Завоевание

Постройка первой башни, наконец, была закончена. У Стефана и его людей ушла на это неделя. Принц повернулся и с ненавистью окинул взглядом замок перед ним, казавшийся красным в лучах заката. Осажденные не пытались покинуть его стен и только наблюдали.

— Ваше Высочество! — окликнул капитан. — Отряд лучников готов отправиться на побережье.

— Я пойду с отрядом. Накормите людей, мы останемся на побережье до утра, — Капитан кивнул и удалился. — Я очень постараюсь не дать тебе уйти и избежать наказания никому из твоих людей, Монтиньяк… — казалось, ярость и ненависть сочились из каждой поры.

Спустя какое-то время, когда сумерки спустились на долину и сделали все тени серыми, отряд во главе со Стефаном спускался по узкой крутой тропе к морю. Сверху, словно гнездо ласточки, нависал над обрывом осажденный замок. Принц дал команду притаиться, когда по замковой стене вальяжно прошла пара дозорных. Он не собирался оповещать осажденных, что единственный путь к отступлению уже отрезан и ловушка захлопнулась. Это могло привести к нападению на малочисленный отряд Стефана. А принц был к этому пока не готов, ожидая подкрепление и оружие.

Лишь дозорные скрылись из вида, Стефан махнул рукой и отряд из шести лучников почти бегом двинулся вперед, скрываясь за огромными валунами. Стефан перевел дыхание и выглянул из-за камня. Дозорные вновь показались из-за парапета и медленно двигаясь прошли вдоль стены и вдруг остановились, весело смеясь и размахивая руками. Каждый время от времени прикладывался к бурдюку, с вином. Их крики и пьяный смех были хорошо слышны на берегу. Как только дозорные вновь двинулись вдоль стены, Стефан махнул рукой одному из лучников и они пригнувшись побежали вдоль берега, пытаясь отыскать выход из тоннеля. Пройдя локтей пятьдесят они обнаружили дыру в скале, довольно большую, чтобы смогли пройти лишь два человека одновременно.

— Останься здесь и смотри в оба, — произнес Стефан вполголоса и отправился дальше вдоль берега, держа наготове меч.

Сумеречные тени все более сгущались. Небо потемнело, затянулось облаками, скрывшими луну и звезды. Различить что-нибудь в опускающейся тьме становилось все труднее.

Принц прошел еще локтей сорок, когда увидел впереди черные остовы лодок, спрятанные в кустах ракиты. Огляделся, надеясь что дозорные уже достаточно пьяны, чтобы услышать шум. В ярости замахиваясь раз за разом Стефан пробил днище каждой лодки и, вытолкнув в море, затопил.

Стоя по колено в воде, он смотрел на скрывающиеся под водой борта лодок. Дыхание было рваным, надсадным.

— Теперь у тебя не будет шансов скрыться, Монтиньяк, — сплюнув в воду, отправился обратно к своему отряду.

В течение ночи люди Стефана дежурили парами. Остальные отдыхали укрывшись за большими камнями. К рассвету стало значительно холоднее и пошел мелкий моросящий дождь. Корабля, на который по всей видимости рассчитывали осажденные, не было и принц надеялся, не будет еще долго. Стефан оглянулся. Мужчины дремали, сидя на влажном песке и привалившись к валунам. Усталые и изможденные их лица приобрели нереальный потусторонний оттенок. Стефан вновь отвернулся к океану. Плеск волн, разбивавшихся о берег, успокаивал. Хруст ветки в тишине, нарушаемой лишь шумом воды, заставил обернуться. Рука замерла на эфесе меча, а тело напряглось. Лучники, еще мгновение назад мирно дремавшие, вскочили, натянув тетиву луков. Стефан пригляделся. По тропе под сенью деревьев двигались люди. И в тишине вдруг раздалось уханье совы. Стефан расслабился. Мужчины рядом опустили луки.

— В лагере все спокойно, Ваше Высочество! — шепотом доложил капитан. Стефан кивнул. — А что в замке?

— Дозорные пьяны. Что-то празднуют, — также тихо ответил принц. — Что с катапультами?

— Собрали две и две еще на подходе.

— Отлично.

— Встретимся вечером, Ваше Высочество!

******

Смерть юной принцессы обнаружили спустя какое-то время. Мишель все так же стоял перед кроватью и не мог отвести взгляда от белого обескровленного лица, в облаке иссиня-черных волос на подушке. Из-за этого кожа казалась еще бледнее и напоминала мрамор. Парень не обращал внимание на вновь воцарившиеся крики и суету. На толкотню и льющих слезы фрейлин вокруг кровати, на тычки и попытки оттолкнуть его с дороги. Он безучастно посмотрел на буквально спятившего от страха лекаря, который пытался вернуть Констанцию к жизни, снова пустив ей кровь, за что и был взашей выгнан необъятной повитухой. Женщина плакала и причитала: «не уберегла голубку». Едва поднял глаза на появившихся в покоях почившей Филиппа и советников, чтобы засвидетельствовать смерть особы королевской крови.

Мишель перекрестился и, зажав в пальцах маленький серебряный крест, прочитал молитву. Осенил себя крестом и вышел из покоев принцессы.

"Он остался один, совсем один в этом чужом для него мире. Констанции, его единственного друга больше нет…» — Мишель повалился на низкую узкую койку в комнатке за стеной покоев принцессы. Медленно огляделся. — «Гардеробная», — промелькнуло в голове. — «Сюда никто не войдет до утра, и он сможет спокойно поспать. Утром… Да, все утром… Он решит как быть…» — от усталости и пережитого стресса мозг, казалось, плыл. Сознание как в туманной дымке растворяясь, растекаясь по углам и поднимаясь к высокому потолку. Мишель закрыл потяжелевшие веки и погрузился в глубокий сон без сновидений.

Утром открыв глаза, Мишелю показалось, что он оглох. Абсолютная тишина давила на уши, как толща океанской воды. Ни голосов придворных, ни топота слуг за стеной, ни шума ветра. Даже птицы, казалось, прекратили щебетать на липе за окном. Парень встал, осторожно переступая по скрипящим деревянным половицам, выглянул за дверь и замер, оглядывая совершенно пустую комнату. Не было ничего, даже намека, что прежде здесь жила принцесса. Мишель вышел в коридор и по боковому коридору для слуг спустился в большой зал. Судя по отсутствию народа, хоть кого-нибудь, время утренней трапезы он проспал. Собака, лежавшая под столом с упоением грызла огромную сахарную кость.

Присев на край лавки в трапезной, Мишель задумался. «Есть ли нужда в нем здесь? Констанции больше нет, нет и никого другого, кому бы он служил. Он свободный дворянин, и может принести клятву верности другому вассалу. Оставшись здесь, он может служить при маленьком принце. И останется шанс видеть Стефана». — от воспоминаний о единственной проведенной с принцем ночи, паж блаженно зажмурился. — «Да, — решился он. — И буду просить отпустить меня принять участие в бою». Парень поднялся и отправился на кухню.

Стянуть кусок хлеба из сундука и сыр не составило труда, мальчик распихал все за пазуху и выходя прихватил с собой увесистый кусок каплуна, а в корзине перед дверью — яблоки. Повар печально посмотрел пажу в след, сегодня предпочтя сделать вид, что не заметил его. Грусть и растерянность на лице юноши вызвали жалость. Слуги любили юную Констанцию, тихую и добрую девушку, которой рано пришлось познать боль и разочарование. При том, что принцесса порой и хотела казаться надменной, но даже в этой надменности не было гордыни, лишь неуверенность и показная строгость.

Повар вздохнул, уперевшись подбородком в деревянную ручку огромного черпака:

— Бедный, Мишель! Сколько еще испытаний выпадет на твои нежные плечики?

Похороны юной принцессы прошли с большой помпезностью. Её положили в королевской усыпальнице с красивой эпитафией на саркофаге. Лишь после, когда процессия разошлась, Мишель принес букет розовых гортензий и преклонил колено, отдавая дань госпоже.

Сейчас же юный паж ожидал окончания вечерней трапезы, когда Король с супругой и двором отправятся в тронный зал, чтобы просить аудиенцию у короля и принести клятву вассальной верности. Само решение далось ему нелегко, а сделать шаг к его воплощению оказалось еще сложнее. От страха, что его не примут и он останется не у дел в чужой стране, по спине юного пажа поползли дорожки липкого пота. Мишель стоял и мял в руках свой берет, то и дело сжимая в кулаке фибулу с изумрудом — последнее и единственное напоминание о доме, о семье.

А покуда возвращаться некуда, и ему, как самому младшему сыну графа ничего не светит, Мишель боялся лишиться и этой последней надежды на кров, стол и хоть какое-то будущее. Юноша покрепче сжал ладонь на изумруде. Жесткие грани впечатались в руку вызывая приятную отрезвляющую боль. Вернулось ощущение озноба и тело задрожало.

Король сидел на троне, время от времени попивая вино из серебряного кубка и вполголоса беседовал с Королевой. Черные траурные одежды окутывали царственных особ, словно облака тьмы. Кустистые брови короля сошлись в одну линию, он нервно постукивал ногой, то и дело бросая на Филиппа суровые взгляды.

Филипп стоял возле отца, низко опустив голову, и, нервно закусив губу, крутил в руке кинжал.

Юный Мишель сглотнул, убеждая себя, что удачнее момент подобрать невозможно, направился к трону.

— Позвольте бедному пажу обратиться к Вам с прошением, Ваше Величество! — Король смолк от того, что был прерван во время беседы, повернулся к Мишелю, сурово глядя на маленького наглеца.

«Мальчишка был пажом принцессы, — Луи разглядывал его, словно букашку оставившую неприятно пахнущий след на парчовых бальных туфлях. — Хилый, воин из него никакой, но божественно красив, засранец! Так и тянет прикоснуться, прижать, приласкать…» — Луи передернуло от крамольных мыслей пришедших в голову.

Юноша затаил дыхание, склонив голову и преклонив колено. Сердце от страха в ожидании ответа готово было вырваться из груди. От нехватки воздуха легкие горели, готовые вспыхнуть, как сухие осенние листья в саду.

—Говори! — великодушно позволил Луи, взмахнув рукой.

От волнения голос Мишеля задрожал, когда он попытался выдавить из себя просьбу. Он вздохнул, пытаясь избавиться от дрожи, и произнес:

— Мой Король! Я верой и правдой служил принцессе Констанции Аквитанской, но теперь, когда ее больше нет, позвольте мне служить Вам, Ваше Величество и моей Королеве!

Король какое-то время внимательно оглядывал его. Он понимал, что мальчик растерян, потеряв в одночасье и госпожу, и кров, и стол. А будучи незнамо каким по счету сыном обедневшего графа, мальчишка был беднее церковной мыши. И Луи был доволен, что парень с таким уважением упомянул и Королеву. «Возможно он не так и плох и его услуги пригодятся маленькому принцу» — промелькнуло на краю сознания. Но что-то стороннее и неприятное, как червоточина, не давало Луи принять клятву мальчишки сейчас, и Король, махнув рукой, раздраженно произнес:

— Не сейчас, Мишель! … Мы поговорим об этом, как отправим войско, иди! — Король отвернулся и продолжил беседовать с Королевой.

Сердце парня пропустило удар, Мишель обреченно и с какой-то не присущей ему смиренностью вздохнул, на глаза навернулись слезы, когда он развернулся и кинулся прочь из тронного зала, подальше от толпы придворных, разглядывавших его, словно грязь под ногами. Филипп ухмыльнулся, глядя вслед удаляющемуся Мишелю.

— Если бы у нас было достаточное количество огнестрельных труб, исход войны был бы однозначно в нашу пользу, — советник манерно повел рукой, доказывая графу Пуатье свою теорию о пользе огнестрельного оружия.

— Но ведь дальность стрельбы катапульты выше, и убойная сила выше, а эта железная пукалка только шум создает, да лошадей пугает, — встял в разговор барон Наварро. Глаза его задорно блестели. Постоянные споры двух корифеев военного дела, советника и графа Пуатье, давно стали при дворе притчей во языцех. И каждый уважающий себя придворный считал делом чести каким-то образом превратить этот спор в очередную склоку двух выживших из ума ученых.

— Железная пукалка? — оскорбленно воскликнул Пуатье, в графстве которого кузнецы умело отливали эти самые огнестрельные трубы и новомодные мушкеты.

— Вы ничего в этом не понимаете, мальчишка, за огнестрельными трубами будущее — пыжился советник, но был остановлен рукою сына.

— Отец, разреши мне отлучиться ненадолго! Я вернусь буквально через несколько минут… — Попросил Филипп отца, глядя вслед удаляющемуся Мишелю. Советник, беседующий в это время с юным Наварро, обернулся к сыну, рассеянно огляделся, не совсем понимая что от него хотят, и ответил невпопад — «Да, конечно, бери!» — и снова продолжил беседу.

Филипп быстро и почти бесшумно передвигался по темным коридорам дворца, с каждым мгновением настигая мальчишку идущего впереди. Мишель ушедший в свои мысли, казалось не слышал шаги за спиной, когда огромная рука зажала ему рот, а горячая мощная грудь прижалась к худеньким подрагивающим лопаткам. И тело парня оказалось прижатым к стене в глубокой темной нише. Ухо обожгло горячее смрадное дыхание. А ядовитый, шипящий словно змеиный голос произнес:

— Не надейся, что, приняв вассальную клятву, Король защитит тебя от меня. Не думай, что все закончено, — его вдруг развернули и грубо ударили спиной о стену. Удар был достаточно сильным, чтобы выдавить из груди парня воздух. Мишель растерялся и даже обмяк в крепких руках Филиппа. — Ничего не закончено, я превращу твою жизнь в ад!

Мерзкое, гнилостное дыхание раздражало, юноша крепко зажмурился, забыв о своем ноже воткнутом в шлевку, и и сжался не дыша. А после в шоке, от боли и отвращения, широко распахнул их, когда жесткие сухие губы Филиппа впились в его рот, клеймя и наказывая. Филипп мял и кусал нежные, словно лепестки, губы, пытаясь сломать сопротивление. Мишеля же сковало, будто тело опустили в ледяную воду. Легкие жгло от нужды глотнуть свежего воздуха, без смрада и гнили. Тошнота волнами подкатывала, обжигая горло.

Мальчик из последних сил оттолкнул от себя нависшее над ним тело и согнувшись пополам избавился от содержимого желудка Филиппу на ноги.

Филипп от неожиданности замер, а затем наотмашь ударил Мишеля, свалив его в лужу собственных испражнений.

— Ты заплатишь за это маленький поганец! И будешь молить меня о медленной смерти! — прошипел он и унесся прочь.

Мишель с трудом поднялся на ноги, голова неимоверно болела, а тело било от нервного озноба. Мальчик застонал, поднял из лужи на полу свой испорченный берет, вытер дрожащими пальцами расколовшийся точно по центру изумруд, украшавший фибулу, и держась за стену ослабевшей рукой, поплелся в свою каморку. Слова Филиппа набатом звучали в голове. Но сейчас он, словно муха залипшая в паутине и выеденная изнутри, не чувствовал ничего — ни страха, ни сожаления. Ему нечего было терять. У юноши не было ничего, ради чего бы стоило держаться за эту жизнь. Ни дома, ни семьи, ни денег, чтобы можно было уйти и пытаться жить где-то еще. И даже единственная ночь, проведенная в горячих и сильных руках Стефана, теперь казалась сном, бредом, плодом больного воспаленного сознания. Неопределенность, словно меч палача, висела над юным пажом.

Мишель ввалился в собственную комнату, привалился к двери за спиной и сполз на пол. Холодные каменные плиты холодили разгоряченное, как в лихорадке, тело. Поморщился от неприятного запаха собственной одежды и принялся с остервенением и какой-то лихорадочностью и брезгливостью стягивать ее с себя. Слезы потекли по щекам. Мишель захлебывался тяжелыми вдохами, пытаясь вдохнуть, вдруг ставший таким необходимым воздух. Обида тугим комом подкатила к горлу и мальчик зарыдал уже не сдерживаясь от собственного бессилия.

Освободившись наконец от одежды и оставив ее брошенную комом в углу у двери, он заполз, наконец, в кровать под тонкое одеяло и забылся беспокойным сном, ещё долго вздрагивая и всхлипывая.

****

На рассвете лучи солнца, показавшегося из-за гор, осветили огромное тысячное войско собравшееся во дворе замка и его окрестностях. Люди бряцали оружием и галдели, как стая птиц попавшая в амбар. Филипп хмуро огляделся, повернулся к отцу и склонил русую голову, опустившись на колено перед ним и подошедшим следом королем.

— Благословите, Ваше Величество!

Король опустил руку в надушенной перчатке на плечо племянника:

— С богом, дитя! Не забывай, какие вести ты везешь моему сыну!

— Король, резко выдохнув, развернулся и скрылся за тяжелыми дубовыми дверьми замка.

— Береги себя, сынок! Возвратись живым… — советник поднял сына и сжал в крепком отцовском объятии на мгновение и следом за царственным братом поспешил во дворец.

Прозвучала команда, и войско во главе с Филиппом двинулось в путь.

День давно уже клонился к закату, однако Мишель не отреагировал на это, продолжая в сонном мареве метаться по кровати. Он путался в простынях, руки то и дело взмывали над телом, словно пытались прикрыть лицо от удара. Мелкие бисеринки пота стекали по вискам и исчезали во влажных волосах, прилипших к щекам. Он то всхлипывал то вскрикивал, силясь выбраться из липкого затяжного кошмара, где Филипп раз за разом подводил его к последней черте и оставлял мучиться в агонии. И его шепот. Тихое змеиное шипение, заставляющее цепенеть в липких объятиях ужаса, затягивало, словно трясина. Бесконечно повторяясь, проникало в голову. Цеплялось ледяными пальцами, твердило: «Ты будешь молить о смерти». Мишель дернулся от ужаса и вырвался из липких лап сна. Через силу втянул воздух в горящие легкие. Тело выгнулось дугой и вновь упало на влажный от пота тюфяк. Он лежал и смотрел в потолок на перелетающую с места на место муху. Мыслей не было. Голова казалась пустой.

Тихий нерешительный стук в дверь заставил Мишеля повернуть голову. Дверь отворилась и в проеме показалась девчонка в длинном не по размеру платье и переднике. Она держала в руках узелок. Мишель нахмурился, а после вспомнил, что видел девчушку на кухне.

И словно в подтверждение его мыслей девочка протянула узелок:

— Месье повар просил передать это тебе, Мишель. Ты не пришел ни на утреннюю, ни на дневную трапезу, — Мишель улыбнулся. Он знал, что месье Пьер добрый человек, а все его крики и ругань лишь для порядка.

Девочка прошла в комнату и поморщилась, ощутив неприятный запах от кучи за дверью. Поставив узелок на лавку девочка подняла взгляд на пажа.

— У тебя есть другая одежда? — юноша кивнул. Девочка подобрала с полу одежду и вышла.

Мишель натянул на себя чистую камизу и забрал узелок, шлепая босыми ногами по холодному полу. Развернул и слезы вновь потекли по щекам парня. Краюшка хлеба, сыр и два больших зеленых яблока украшали салфетку. Мишель закрыл глаза, вспоминая Стефана, оставлявшего ему на окне яблоки. Мальчишка утер слезы и принялся за еду.

****

«Месяц, без малого месяц, как Филипп и его сопровождение уехали за пополнением, — Стефан присел на нижнюю ступень платформы осадной башни и стер пот с лица серым от пыли и долгого ношения рукавом. — Еда и вода на исходе, в лагере царила кишечная болезнь. Сегодня хоронили еще восемь человек»

Стефан прикрыл глаза, пытаясь успокоить рвущееся изнутри раздражение, глубоко вздохнул. Капитан гвардейцев остановился перед ним откашлялся.

— Ваше Высочество! Лучники готовы и ждут приказа отправиться на берег.

— На этот раз я пойду с вами, Капитан! — Стефан поднялся и подхватил лежащий рядом меч. Оглядел четыре осадных башни и четыре почти готовых катапульты. Рабочих рук катастрофически не хватало.

— В этом нет необходимости, Стефан. После того случая, неделю назад, не было ни одной попытки вырваться из замка. Похоже они поняли, что ловушка захлопнулась.

— Вот этого я и опасаюсь, капитан. У нас мало людей. Подкрепление еще не прибыло. Отчаявшись они могут попытаться прорваться, — Стефан вновь кинул взгляд на вершину холма.

Темная полоса, появившаяся некоторое время назад, ширилась и вытягивалась, сползая вниз по склону. В последних лучах садящегося за лес солнца стал виден блеск оружия и доспехов.

Стефан с облегчением вздохнул, когда разглядел сине-желтый штандарт в руках воина едущего впереди.

****

С момента отъезда Филиппа и армии воинов прошло два дня. И эти два дня Мишель чувствовал себя словно на пороховой бочке. Он все никак не мог получить аудиенцию Короля. Теперь же он стоял посреди тронного зала, преклонив колени безоружный. Дрожащие от волнения руки сжимали бархатный синий берет, будто пытаясь задушить его.

Король и его супруга сидели на тронах, торжественно оглядывая собравшихся в зале вельмож и представителей дворянства, выстроившихся вдоль стен. В звенящей тишине огромного помещения был слышен каждый шорох. И Мишелю казалось, что сейчас каждый присутствующий здесь слышит громкое биение его сердца.

Король поднялся с трона. В тишине стук его каблуков был таким громким, словно по залу вели коня. У Мишеля от волнения вспотели руки, бархатный берет выпал из онемевших пальцев. Мальчик затаил дыхание и зажмурился, не решаясь поднять его.

Король остановился перед ним. Пастырь стоящий рядом держал в руках томик Евангелие. Король протянул руки юному пажу:

— Мишель!

Мальчик поднял глаза и опустил дрожащие ледяные ладони в горячие руки короля.

— Я, Мишель, сын графа Бургундского, прошу позволить мне считать вас своим синьором и принять мою клятву вассальной верности.

Король Луи как-то смешно крякнул, словно все это давалось ему через силу, позволил мальчику подняться на ноги и поцеловал его в уста.

— Я принимаю тебя, Мишель Бургундский, как своего вассала, — пастырь подал Евангелие Королю и Мишель, положив руку на томик, произнес твердо и торжественно:

— Монсеньор, я сын графа Бургундского, клянусь служить Вам верой и правдой, выполнять все обязанности Вассала и отдать жизнь за вас, не жалея живота своего!

Глаза парня сияли радостным блеском, когда он поднял взгляд полный преданности и благодарности на своего Короля.

Луи снова крякнул и произнес с затаенным удовольствием в голосе:

— За верную службу, своему Королю, наделяю тебя Мишель феодом на юге королевства.

Сердце Мишеля, переполненное радостью и счастьем, готово было выскочить из груди. На глаза навернулись слезы, когда он вновь опустился на колено и и поцеловал край плаща, отороченного мехом.

— Мы надеемся Мишель, — подала голос Королева, высказав промелькнувшие вскользь мысли супруга, — что ты так же верно будешь служить и юному принцу.

Королева улыбнулась и подмигнула мальчику. Мишель поклонился.

— Позвольте, Монсеньор, удалиться к моему юному подопечному? — для пажа был понятен завуалированный намек Королевы.