бокал с янтарным виски, в другой — сигарета, с которой я лениво стряхивал пепел. Я редко курил, почти никогда. Только когда речь шла о ней. О проклятой Авроре.
Последние пару дней я жил только одним — как сорвать эту свадьбу. План был выверен до мелочей. Холодный, рациональный, но чертовски опасный. На моей стороне был Николас — и это многое упрощало. Когда он рядом, даже самое безумное начинает казаться возможным.
Но все равно — идти против Чикагского синдиката было бы не просто безрассудно. Это был бы приговор. И всё же, я видел лишь один путь, один способ остановить это безумие: убить Джеймса.
— Папа, - я поднял глаза и встретился с ним взглядом. — Если бы ты был на моем месте, а мама — на месте Авроры... неужели бы ты не начал войну за неё?
Отец долго смотрел на меня, затем усмехнулся, качая головой. В этой усмешке было всё — и горечь, и опыт, и понимание.
— Я бы убил каждого ублюдка, который хоть на секунду посмотрел бы в сторону твоей матери.
— Тогда, я думаю, ты поддержишь меня.
Он отвел взгляд, повернулся к окну. Помолчал. В кабинете повисла тишина, прерываемая лишь тихим потрескиванием льда в моем бокале. И наконец он кивнул.
— Конечно. Кайла я возьму на себя. Он будет с нами.
— Спасибо, - сказал я.
Я редко произносил это слово. Но сейчас оно звучало искренне, как никогда.
Отец усмехнулся, снова посмотрев на меня, и его глаза чуть потеплели.
— Ты и твоя мать... точно сведёте меня в могилу.
— Но не слишком рано, папа.
— Ты действительно любишь Аврору? — папа произнёс это с лёгким прищуром, с той самой недоверчивой интонацией, как будто не до конца верил в мои слова. — Почему ты не сказал раньше? Мы с Кайлом давно бы всё уладили. Мы ведь всегда хотели поженить вас. Это был старый план.
Я откинулся в кресле и на мгновение замер. Этот вопрос, казалось, ударил прямо в грудь. Почему не сказал? Почему молчал все эти годы, если всё могло сложиться иначе? Всё могло быть легче. Чище. Честнее.
Ответ пришёл сам, без лишних раздумий. Он всегда был во мне. Потому что я... я не считал себя достойным. Не тогда, не сейчас. Неважно, сколько раз я пытался убедить себя в обратном — внутри меня жила мысль: она слишком светлая, слишком правильная, слишком настоящая... А я? Я испорчен, и слишком хорошо это знаю.
Но, несмотря на всё это, я не мог позволить другому прикоснуться к ней. Не мог отдать её. Ни за что.
Я вспомнил ту ночь. До сих пор она стоит у меня перед глазами — как киноплёнка, застрявшая в петле. Бассейн. Лунный свет. Тишина. Я один, с безумием в глазах и с её запахом в легких. Я сидел, почти обезумев от желания, сжимая в руках её кружевные трусики, и делал то, о чём стыдно было даже думать. И вдруг увидел её — она стояла в темноте, смотрела, не прячась. Не с отвращением. С интересом. С чем-то странным и глубоким в глазах.
Я был уверен, что отвратителен ей. Что после этого она захочет исчезнуть из моей жизни навсегда. И потому просто исчез сам. Ушел, не объяснив ничего, не оставив даже тени слов.
Но именно тогда, в ту ночь, когда я почувствовал себя самым уязвимым, самым настоящим... именно тогда я полюбил её. По-настоящему. Без пути назад.
Теперь всё иначе. Теперь я знаю, чего хочу.
Неважно, сколько времени это займёт.
Неважно, какие стены придётся разрушить, какие правила нарушить, кого уничтожить. Я сделаю всё, чтобы она повернулась ко мне. Чтобы увидела, кем я стал. Чтобы полюбила меня. Не того, кем я был. А того, кем я готов стать ради неё.
Отец молчал. Я знал, он переваривает мои слова, будто взвешивает их на невидимых весах. Он не любил говорить о чувствах — считал это слабостью. Но сейчас в его взгляде была не грубость, не холод — скорее, сожаление. Может, он понял, что я давно уже взрослый. Может, увидел в моих словах себя, много лет назад.
— Значит, всё зашло настолько далеко, - тихо произнёс он. — Ну что ж... Теперь назад пути нет.
Я кивнул. Слова были лишними. Всё, что нужно было сказать — уже сказано.
Я вышел из кабинета, чувствуя, как тишина сжимается вокруг меня. Она будто врастала в кожу. В доме было темно, только слабый свет ламп у лестницы вырезал контуры стен. За окнами шел дождь — ровный, спокойный, противный. Такой, как в фильмах, где всё заканчивается плохо.
Я прошёл мимо зеркала в коридоре и поймал своё отражение. Неряшливый костюм, небритое лицо, уставшие глаза. Я выглядел, как человек, который давно потерял сон и остатки морали. Наверное, так и есть. Но это не важно.
Аврора была в этом доме. Она приехала с отцом — чтобы поговорить о свадьбе. Своей свадьбе. С другим. С Джеймсом.
У меня не было права даже подойти к ней. По правилам — нет. Но я никогда не играл по чужим правилам.
Я знал, где она. В той самой комнате на втором этаже, где она всегда останавливалась в детстве. Свет там уже горел. Я поднялся по лестнице медленно, не спеша — как будто давал себе шанс повернуть обратно. Но в груди гудело что-то другое. Что-то горячее, дикое, почти болезненное. Не страсть — нечто более темное. Навязчивое желание.
Я остановился у двери. Не постучал. Просто положил ладонь на дерево и закрыл глаза.
"Если сейчас войдёшь — всё изменится. Назад пути не будет. Даже если она скажет «нет». Даже если отвернётся. Даже если закричит."
Но я вошёл.
Она стояла у окна. В белой рубашке. Без звука. Как будто ждала.
— Аврора, - сказал я, почти шепотом. И она обернулась.
Глаза. Те самые. Полные вопросов, страха, и чего-то, что я не мог пока расшифровать. Может быть — тоски. Или... слабой, затаённой надежды.
— Что ты здесь делаешь? - спросила она.
— Я пришёл сказать тебе правду.
— Поздно. - Она отвернулась. — Всё уже решено.
— Ничего не решено, - шагнул я ближе. — Ты не выходишь замуж за него. Ты просто пытаешься убежать от того, чего боишься.
— А ты? - она повернулась снова. — Ты чего боишься?
— Тебя. - Я ответил не задумываясь. — Бояться можно только того, без чего не сможешь жить.
Она медлила. Долго. А потом медленно подошла и остановилась в шаге от меня. Я чувствовал, как дрожит воздух между нами. Не знал, поцелует ли она меня, ударит или просто уйдёт.
Но она сказала:
— Тогда докажи это. Не словами. Действиями.
И вышла из комнаты.
Николас ждал у машины. Черный «Майбах» стоял под проливным дождём, будто родился из самой темноты. Он курил, привычно прикрыв сигарету от ветра ладонью. Увидев меня, кивнул и распахнул заднюю дверь.
— Ну что, - он сказал, когда я сел рядом, — всё окончательно?
— Без возврата, - ответил я.
Мы не разговаривали всю дорогу до аэродрома. Молчание — наш родной язык. Его понимали и уважали те, кто прошёл достаточно. Кто знал цену словам, особенно перед таким делом.
***
Мы вылетели ночью. Самолет гудел глухо, как внутренний голос, уговаривающий нас остановиться. Поздно. Всё было просчитано до минуты.
Николас — не просто союзник. Он тот, с кем я делал самые грязные вещи. Мы понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда. Когда я назвал имя Джеймса — он лишь выдохнул и спросил:
— Прямо или аккуратно?
— Аккуратно, - ответил я. — Это не просто месть. И мы пока не в той фазе, чтобы шуметь.
***
В Чикаго нас ждали свои. Старый склад на юго-западе, ближе к промышленной зоне. Всё было подготовлено заранее — маршрут, транспорт, оружие. Джеймс должен был быть на благотворительном вечере в старом особняке его семьи. Элитный сборник криминального пафоса под вывеской "спасём мир". Всё, как они любят.
Мы не шли туда как киллеры. Мы шли, как тени.
Проникли через боковой вход. Время: 21:46.
Костюмы, маски, приглушённые шаги на старом паркете. Мы знали маршрут до туалета на втором этаже, где он должен был скрыться от всех минут на десять — проверить лицо, переписку, понтоваться в зеркало. Всё, как всегда.
Мы ждали его там. Внутри.
Когда Джеймс вошёл, мы уже стояли по углам, скрытые за зеркалами и дверцами шкафчика для уборочного инвентаря. Он закрыл за собой дверь, как будто сам подмахнул себе приговор.
Я вышел первым. Он вздрогнул. Секунда — и Николас уже был за его спиной, захлопнул дверь, защёлкнул замок.
— Ты... - он не договорил. Я приложил палец к губам.
— Тише, Джеймс. Не испорти финал своей оперы.
Он попятился, инстинктивно достал нож из внутреннего кармана. Но у Николаса в руке уже был глушенный пистолет.
— Нет, - я остановил. — Не так. Тихо, но чисто.
Я подошёл к нему близко. Так, чтобы видеть страх в его глазах. Он был моложе меня. Но не знал, что такое быть готовым умереть ради женщины.
— Ты не стоишь её, - сказал я. — Даже не пытайся понять, почему.
Он попытался что-то сказать, но Николас уже вонзил иглу в его шею. Специальный препарат. Без следов. Без шума. Он умер стоя — с широко раскрытыми глазами. Даже не упал сразу.
— Всё, - сказал я. — Быстро.
Мы аккуратно уложили тело, проверили камеры, обнулили все сигналы. Работа была чистой. Труп найдут через пару часов, может быть — завтра утром. Подумают, что сердце. Или яд. Что-то редкое. Но главное — без шума.