Завоевание

— Всадник! Я вижу всадника! И он направляется сюда! — крик, заставивший Мишеля подскочить, казалось, взорвал тишину утра.

Вскочив с кушетки босыми ногами на холодный каменный пол, парень накинул на обнаженные плечи тонкое лоскутное одеяло и подскочил к окну. Напрягая глаза и одновременно щурясь от слепящего солнца, он старался рассмотреть всадника, выехавшего из леса и скачущего по направлению к замку. Видно было, что человек сильно устал, потому как буквально повалился на мощный конский круп, явно понукая коня и уговаривая продолжить движение, при этом пытаясь удержать тяжелый штандарт сине-желтый с королевскими львами. И сейчас этот самый штандарт был направлен вниз, с трудом удерживаемый на бедре. Следом за ним из леса показались еще два всадника.

— Поднять ворота! — дозорный дал команду и в сопровождении еще четырех человек охраны стал спускаться со стены, гремя оружием и доспехами.

Не доехав до внешнего кольца стен буквально пятьсот локтей, конь под всадником замедлил ход, устало заржал и всхрапывал. Мишель едва успел моргнуть и перевести дыхание, как охнул, прикрыв ладонью рот. Мощный жеребец будто споткнулся на ходу. Его повело в сторону и, встав как вкопанный, конь повалился на бок, погребя под собой всадника разразившегося руганью. Дозорные бросились к лошадям и через тоннель рванули навстречу всаднику.

Мишель поспешил натянуть камизу и шоссы. То, что это гонец от Стефана, он догадался сразу, и теперь должен был из первых уст услышать, что происходит на поле боя и жив ли его Стефан. Паж пронесся по темным переходам дворца, хорошо помня расположение переходов и не нуждаясь в дополнительном освещении, и выскочив в боковую дверь, притаился среди раскидистых кустов гортензии, прикрывших его своими широкими мохнатыми листьями и огромными соцветиями белых и розовых цветов.

Люди метались по двору замка, между кухней и амбаром, не обращая на него внимания в суматохе утра. Из тоннеля показалась телега, и Мишель затаил дыхание и даже перестал моргать, уставившись на ее содержимое, в виде охапки сена, покрытого лошадиной попоной и седока, покрытого пылью и копотью. Позади ехали дозорные и двое гвардейцев в погнутых и исцарапанных доспехах. Изможденные усталые лица говорили о том, что они провели в пути не один день.

Кони с покрытыми клочками пены боками устало всхрапывали и покачивались, едва держась на дрожащих ногах.

В человеке, лежащем в телеге, паж едва признал Филиппа. Под слоем пыли, пота и копоти молодой кузен принца изменился до неузнаваемости. Погнутый и поцарапанный белый доспех, едва отражавший солнечный свет резко поднимался и опускался вместе с напряженным дыханием рыцаря. Он лежал и стонал, ухватившись за бедро.

Из парадной двери дворца на крыльцо выскочил советник Короля и степенно, с холодным и отстраненным выражением на благородном лице, вышла Королева-мать, в сопровождении своей свиты. На лице советника читалось неподдельное беспокойство.

Отец растерянным взглядом окинул телегу, поморщился и кинулся навстречу сыну. Дозорные и рыцари опустились на колено и склонили головы перед особой королевской крови.

— Что случилось, сын?! Почему ты вернулся один?! — советник посмотрел на ногу, за которую судорожно ухватился Филипп, и, повернувшись, крикнул. — Лекаря, быстро!

Слуги забегали кто во дворец, кто к колодцу, кто на кухню за горячей водой.

— Так что со Стефаном, Филипп? — произнесла Королева, теребя в руках кружевной надушенный платок, периодически поднося его к носу и едва не закатывая глаза от вони пота, крови и немытых тел. Мишель, сложив в мольбе ладони, поблагодарил небеса за вопрос, заданный Королевой. Филипп попытался подняться, чтобы засвидетельствовать почтение перед Её Величеством Королевой, но женщина остановила его, придавив плечо ладонью:

— Лежи, Филипп! — и брезгливо скривилась, стараясь незаметно вытереть ладонь платком.

Филипп усмехнулся в кулак, прикрывшись покашливанием, глядя на потуги Королевы скрыть брезгливость. Мишель в нетерпении стал грызть ноготь.

— С принцем все в порядке, Ваше Величество, — отозвался Филипп, и Мишель облегченно, вздохнул, стерев со щеки непроизвольно выкатившуюся слезу и весь превратился в слух. — Наша армия оказалась очень малочисленной, отец. Нам нужны еще люди. Фламандцы скрылись в замке Монтиньяк. Предстоит длительная осада, — он перевел взгляд на советника. — Нужны провизия, вода, люди и оружие.

Королева развернулась и подобрав юбки гордо удалилась в сопровождении своей свиты, полушепотом щебетавшей о последних новостях. С ее сыном все в порядке, остальное Королеву мало волновало.

Подоспевший лекарь отогнул попону, прикрывающую раненую ногу Филиппа, осмотрел неестественно вывернутую в лодыжке кость и потребовал:

— Перенесите его в покои, только аккуратно. Старайтесь не задеть лодыжку. Вывих придется вправить. Будет больно, но совсем недолго.

Рыцари помогли снять с кузена принца доспехи и слуги, подхватив парня, понесли его во дворец.

Мишель с облегчением выдохнул. Но назойливая мысль, засевшая в голове, не давала покоя. «Он здесь наслаждается тишиной и покоем, причем вынужденным, а там его принц терпит тяготы и лишения, возможно голодает. Оставили как няньку возле Констанции, даже слуги смеются вслед!» — Мишель со злостью дернул за соцветие куста, в котором нашел укрытие и выдернул с корнем.

— Тьфу ты, черт! — мальчик вновь присыпал корни землей и пополз из-под куста. Голодный желудок громко заурчал, извещая о потребности подкрепиться. Мишель, сначала было хотевший прошмыгнуть в боковую дверь, развернулся и прошел в кухню, где на огромных плоских поверхностях каменных печей что-то пеклось, жарилось, варилось и булькало. Огромный черный от копоти чайник, висевший над очагом, со свистом, и будто захлебываясь, выстреливал брызгами горячей воды. Мишель направился к столу, на котором был нарезан приготовленный к завтраку окорок, сыр, каплуны и лежали на подносах фрукты и хлеб. Парень оглянулся на повара. Мужчина в засаленном фартуке прикрывавшем огромный, как арбуз, живот помешивал в котле на печи густой луковый суп.

Мишель потянулся к ближайшему блюду. Прихватил хлеб, кусок овечьего сыра и большое зеленое яблоко. И словно ощутив шестым чувством движение воздуха за спиной, пригнулся. Огромная поварешка описав в воздухе дугу, потянула за собой неудачливого вояку. Повар крякнул и завалился на соседний стол, сшибая с поверхности блюда с каплунами и хлебом. Содержимое взлетело в воздух и рассыпалось гремя по земляному полу, крытому соломой. Толстяк, визжа как поросенок, пытался подняться и угрожал незадачливому воришке-пажу карой небесной.

Мишель от увиденного сначала замер, а после, распихав съестное за пазухой, пустился наутек. Выскочив за двери кухни, понесся в сад, где проводил большую часть своего времени.

****

Филипп чуть прихрамывая туго перетянутой ногой спустился в большой зал на вечернюю трапезу. Вот уже почти неделю он был дома, причем так ни разу и не встретился с этим маленьким засранцем Мишелем. Когда принц отправлял его назад с поручением, Филипп чуть ли не дрожал от предвкушения встречи. Спал и видел, как отомстит этому гаденышу, посмевшему «запустить лапу в чужой котелок», походя отнять у него, у Филиппа, внимание принца. От одного только воспоминания об обоюдных ласках, о времени проведенном в постели со Стефаном, у мужчины заныло в паху. Член потяжелел, увеличиваясь и причиняя приятную боль.

Филиппу до одури захотелось коснуться себя рукой, приласкать требующую внимания плоть, нежно провести по сжавшимся яичкам горячими пальцами. Возбуждение скрутилось тугим узлом внизу живота, вызывая пульсацию. Филипп глубоко задышал, пытаясь успокоить никак не желавшую опадать плоть. Он посмотрел по сторонам и, не заметив пристального внимания присутствующих на трапезе придворных, сполз чуть ниже в кресле. И прикрыв пах скатертью, ослабил бечевку на шоссах.

Мари, фрейлина Констанции, оглядела трапезную в поисках свободного местечка за столом. И зацепившись взглядом за разрумянившегося Филиппа, облизнула губы. От увиденного она покачнулась. Мужчина чуть сполз в кресле и, запустив руки под стол, красноречиво облизывал губы и закатывал замутненные страстью глаза. Девушка, недолго думая, подобрала юбки и нырнула под стол. Широкая, низко висящая со стола скатерть, укрывала девушку от любопытных глаз.

Филипп сжал ладонью свой член, нетерпеливо теребя его и беспокойно оглядывая зал помутневшим от возбуждения взглядом. Страшно было представить, что скажет отец, если застанет его за этим неблаговидным делом в трапезной. Возбуждение то подкатывало, то опять спадало от страха. И Филипп никак не мог дать выход освобождению. Как вдруг почувствовал, как горячий влажный рот накрыл уже нывшую от боли головку. Обжигающая влажность поползла по контуру, словно обнимая пульсирующий от возбуждения кончик потеребила уздечку, слегка посасывая, а затем поползла вниз к основанию. Филиппу до звезд в глазах захотелось вцепиться в этот горячий ротик и насадить поглубже. Так, чтобы почувствовать пульсирующей плотью горло этого трапезного шалуна.

Дрожащими пальцами он зарылся в длинные волосы, уложенные в замысловатую прическу, и понял, что горячий рот принадлежит прекрасной деве. И едва не завыл в голос, когда нежные тонкие пальцы погладили и чуть сжали, поигрывая пальцами, его горячие тугие яички и зарылись ноготками в пушистую поросль у основания ствола. Дыхание Филиппа превратилось в рваные прерывистые всхлипы. Мужчина прикусил губу и сжал руками подлокотники кресла, на котором почти лежал. Удовольствие, тугим комом пульсирующее внизу живота, вдруг развернулось змеей и выстрелило в горячий сосущий рот, с нетерпением и какой-то дикой необузданной страстью слизывающий его нектар. По спине Филиппа прошла дрожь, и он не смог сдержать стона.

Сидящий рядом отец повернул голову:

— Все еще болит нога? — спросил чуть прищурившись.

Растерявшийся поначалу Филипп облегченно выдохнул:

— Да, отец, болит!

Советник по-прежнему с подозрением смотрел на сына, но предпочел сделать вид , что поверил.

Приведя себя в порядок и выйдя из трапезной последним Филипп отправился к покоям Констанции, в надежде, что все еще сможет найти мальчишку пажа.

*****

Июньская жара, и палящее с небес солнце не принесло ничего армии Стефана, кроме проблем. Осадные башни приходилось строить под палящими лучами солнца, без достаточного количества воды и еды. От большого некогда отряда, гнавшего неприятеля к рубежам королевства, осталась жалкая горстка народа, человек двести пятьдесят. Возможно чуть больше. И каждая пара рук была на вес золота.

Стефан опустил тяжелый молоток, которым сбивал конструкцию платформы третьего уровня башни и, вытерев пот рукавом камизы, усмехнулся: «Пришло время и ему, принцу по крови освоить дело, которое приносило пусть не духовное, но физическое удовлетворение.

— Принеси воды, Жак… — мальчик, подававший деревянные шпильки, которыми крепили конструкции, сгрузил содержимое подола сюрко на пол и побежал вниз по деревянным ступеням за кувшином с водой.

Стефан присел на ступень перед ним и вздохнул:

«Воды осталось мало, еды и того меньше. Уже больше трех недель прошло, как Филипп отправился за подкреплением и провизией. Люди устали, а под палящим солнцем в дневное время практически негде укрыться. Но желание отомстить преобладало и поддерживало уверенность в правильности решения начать осаду, желании уничтожить врага, чтобы не возникало даже мысли повторить сей опыт».

Шаги на лестнице отвлекли от дум. Показалась голова Жака, а после и весь мальчишка оруженосец, согнувшийся под весом тяжелого кувшина.

Стефан принял ношу из рук паренька, напился теплой с мерзким привкусом воды, и утер пыльные пересохшие губы рукавом камизы, оставляя разводы на лице.

— Спасибо! — у мальчишки округлились глаза, Стефан ухмыльнулся. — Отдохни немного, и мне нужно прерваться… Стефан привалился к стене и закрыл глаза.

Жак, от столь неожиданного проявления доброты, упал на задницу, потрясенно глядя на хозяина, не моргая, боясь спугнуть столь неожиданную мягкость по отношению к себе.

Стефан вновь задумался, — «А стоят ли все эти невинно убиенные людские жизни того, чтоб вот так сидеть тут, строить эти осадные башни? Ведь враг согнан за пределы королевства. Не проще ли вернуться домой?» — и понял. — «Нет! Не зря! Все, чтобы обеспечить безопасность родных, Мишеля, еще не родившегося ребенка».

Перед внутренним взором принца тут же возник образ юного пажа с пухленьким младенцем на руках, тянущим маленькие ладошки к перу, покачивающемуся на берете от порывов ветра. Стефан улыбнулся этому теплому и такому домашнему образу. Яркому и четкому. И тут же поймал себя на мысли, что не может вспомнить лица Констанции. Оно кажется размытым на худенькой фигурке женщины в темном облегающем блио, ниспадающем до пола и открывающем лишь носки мягких туфель из цветной кожи. Голову покрывала накидка, полностью скрывая тяжелые темно-каштановые локоны. А черт лица он не мог разобрать вовсе. Принц вздрогнул и перекрестился. — «Плохой знак! — перекрестился еще дважды и сложил в мольбе ладони. — Очень плохой знак!

Жак смотрел на эти манипуляции принца с благоговением и ужасом, широко раскрыв уже начавшие слезиться глаза.

Стефан отодвинулся от горячей, прогретой жарким солнцем древесины и поднялся, подхватил молоток. — Давай работать, Жак!

Мальчик смиренно кивнул и собрал деревянные шпильки с полу.

******

Филипп прихрамывая крался по коридору, еще пара ночей, и он вновь отправится на рубежи, а застать мальчишку пажа и, как следует, наказать ему так и не удалось. Он пробыл дома больше двух недель, пока собирали рекрутов и обоз с провиантом. Проходя мимо комнат принцессы Констанции он прислушался. Сквозь тишину и шорох грызунов в норах были слышны лишь стоны самой принцессы. За время пребывания здесь Филипп видел ее лишь единожды, в первые дни. И принцесса выглядела плохо — уставшая, с отекшими руками и лицом, еле передвигающаяся с огромным животом наперевес. На подгибающихся от тяжести собственного бремени ногах. Сопровождающие ее фрейлины вели будущую королеву под руки.

Филипп отмахнулся от образа, возникшего перед взором, и продолжил путь. Искомая дверца находилась чуть дальше по коридору. Филипп вновь замер и прислушался, приложив ухо к шершавой поверхности. Не услышав и шороха, он выругался и осторожно потянул дверь на себя.

В темном маленьком помещении, освещенном лишь лунным светом, проникающим сквозь открытое окно, Мишель, спавший на узкой кушетке у окна, казался совсем ребенком. И Филиппу стало стыдно за свой порыв. Но он заставил себя вспомнить, о том, что этот маленький и искушенный змей отобрал у него Стефана. Злость и ненависть засочились под кожей, растекаясь по венам, словно яд.

Не дав себе времени передумать Филипп двинулся к кровати и бросившись на Мишеля собственным весом, ухватил его за горло, сжимая пальцы.

Мишель от неожиданности никак не мог прийти в себя, сжатым в тисках пальцев горлом никак не удавалось вдохнуть. Цветные круги перед глазами мешали рассмотреть нападавшего.

— Мерзкое отродье! Ты отнял у меня все — и Стефана, и надежду когда-нибудь обрести власть, трон! — ярость, дикая неуправляемая буквально сочилась из Филиппа. А то, что это был именно он, мальчик понял, узнал его голос.

Из последних сил Мишель нащупал под тюфяком свой кинжал и ткнул им под ребра Филиппу. Удар был слабым, кончик еле проткнул ткань плотного сюрко. Тот замер, почувствовав укол под ребром у самого сердца.

— Убери от меня руки, Филипп, — прохрипел паж. Хватка на горле ослабла, позволяя сделать рваный вдох. Легкие горели. — Я убью тебя, клянусь! — произнес твердо.

*****

Весь день Констанция чувствовала себя плохо. Спина и низ живота неимоверно сильно болели. И боль становилась все сильнее и продолжительнее. Молодая женщина сжала искусанные в кровь губы и с силой закрыла веки, до цветных пятен. Напряглась, а после глубоко выдохнула несколько раз. Попыталась сесть поудобнее, чтоб боль стала меньше, а спину отпустило. Весь день она терпела и старалась не жаловаться. Но стало только хуже.

Последние две недели были очень волнительными, и ребенок вел себя как-то беспокойно, а боли становились все сильнее. Ее придворные фрейлины стали смотреть на нее с ненавистью. И Констанция, что было сил, старалась сдерживаться.

Девушка снова постаралась поменять положение, но горячее и жесткое от летней жары постельное белье царапало и без того воспаленную кожу и не приносило облегчения.

— Мари! — голос Констанции был слаб и сух. — Мари! Помоги мне! Прошу! — ответом на крик была тишина. Констанция взволнованно приподнялась на подушках. — Софи?! … Мариса?!

Когда спустя какое-то время на зов не последовало ответа, принцесса медленно сползла с кровати и, покачиваясь, двинулась в коридор. Уже у двери девушка испуганно замерла, по ногам потекла жидкость, пропитывая длинную камизу. Широкая рубаха путалась в ногах, прилипала, мешая двигаться. Резкая боль полоснула живот словно раскаленный кинжал, заставляя вскрикнуть. Принцесса согнулась, ухватившись за спину, повиснув на дверной ручке перевела дыхание.

Еле передвигая от боли ноги, Констанция вышла в гостиную и огляделась. Комната была пустой, лишь черные тени расползались по углам. Женщина захныкала. Страх липкой влажной ладонью пополз по спине, поднимая волосы на затылке. Голова кружилась, слабость накатывала волнами. И лишь одна мысль, — «Мишель… Надо добраться до Мишеля… Он поможет, не оставит!» — держала Констанцию на грани реальности.

Держась за стену женщина вышла в коридор и огляделась. Мертвая тишина скручивала внутренности до шума в голове. И Констанция не могла понять, то ли от слабости, то ли от страха, но каждое движение ей давалось с неимоверным трудом, будто к ногам были привязаны пудовые гири.

А впереди, как маяк, звала дверь в комнату Мишеля. Женщина из последних сил толкнула дверь и ввалилась в комнату через порог.

— Мишель, помоги! — глаза женщины закатились. Звон в воспаленном мозге стал непереносим и Констанция грузной кучей повалилась на пол.

Филипп вскочил, растерянно глядя на принцессу на полу. Быть пойманным здесь, в комнате мальчишки, было не очень хорошим результатом. Отец будет крайне недоволен. Но и уйти, просто бросив принцессу на полу, тоже неправильно. Стефан никогда ему этого не простит.

Мишель сполз на пол и втянул воздух, горло нещадно болело. Он был уверен, что умрет, сегодня и мысленно уже простился со всеми. Попросил прощение у родителей. Мальчик подполз к Констанции. Голубая венка на тонкой шее едва пульсировала.

— Филипп, отнеси ее в покои, а я за лекарем, — Мишель поднялся на ноги и, выскочив в коридор, помчался к покоям Королевы-матери.

*****

Констанция металась по кровати на липких от пота и крови простынях, спутанные влажные волосы прилипли к лицу, покрытому бисеринками пота, обернулись тугой удавкой вокруг бледной белой шеи. Вокруг кровати метались люди, готовясь принять долгожданный плод. Крики и хрипы молодой матери, перемежая друг друга, вот уже несколько часов не давали уснуть половине дворца. Лекарь, этот бездарь и эскулап, как крутилось в голове Мишеля, в который раз пытаясь облегчить положение принцессы, сделал кровопускание. Мишель, глядя из своего угла, куда забился несколько часов назад после нападения Филиппа и отказался покинуть покои хозяйки, раскачивался, обхватив ладонями голову.

Повивальная бабка разозлившись на назойливого лекаря, оттолкнула его в сторону, подходя к принцессе и утирая пот и слезы с лица молодой роженицы.

— Пойди вон, мясник проклятый! У нее роды, а не желудочные колики! — женщина склонилась над Констанцией, вытирая кровь с руки и зажимая чистой тряпицей вскрытую вену. принцесса мелко дрожала в нервном ознобе. Очередные конвульсии прошли волной по телу, и женщина вновь закричала.

Повитуха легким движением руки стерла пот, и, погладив роженицу по влажным волосам, проговорила:

— Ты, как накатит боль, тужься… Уже пора, милая… Давай!

Констанция тяжело выдохнула несколько раз и собравшись с силами сделала последний рывок.

Сквозь громкий душераздирающий крик Мишель услышал, наконец, вплетающийся в какофонию боли и ужаса плач ребенка. Слезы покатились из глаз парня, когда повитуха подняла малыша и с гордостью показывая его обессиленной родами женщине провозгласила:

— У вас мальчик, Ваше Высочество! Сын! — повитуха с улыбкой продемонстрировала маленького наследника трона присутствующим Королю и Королеве. Король с гордостью кивнул и, подхватив супругу под руку, надменно удалился. Принцесса чуть подняла руку, желая коснуться малыша. Обескровленные потрескавшиеся губы сложились в подобие улыбки, больше похожей на оскал. Мишеля, стоявшего у кровати, передернуло. Никто не обратил внимание на жест молодой матери, рука упала, слившись с постелью, будто став тоньше, прозрачнее. Взгляд потускнел и стал мутным и словно стеклянным. Грудь несколько раз поднялась, с каждым разом все медленней вздох от вздоха, и замерла. Последний раз с сипом воздух вырвался из груди и замер в суете и радостных криках окружавших маленького наследника трона.

Мишель взял в ладонь еще теплую, будто живую руку принцессы, опустился на колени и поднес ладонь к губам. Паж замер, стоя на коленях у постели почившей принцессы в немом крике припав к ее тонкой прозрачной ладони, в то время как юный наследник, так и не познавший рук матери, сладко причмокивал у груди дородной кормилицы.