Трое

Как в фильме Тарантино,

Оставляю шлейф бензина

И на сердце гематому.

Титры после взрыва,

Надо уходить красиво,

Уходить по-плохому.
Слот, Джокер и Харли Квинн©

Гремел гром, чёрное небо взрезали редкие молнии. Прямые стрелы холодного ливня промачивали одежду насквозь, капли стекали по лицу. Джерри стоял у огромных ворот, задрав голову, смотрел вверх, откуда, из-за высоченного величественного забора, лился свет неспящего дома. Ждал, когда кто-нибудь откликнется и откроет ему.

- Добрый вечер, - ломанно улыбнулся Джерри охраннику, что сегодня дежурил. – Я Том Каулиц, муж Оскара. Могу я пройти?

- Разумеется, месье Каулиц, мы вас знаем. Проходите, - мужчина в чёрном костюме учтиво склонил голову и пропустил гостя на территорию.

Предложил укрыть под зонтиком, от которого Джерри отказался, он уже и так промок. Провёл парня до главной входной двери и передал дворецкому.

- Здравствуйте, Ингрэм, - добродушно поздоровался Джерри с вечно невозмутимым дворецким, что прежде служил при английском дворе.

- Здравствуйте, сэр. Вы прибыли в одиночестве?

- Да. Я один. Пальтиэль дома? Могу я с ним увидеться? – произнёс Джерри с отчаянным напряжением в больших глазах.

С первой секунды, не задерживая взгляда, что было бы неприлично, Ингрэм отметил, что лицо парня выглядит не совсем обычно.

- Я сообщу о вашем визите. Проходите, сэр, - сказал дворецкий, указав в сторону гостевой зоны в огромном холле.

Джерри прошёл, куда было сказано, но не сел. Во все глаза смотрел на широкую лестницу, по которой поднялся дворецкий и скрылся на втором этаже. Он не снял капюшона, не утирал скатывающиеся по лицу капли холодной воды.

- Войдите, - разрешил Шулейман-старший, когда в дверь постучали.

Зайдя в кабинет и притворив за собой дверь, Ингрэм сообщил:

- Сэр, к вам пожаловал супруг вашего сына и просит встречи с вами.

- Том? – удивился Пальтиэль, подняв глаза от книги, что читал на сон грядущий.

- Верно, сэр, Том. Насколько мне известно, Оскар не имеет другого супруга.

- Пусть поднимется сюда.

Получив указание, дворецкий вернулся на первый этаж, где в огромном пространстве сиротливо стоял промокший и продрогший гость, и проводил Джерри до дверей кабинета, где его ждали. В комнату, устланную толстым ковром, Джерри зашёл один. Встречая желанного гостя, Пальтиэль поднялся из-за стола.

- Здравствуй, Том. Я рад тебя видеть, но почему ты приехал один, на ночь глядя?

- Здравствуйте. Простите, что без приглашения. Но мне очень нужно с вами поговорить, - произнёс Джерри подрагивающим голосом из образованной капюшоном тени.

- Что-то произошло? – напряжённо спросил Пальтиэль.

Джерри болезненно стиснул зубы и снял капюшон, позволяя разглядеть его разукрашенное синяками лицо с запёкшимися трещинами на опухших губах.

- О Господи, Том, что произошло? – с искренним состраданием выговорил шокированный Пальтиэль.

Джерри закусил губы и покачал головой, без слов говоря, как ему сложно.

- Я не знаю, как вам сказать... Но я прошу вашей помощи... Мне не к кому больше обратиться...

- Том, что у тебя с лицом? Что произошло? – обеспокоенно и непонимающе спросил мужчина, вновь и вновь цепляясь взглядом за свежие следы побоев на красивом бледном лице.

- Это Оскар... Пальтиэль, я не должен обращаться к вам, но мне не у кого больше попросить помощи... - повторился Джерри с плаксивой дрожью в голосе и болью и отчаянием в глазах.

- Том, я тебя не понимаю. Присядь, пожалуйста, и расскажи мне всё.

Усадив шмыгнувшего носом парня на диван на кованых ножках, Шулейман-старший присел рядом, повернулся к нему корпусом и коленями, с серьёзным видом ожидая объяснений происходящего и произошедшего, наложившего отпечаток на его лицо.

- Оскар меня избивает, - из последних сил сказал Джерри на одном бездыхании и заговорил всё быстрее, почти затараторил, сбиваясь от эмоций. – Прошу вас, помогите, я так больше не могу. – Слёзы блеснули на ресницах стрелами в сердце и побежали по щекам, смешиваясь с непросохшей дождевой водой. – Я люблю его. Я думал, что справлюсь, что это не столь важно, я терпел, но я больше не могу! Вы ведь знаете, что со мной произошло в детстве, может быть, если бы не это, всё было бы иначе, я бы воспринимал всё иначе и смог стерпеться с побоями. Но я боюсь боли, боюсь насилия, они невыносимы для меня! Оскар...

Запнувшись, Джерри схватил воздуха, будто задыхаясь, захлёбываясь в себе. Закрыл глаза, закрыл ладонью рот, боясь сказать, дыша загнанно, хоть сидел на месте.

- Оскар меня изнасиловал... - выговорил тихо, опустив потухающий взгляд к узорам на тёмно-изумрудном ковре. – Когда мне было восемнадцать, Оскар принудил меня к близости, а в ноябре изнасиловал. Мне пришлось обращаться к врачу, чтобы... Я не могу вам этого сказать, - мотнул головой, нервно ковырял лунки ногтей, раздирая до красноты. – Я простил. Я всегда его прощал, потому что люблю, потому что у меня никого на свете нет ближе. Но я больше не могу...

Сегодня утром Джерри заглянул на тренировку к Крицу, к которому не заходил на протяжении десяти дней жизни под прикрытием. Намеренно плохо работал и пропустил парочку ударов, в том числе по лицу. Можно было попросить тренера ударить, договор отрегулировал бы силу и спас от риска остаться без зубов и с переломом какой-нибудь лицевой кости. Но главное правило гениального плана – никто не должен о нём знать. Хоть Криц и не был тем, кто вмешивается не в свои дела и много болтает, посвящать нельзя никого, никому нельзя доверять, поскольку кто знает, чем чужое знание обернётся в будущем. Потому пришлось подгадывать моменты и подставляться под каменные кулаки так, чтобы обзавестись синяками, но не двухнедельной путёвкой в больничный стационар.

Роль жертвы – его излюбленная роль, самая эффективная. Как показывает практика, никто не может остаться равнодушным к бедняжке с огромными оленьими глазами, полными вселенской печали и истовой надежды на человеческое добро. Стоя у ворот под зимним проливным дождём, Джерри понял, что даже скучал по роли несчастной сиротки, которую окрестил так из-за сходства с тем, как действовал много-много лет назад. Сошлось всё: поздний вечер на границе ночи, он один под дождём, мокрый и замёрший, просит помощи того, кто старше и может дать то, что ему необходимо. Воистину, внешность решает не только в модельной среде. Будь он среднестатистическим мужчиной своих лет или вовсе уродом, напроситься на жалость и желание помочь было бы куда сложнее. Но разве можно отказать этому очаровательному личику, этим огромным шоколадным глазам? Сам Бог велел пользоваться тем, что любезно подарила природа. Грех прозябать, когда люди сами готовы тебе всё дать.

Пальтиэль сидел, как громом поражённый. Для него небо обрушилось на землю, и всю твердь укрыла темнота. Он подозревал, он боялся, и это произошло, даже хуже, чем он предполагал. Оскар, его единственный сын, поступает как чудовище с тем, кто ничего против него не может.

- Я просил развода, но Оскар сказал, что не отпустит меня. Оскар сказал, что если я попытаюсь уйти, он оформит мне недееспособность, чтобы я никуда не мог поехать без его разрешения. Он может, тем более что у меня в анамнезе действительно есть серьёзное психическое расстройство, - заламывая пальцы, изливал отчаяние Джерри. – В суд я обратиться не могу, я никогда не выиграю его против Оскара, его возможности слишком велики. Я в тупике, в клетке. Поэтому я прошу вашей помощи. Вы единственный, кто выше Оскара и может на него воздействовать. Пальтиэль, умоляю, помогите мне развестись с Оскаром, - он взял руку мужчины в ладони, пронзительно заглядывая в глаза. – Я не хочу сойти с ума! Не хочу бояться, что моя болезнь рецидивирует, и я совершу что-то непоправимое! Мне ничего не нужно, только свобода. Молю, Пальтиэль, помогите...

Джерри склонился, прижимаясь лбом к ладони Шулеймана-старшего, заходясь в беззвучном плаче. Пальтиэль был не склонен к излишним тактильным контактам и утешению посредством их, но он разогнул сгорбленного, сломленного парня, которого считал светом в жизни своего непутёвого сына, который и был им, и обнял. В его голове не укладывалось, как так могло произойти, как Оскар мог пасть настолько низко, но он поверил каждому слову.

Джерри надрывно всхлипнул, отвернул лицо, утирая слёзы и нос, чтобы ненароком не испачкать халат мужчины, надетый поверх домашнего костюма из тонкошерстных брюк и поло сдержанного небесного оттенка.

- Это уже происходило, когда я приезжал к вам в последний раз? – серьёзно спросил Пальтиэль, глядя в несчастное, заплаканное лицо из-под нахмуренных от душевного напряжения бровей.

- Да, - тихо ответил Джерри, потупив взгляд.

Всхлипывать он перестал и плакать тоже, но выглядел убитым, без проблеска в глазах. Только дорожки слёз на щеках блестели. Левую скулу расцветил кровоподтёк, оттеняя глубокую печаль и боль в глазах, ниже, на челюсти, тоже темнел синяк, а ранки на губах выглядели болезненными, но уже не кровили. Мокрые, слипшиеся прядками волосы потеряли обычный лоск, вписываясь в образ парня, доведённого до отчаяния, за которым или психушка, или окно, или несчастная жизнь взаперти, в доме, что не восстанавливает силы, а отнимает.

- Том, почему ты не сказал, зачем солгал?

- Я думал, что всё наладится, что я привыкну... - опустив голову ещё ниже, ответил Джерри и затем поднял к мужчине взгляд. – Но не получилось.

- Давно Оскар так себя ведёт? – спросил Шулейман-старший, боясь и одновременно желая услышать самую нелицеприятную правду.

Джерри снова начал ковырять пальцы, подбирал слова.

- Оскар никогда не был... как бы это сказать... ласковым...

«Лгал», - подумал Пальтиэль, вспоминая увещевания сына, что он в жизни Тома не бил, максимум пощёчину может дать или тряхнуть.

- Но это было так, не страшно, - продолжал Джерри, - толкнёт, тряхнёт, даст подзатыльник или пощёчину. В основном Оскар словами заставлял меня что-то делать. Но через месяца три после свадьбы его отношение ко мне начало меняться, и с прошедшего лета стало совсем плохо. Может быть, я ему надоел, я не знаю... Я всегда говорил Оскару, что он может найти кого-то лучше меня, что я ему не подхожу, потому что – кто я? – он грустно и пронзительно посмотрел на Пальтиэля. – Я предлагал разойтись, чтобы он на мне не срывался и жил свободно, но Оскар меня не отпускает. Так и говорит – не отпущу. Пальтиэль, я не знаю, что мне делать, - вновь голос затрещал, задрожал от слёз. – Я больше не могу. У меня болит всё. Я всё ещё люблю Оскара, он лучшее, что было в моей жизни, я не держу на него зла, но я просто хочу, чтобы мне не было больно.

«Бедный мальчик, - думал Пальтиэль, с сожалением и болью глядя на парня перед собой. – Оскар так себя ведёт, а ты говоришь, что он лучшее, что с тобой случалось».

Несчастный, глупый, влюблённый мальчик... Как щенок, что бежит за тем, кто его колотит. Уже не бежит, но кто знает, насколько его хватит.

Пальтиэль пришёл к тому же выводу – Том Оскару надоел. Рано Оскар решил поиграть в семью, не изменился он на самом деле. В Оскаре всегда было сильно деструктивное начало, оно проявлялось во всём его поведении, в его образе жизни. Потом он изменился, перестал дебоширить и взялся за ум, и Пальтиэль поверил, что сын исправился, но на поверку оказалось, что деструктивная энергия просто ушла в другое русло. В то русло, что не разглядеть стороннему наблюдателю, поскольку оно проявляется за надёжными домашними стенами. Домашнее насилие... Пусть они оба мужчины, но каков Оскар по физическим показателям и каков Том? Пальтиэлю было стыдно за сына, оказавшегося чудовищем. Почему Оскар не отпустит Тома, зачем отыгрывается на нём за собственную скуку в браке? Пальтиэль не мог его понять. Он не одобрял любое насилие, но особенно больно за Тома, за светлого доброго мальчика, который в жизни видел мало хорошего, который самоотверженно спас Оскару жизнь и всегда был верен и предан ему. Чем Оскар отплатил ему за любовь? Кровоподтёками на бледной коже и болью и отчаянием в полных слёз глазах?

Надоел. Это не удивительно. Не из-за того, какой Том, а из-за того, какой Оскар. Не стоило им жениться. В памяти всплыло, как счастлив был в день их свадьбы, как полон надежд, но Оскар всё испортил. Изуродовал и сломал то самое светлое, что есть в его жизни. Не Тому повезло с Оскаром, а Оскару повезло с Томом, Пальтиэль так считал. Потому что он сам богат, богатых много, но ни ему, ни кому-то из его многочисленных знакомых не повезло встретить кого-то похожего на Тома.

Попросил бы простить его непутёвого сына и дать ещё один шанс, но имеет ли он право на это? Нет, не имеет. Пальтиэль всегда был человеком справедливым и поступал по совести, по крайней мере, старался, поскольку в его статусе непросто быть честным человеком.

- Есть ещё побои? – скрепя сердце, задал вопрос Шулейман-старший.

Не смотря в глаза, Джерри закатал рукав утепленной кожаной куртки и кофты под ней, показывая пожелтевшие синяки на предплечье. Добавил словами:

- Они на всём теле. Извините, но мне неловко перед вами раздеваться...

- Я понимаю и не прошу тебя об этом. – Пальтиэль помолчал пару секунд и осторожно произнёс: - Прости, что расспрашиваю, но как получилось, что у тебя синяки по всему телу? Они появились за раз или Оскар каждый день поднимает на тебя руку?

- Нет, не каждый. На лице синяки вчерашние, на теле от ремня. Двенадцать дней назад Оскар избил меня ремнём, пряжкой тоже, - внешне Джерри совсем сник, прятал глаза за ресницами. – Когда-то он уже делал так, но не пряжкой, поэтому было не настолько больно и страшно. Этот случай стал для меня последней каплей. После того дня я делал вид, что всё в порядке, и думал, как сбежать. Понимаю, что поступаю неправильно, нельзя врать и делать что-то за спиной, но Оскар меня не слышит и не слушает. Он извиняется, иногда извиняется, а потом снова и ещё хуже. Оскар говорит, что я сам виноват, что меня надо бить, но клянусь, я ничего не сделал! – воскликнул отчаянно, распахнув глаза. – Разве что надоедаю ему... - снова потупился, выдавливал слова через сжатое невыносимостью горло. – Я же почти всегда дома, попадаюсь ему на глаза... Но Оскар сам хочет, чтобы я всегда был рядом. Я хотел работать, но Оскар говорил, что ему не нравится, когда меня нет дома, когда я занят, я и перестал... Я хотел, чтобы Оскар был счастлив со мной, чтобы он просто был счастлив. Но он всё равно недоволен. Я уже не знаю, как мне подстраиваться, не могу больше. Я говорю как капризный ребёнок, для которого всё делают, а он неблагодарен, но я... Я... Простите... - громко всхлипнув, Джерри снова зашёлся плачем, склонившись и закрыв лицо ладонью.

Оскар чудовище, и он, Пальтиэль, тоже в этом виноват. Что Оскар дал Тому, чтобы обращаться с ним так, как с животными нельзя обращаться? Что Том мог сделать, чтобы заслужить повторяющиеся побои? Том неверен, растранжиривает состояние, бросил тень на репутацию Оскара? Да даже если бы он так поступал, это не повод его избивать. Но в измены Тома верится с трудом, и, судя по всему, деньги он и не тратит и никакими привилегиями не пользуется. Он не появляется в обществе, кроме как с Оскаром, и нарекания к его поведению на приёмах за уши притянуть нельзя; он одет скромно, никаких бриллиантов и дорогостоящих статусных аксессуаров. Оскар не только поступает с Томом отвратительно, но и не обеспечил ему всё то, что должен, что может обеспечить. Том больше похож на парня с улицы, не в смысле бездомного, а самого обычного, чем на партнёра человека их круга.

Пальтиэль же не знал об интрижках Тома, а после Джерри. Не знал о золотых слитках в банке, о постоянно пополняющемся запасе ювелирных украшений, о нарядах от кутюр, от которых ломится шкаф, о побегах с «угоном» личного самолёта, о вопиющем шоу перед финнами, об утопленной машине, о пожаре в квартире... Не знал, что с лета Оскар сходит с ума по причине заразности сумасшествия, что активно пускало в него токсин, а вовсе не потому, что он ужасный человек.

Шулейман-старший положил руку Джерри на плечо:

- Том, что бы Оскар ни делал для тебя, ничего не даёт ему право тебя бить. Ты не виноват в том, что Оскар не может держать себя в руках.

- Правда? – Джерри шмыгнул носом и поднял голову. – Я задумывался, что дело во мне. Ведь если кого-то всё время бьют, то дело не во всех, а в этом человеке. А меня все бьют... Папа, мужчины, что обошлись со мной плохо, - на словах о трагедии понизил голос до шёпота, - брат, Оскар...

- Тебя бил отец? – неприятно удивился Пальтиэль.

- Да. Не родной. Феликс избивал меня в детстве.

- Ты не виноват, - повторил Пальтиэль, поддерживающим жестом вновь положив руку парню на плечо, - особенно в том, что тебе пришлось пережить насилие в детстве. Мне жаль, что Оскар пополнил печальный список тех, кто недостойно с тобой поступал.

Джерри всхлипнул, тонкими холодными пальцами стиснул ладонь мужчины на своём плече.

- Мне тоже жаль. Я верил, до последнего верил, что всё будет хорошо, что я смогу быть счастливым. Я же на самом деле был счастлив с Оскаром.

- Прости меня, - произнёс Шулейман-старший через некоторую паузу.

Джерри поднял к нему огромные удивлённые глаза с по-детски умилительным изгибом бровей над ними:

- За что?

- За Оскара, - без пафоса ответил Пальтиэль. – Он мой сын, а значит, на мне тоже лежит вина за то, что произошло. Но больше Оскар тебя не тронет.

Вновь Джерри изломил брови, неозвученные слова зажгли в его глазах надежду. Желанное обещание прозвучало:

- Я помогу тебе оформить развод, - добавил Шулейман-старший.

- Спасибо вам, - выговорил Джерри со всей признательностью утопающего, которого вытащили на сушу.

- Это меньшее, что я могу сделать.

- Вы не представляете, насколько это много, - возразил Джерри. – Пальтиэль, вы спасёте меня. Признаться честно, - он смущённо опустил взгляд, - я не верил, что вы будете на моей стороне, поскольку Оскар ваш сын, я приехал только потому, что вы моя последняя надежда, мне некуда больше бежать, Оскар везде меня найдёт. Но я осмелюсь попросить вас ещё об одной вещи.

Выдержав вынужденную паузу, Джерри беззвучно вздохнул и посмотрел на мужчину:

- Помогите мне аннулировать брачный контракт. Я думаю, что это как-то возможно устроить, для вас точно возможно.

Шулейман-старший премного удивился от такой просьбы.

- Почему ты хочешь разорвать контакт?

- Я изначально не хотел брачного договора в свою пользу и сейчас тем более не хочу ничего получать, не от обиды, нет, - правдоподобно отвечал Джерри. – Я не хочу всю жизнь вспоминать, каким образом получил эти деньги и имущество и что этому предшествовало. И не хочу думать, что не заслужил их, они не должны быть моими, а это именно так. Все эти деньги принадлежат вам, вы их заработали, Оскар не имел права великодушно отписывать мне семейную собственность. Я буду чувствовать себя плохо, если получу пожизненное содержание и всё остальное. Пальтиэль, прошу, помогите аннулировать контракт.

Желание Тома отказаться от того, что ему полагается по закону, и то, как он его объяснил, поразило Пальтиэля. Подобным образом может поступить или идиот, или святой. Но назвать Тома идиотом Пальтиэль не мог. Его слова окончательно убедили Шулеймана-старшего, что Тому можно верить, что его желание развода не какой-то хитрый план, и что в этой истории плохой только Оскар.

В продажном и прогнившем современном мире Оскар нашёл чистый бриллиант. И растоптал его, уничтожил всё хорошее, что было, что могло быть. Стыдно за сына и тошно, что всё так получилось, что Оскар не в состоянии быть достойным человеком и ценить и беречь того удивительного парня, что ему достался. Будь Пальтиэль моложе, он счастлив был бы иметь Тома рядом с собой, пусть никогда не интересовался мужчинами и не слишком одобрял подобные союзы. Ведь важен не пол, а человек. Том стоил того, чтобы некоторые его недостатки не имели значения.

Что же ты наделал, Оскар?..

- Ты заслуживаешь всего, что тебе полагается, и больше в качестве компенсации, - сказал Пальтиэль. – Но если деньги сделают тебя несчастным, я постараюсь помочь.

- Спасибо вам, - Джерри признательно накрыл руку мужчины ладонью. Робко улыбнулся уголками губ. – К сожалению, моя семья никак не может мне помочь, но вы заменили мне отца. Всегда я вас уважал, даже боялся из-за этого, потому что рядом с вами меня охватывал мандраж, вы же отец Оскара... Но вы хороший человек, я всегда это знал и сейчас ещё больше в этом убедился. Я буду всю жизнь благодарен за то, что вы поняли меня и не выслали обратно.

- Полно, Том, не благодари за то, чего я ещё не сделал. – Шулейман-старший перевернул ладонь, взяв согревающиеся пальцы парня, и также улыбнулся уголками губ. Помолчал. – Я был бы счастлив, будь у меня такой сын, как ты.

- Не думаю, - мягко, без претензии не согласился Джерри. – Может быть, я хороший сын, не мне судить, но наследник из меня никудышный. Я слабый.

- Ты хороший человек, - Пальтиэль чуть склонил голову в кивке, - это важнее многих других качеств.

«Очень хороший, - думал Джерри, ничем в лице и в глазах не выдавая не милых мыслей. – И наследник шикарный. Будь я вашим сыном, Шулейманы завоевали бы мир».

- Останься на ночь, - предложил Пальтиэль тоном, не терпящим возражений. – Поживёшь здесь, пока всё не уладится. В этом доме Оскар ничего тебе не сделает.

- Спасибо вам, - снова расшаркался Джерри в любимых словах благодарности, он же хороший воспитанный мальчик. – Это единственное место, где я могу чувствовать себя в безопасности.

Шулейман-старший кивнул и сказал:

- Прими горячую ванну и переоденься, ты весь мокрый и продрог. Я скажу сделать тебе горячего чая. Ужинать будешь?

- Нет, спасибо, я не голоден, - качнул головой Джерри. – Но от чая не откажусь.

Как и было велено, Джерри принял горячий душ, так как действительно продрог и чувствовал, что наутро в лучшем случая обзаведётся насморком. После переоделся в сухое и тёплое, услужливо подобранное и нагретое для нежданного, но желанного гостя. Прошёл в выделенную ему спальню на втором этаже, что с первого взгляда понравилась своим убранством, особенно объёмные расшитые шторы на широком окне, перехваченные подвязкой.

В таком дворце Джерри хотел бы жить, этот особняк по нему. Жаль, не получится уйти от сына к отцу. Не в этот раз.

Приняв чашку ароматного чая у горничной в классической чёрно-белой форме с передником, Джерри закрыл дверь и устроился в глубоком кресле у окна. Открыл окно, впуская в комнату влажную прохладу, и закурил. Пальтиэль ничего не знает об отношениях Тома с сигаретами, дом слишком огромен, чтобы до кого-то мог донестись дым, и ни с кем целоваться он не планирует, потому можно расслабиться и насладиться полноценным никотином. Но сидел Джерри низко, чтобы наружная охрана ненароком не увидела его предовольное лицо.

Затушив окурок, Джерри отхлебнул чая, что на вкус оказался божественным, и щёлкнул зажигалкой. Зловещий оранжевый огонёк осветил ухмылку на его лице и совсем не добрый и не отчаявшийся взгляд. Через секунду Джерри отпустил колёсико, возвращаясь в плотный полумрак.

***

Не предупреждённая о госте горничная, что с утра заступила в смену, без стука зашла в спальню и вскрикнула от неожиданности, закрыв ладонями рот. Испугалась и раздетого незнакомца, и того, чем ей грозит то, что не спросила разрешения войти и застала парня в интимный момент переодевания. Извинившись в пол, девушка в форменном платьице выскочила в коридор и поспешила убежать как можно дальше от этой комнаты. На лестнице она столкнулась с хозяином дома.

- Мсье, прошу прощения, я не знала, что у вас гости, - заламывая руки, проговорила девушка, опережая вопросы.

- Что случилось? – не понял Пальтиэль.

Горничная обернулась в сторону второго этажа и ответила:

- Я хотела прибраться в первой гостевой комнате и не знала, что там кто-то есть. Зашла без стука, а там ваш гость переодевается...

Девушка закусила губы, понимая, как ничтожно звучат её оправдания, и ожидая наказания. Шулейман-старший никогда не злобствовал и не самодурствовал (а с младшим она на свою удачу не была знакома), но не терпел любых отклонений от установленного протокола.

- Ничего страшного, - сказал Пальтиэль, справедливо простив новенькой молоденькой работнице оплошность не со зла. – Надеюсь, ты извинилась. Не думаю, что Том будет на тебя зол. Но впредь узнавай у коллег, нет ли в доме гостей.

- Конечно, мсье, - девушка склонила голову в почтительном благодарном кивке.

Пальтиэль отпустил прислугу, но обернулся на лестнице и окликнул её:

- Беатрис?

- Да, мсье? – девушка также остановилась и повернулась.

- Ты сказала, что зашла в комнату, когда Том переодевался?

- Всё верно, мсье, - ответила Беатрис, опустив глаза в пол, вновь устыдившись своего промаха.

Отведя горничную в сторонку, Пальтиэль тихо спросил:

- Как он выглядел?

Беатрис подняла большие карие глаза, непонимающе захлопала не накрашенными ресницами.

- Простите, мсье? Вы хотите, чтобы я описала вашего гостя?

- Да. Ты заметила что-нибудь необычное на его теле? Синяки, например?

- Я не присматривалась, но... - девушка отвела взгляд, вдумчиво припоминая увиденную картину. – Да, синяки были, - уверенно ответила она. – И такие... - в попытке объяснить она показала на себе. – Поджившие царапины или неглубокие порезы.

- Понятно, - кивнул Шулейман-старший. – Спасибо. И, Беатрис, не нужно обсуждать с коллегами наш разговор, - понизив голос, убедительно наставил он.

- Разумеется. У меня и в мыслях не было.

Проводив горничную взглядом, Пальтиэль посмотрел в сторону второго этажа, где находился Том, что с утра ещё не спускался. К словам Тома он не относился с подозрительностью, но лишённая доверчивого романтизма прагматичная душа жаждала подтверждений, которые не мог позволить себе потребовать. Как удачно Беатрис вошла без стука.

По лестнице спустился Джерри, остановился, увидев хозяина дома, и поприветствовал его:

- Доброго утра, Пальтиэль.

- Доброго утра, Том, - ответил мужчина. – Я уже позавтракал. Чего бы ты хотел на завтрак?

- Мне ничего особенного не нужно, - скромно сложив руки, сказал Джерри. – Что есть, тем и позавтракаю.

- Том, ты мой гость, не чужой мне человек, позволь о тебе позаботиться.

Пальтиэль отвёл Джерри на кухню, повторно представил повару, что легко мог позабыть о знакомстве, так как жил на кухне, жил кулинарным искусством и был счастлив тем, что любит кастрюли гораздо больше большинства людей. Тем не менее повар Тома вспомнил сразу – запомнил парня, что пытался хозяйничать на его кухне и с видом любопытного хомяка грыз сырую спаржу. За завтраком Пальтиэль посидел с Джерри, чтобы он не чувствовал себя одиноко и неуютно в пустом просторном обеденном зале.

Как человек глубоко деловой Шулейман-старший не привык верить одним лишь словам и даже собственным глазам. Как бы он ни относился к Тому, выдвинутые им обвинения нуждались в проверке. Потому Пальтиэль обратился к свидетелям, приближенным к частной жизни Оскара и Тома: к охране и прислуге. Свидетели вызывались в условиях засекреченности от Оскара. Со всеми Пальтиэль разговаривал лично, при поддержке верной свиты в лице друга и советника Эдвина и трёх его «правых рук», годами завоёвывавших доверие и доказывавших преданность.

Представители личной охраны Оскара и те, кто ранее был приставлен к Тому, ничего не сказали. Побоялись свидетельствовать против младшего Шулеймана, что ныне является их непосредственным начальником и может не только выгнать на улицу, но и превратить жизнь в ад, о его взрывном характере и одиозных поступка до сих пор ходили легенды, тем более что многие были свидетелями его лучших лет. Но заговорил Вайлдлес, чем в глазах сослуживцев завоевал звание камикадзе и честного глупца. Заступив на службу в качестве личного охранника Тома и впервые его увидев, Вайлдлес дал себе слово, что будет защищать его любой ценой. И если Том в опасности в собственном доме, он тоже должен его защитить, хоть словом правды, чего бы ему это ни стоило. Понимая, что, скорее всего, за правду и честь пойдёт на улицу, Вайлдлес рассказал о синяках на руках Тома, которые случайно видел не единожды, и синих кровоподтёках на шее. Посмотрев на друга, заговорил и Филипп: поведал о том, как во время поездки в Финляндию Оскар насильно уводил Тома из здания, ударил по лицу в машине и вытолкнул из салона на асфальт.

Пальтиэль выслушивал Вайлдлеса хмуро, не перебивал. Пусть он искал подтверждений недостойного поведения Оскара, но слушать их тяжело. Всё-таки это его сын, сын, за которого так стыдно, сильнее, чем когда-либо. Потому что ни одна его вопиющая выходка не сравнится с систематическим насилием над слабым, над тем, за кого должен нести ответственность, кто не может себя защитить. Может быть, Пальтиэль старомоден, может быть, его позиция унизительна, но он считал, что мужчина в браке обязан беречь свою женщину, он отвечает за неё – за него, если применительно к Оскару и Тому. А Оскар не справился со своей миссией и поступал наоборот.

Как он мог? Пальтиэль не находил ответа на свой вопрос, не мог объяснить, что сделал настолько не так, чтобы Оскар поступал подобным образом. Какой позор.

Кто более всего осведомлён о том, что происходит в доме? Верно – прислуга, они видят всё и всегда, но хорошие работники изображают слепоту и глухоту. Пальтиэль морально готовился к встрече с домработницей Оскара, и когда молодая женщина зашла в комнату, был крайне серьёзен.

Жазель смотрела в пол. Молчала. Она держалась за место в доме Оскара и боялась его, она в принципе являлась девушкой тихой и шуганной, совсем не из тех, что бьют себя в грудь кулаком. От неё трёх слов добиться не удалось, только «Всё хорошо», «Ничего не видела». Видя, что девушка явно что-то знает, Эдвин взял её на себя и отвёл в отдельную комнату.

Тет-а-тет, под воздействием неизвестных методов убеждения Жазель раскололась. Рассказала обо всём, что слышала и видела на протяжении семи месяцев. О страшных скандалах с криками и битьём посуды; о проклятьях в адрес Тома; о драках, которые уместнее назвать избиениями; о том, как застала Оскара душащим Тома, а Том, хрипя, сказал, что они играют; о том, как отстирывала простыни от крови после изнасилования; о выстреле – не знала, кто в кого стрелял, только слышала. И расплакалась, закончив рассказ, потому что так страшно, чем стукачество для неё обернётся.

Эдвин заверил Жазель, что всё будет хорошо, Оскар не узнает о том, что она сказала и что была здесь. Велел прислуге приготовить ей успокоительный чай и отправил с ними, перед тем наказав держать рот на замке. Вернувшись к Пальтиэлю, Эдвин отослал своих приближенных и слово в слово пересказал другу, что поведала домработница. Шулейман-старший мрачнел с каждым его словом, а на словах об окровавленной простыне закрыл ладонью лицо, потёр устало, чувствуя напряжение в висках.

- За что мне это? – глухо спросил Пальтиэль из-за руки. Опустил её, посмотрел на друга. – Эдвин, ты всегда был рядом, скажи, в чём я так ошибся?

- Ты знаешь моё мнение, оно не изменилось.

Пальтиэль вздохнул и отвернул голову в сторону, поджимая губы.

- Большую часть его жизни ты общался с Оскаром ближе и лучше, чем я, - произнёс Пальтиэль. – Скажи, я чего-то не замечал или не было предпосылок? – он внимательно взглянул на друга.

- Оскар тот ещё самодур, но злым и агрессивным он не был никогда.

- Значит, мы оба слепы, или это ответная реакция на доброту.

- Не спеши клеймить Оскара главным злодеем.

- Мне кажется, или ты снова на стороне Оскара?

- Я на стороне справедливости, - спокойно отвечал Эдвин. – Если Оскар виноват, он за это ответит.

- Если? – с удивлением и наездом переспросил Шулейман-старший, вперив взгляд в невозмутимое лицо друга. – Том весь в синяках и не только, я сам видел. Он всё рассказал и его слова подтвердил не один человек.

Эдвин промолчал о том, что изувечить себя можно самостоятельно, был бы мотив. Со словами охранника и домработницы, подтвердившими, что неоднократные эпизоды насилия имели место быть, дело обстояло сложнее. Чтобы они дали ложные показания, они должны были сговориться с Томом. А для сговора, опять же, необходим – мотив. Наиболее очевидный мотив – деньги. Но, по словам Пальтиэля, Том хочет аннулировать щедрый брачный контракт и уйти ни с чем. Пазл не складывался, не хватало самого главного – цели, ради которой Том оговаривает Оскара и добивается развода. Все улики указывают на то, что Оскар сделал то, что ему пока что не лично вменяют в вину. Но всё-таки Эдвину в этой истории что-то не нравилось. Что-то в ней не так...

- Я поговорю с Томом, - сказал Эдвин, поднявшись с кресла.

- Зачем?

- Затем, что он пострадавшая сторона.

- Эдвин, - Пальтиэль остановил друга, взяв за руку под локтем, и тоже встал. – Не надо допрашивать Тома. Он и так настрадался, не хватало ещё добивать его твоими беседами.

- Пальтиэль, - Эдвин взял его за плечо, заглядывая в глаза. - Я только поговорю с Томом. Как ты правильно сказал – он настрадался. Он жертва. А иногда жертвам остро требуется психологическая помощь, когда они показывают, что в порядке.

Шулейман-старший к его словам отнёсся скептически:

- Давно ли ты стал психологом?

- С моей работой у меня не было другого выбора.

- Эдвин, - окликнул Пальтиэль друга, когда тот направился к двери. – Если ты обидишь Тома, я тебя уволю.

Эдвин обернулся у порога:

- Не уволишь, я на пенсии.

- Эдвин, я серьёзно, - сделал шаг вперёд Пальтиэль. – Не наседай на Тома.

- Ты знаешь, что склонен преувеличивать? Не беспокойся, я только поговорю с Томом, уточню детали.

Эдвин думал, что пусть Пальтиэль обидится на него, пусть ненавидит и оборвёт многолетнюю дружбу, но он не будет сидеть в стороне. Не может. Он до сих пор не мог простить себе, что когда-то не проявил твёрдость и не защитил друга, а после маленького Оскара. Прошлого не исправить, но настоящее и будущее в его руках. Если Том лживая тварь, он обязан вывести его на чистую воду.

Вот только – каков мотив? Что движет Томом, если ему не нужны деньги и прочее? Или Эдвин чего-то не знает?

Джерри видел Эдвина лишь издали, мельком (а Эдвин его нет) и сразу понял, что его надо опасаться. С учётом того, что он устроил Тому, контакт с этим человеком не сулит ничего хорошего. Эдвин тот же Ян Бакюлар, но более крутая версия. Хреново. Надо не оставаться с ним наедине, а лучше вовсе не попадаться на глаза. Тех, кто умны, профессионально разбираются в людях, заранее относятся к нему с предубеждением и желают раскрыть, Джерри обоснованно боялся и предпочитал избегать, прошлое его отлично научило, чем столкновения с подобными индивидуумами чреваты. Раскрытие будет тотальной катастрофой. А Эдвин пусть и не психиатр и вовсе не доктор, но представляет большую угрозу: как в том, что может понять – кто перед ним, так и в том, что может раскрыть план.

- Где я могу найти Тома? – поинтересовался Эдвин у горничной.

- Полагаю, он в своей комнате. Первая гостевая, - подсказала та.

Поблагодарив служанку, Эдвин прошёл к двери в указанную спальню. Помедлил, прислушиваясь, но никаких звуков из-за двери не услышал и постучал.

- Войдите.

Переступив порог комнаты, Эдвин притворил за собой дверь и обратился к парню, сидящему в кресле у окна:

- Здравствуй, Том.

- Здравствуйте, - ответил Джерри с некоторым напряжением, кое обосновывало то, что в не таком уж далёком прошлом Эдвин пытался вывезти Тома неизвестно куда, застрелить и тихо закопать.

- Ты не возражаешь против небольшого разговора? – обманчиво дружелюбно спросил мужчина, хищником подбираясь ближе.

Джерри подавил желание выпустить когти в подлокотники кресла [впиться ногтями в обивку]. Сказал:

- Не против. Но только если недолго. Скоро обед, а я голоден.

- Я рад, что тебе не отказывает аппетит. Его отсутствие – плохой знак.

Джерри поёжился, свёл брови:

- На что вы намекаете?

- Разве я на что-то намекаю? На что же?

- Вам лучше знать.

Овечка не проста...

- Я могу сесть? – спросил Эдвин и, получив разрешающий кивок, присел на край кровати, поближе к предмету своего интереса. – Том, я понимаю твоё настороженное ко мне отношение, оно обосновано, но не бойся меня. Я пришёл к тебе как друг.

- Эдвин, я всё понимаю, - вздохнул Джерри, взглянул на мужчину. – Вы беспокоитесь за Пальтиэля и за Оскара, но я уже сказал, что мне ничего не нужно. Не тратьте время, пытаясь разгадать «мой коварный план».

- Почему ты считаешь, что я пытаюсь это сделать?

- Потому что однажды вы хотели меня убить, чтобы защитить Оскара. Не думаю, что с тех пор вы прониклись ко мне симпатией. При моей ситуации логично думать, что я добиваюсь выгоды, но повторю – мне ничего не нужно, даже того, что Оскар хотел мне отдать. Чего ещё я могу добиваться?

- Почему ты не хочешь, чтобы брачный контракт вступал в действие?

- Потому что я не хотел его, но Оскар меня не послушал. Понимаю, что он хотел как лучше, заботился обо мне, но лучше мне не будет. По сравнению с Оскаром я нищий, но по факту нет и я не инвалид. У меня есть деньги, и я в состоянии сам себя обеспечивать.

- Ты говоришь о сбережениях с модельной карьеры, я так понимаю?

- Эдвин, зачем вы меня допрашиваете? Что вы пытаетесь доказать? – с пронзительными нотками произнёс Джерри.

- Я лишь пытаюсь тебя понять. Твой поступок весьма странен.

- Для меня он нормален. Может быть, если бы мы расходились полюбовно, я бы принял всё, что Оскар хотел мне дать, но я поступаю некрасиво, прося помощи за его спиной, и не могу потом спокойно жить на его деньги, деньги Пальтиэля.

- Совесть мучит?

Джерри встал, сплёл руки на груди, спрятав ладони подмышками.

- Прошу вас, уйдите, - сказал он нежеланному посетителю.

- Чем я обидел тебя, Том? – поинтересовался в ответ Эдвин.

- Вы ничем меня не обидели, но заставляете меня чувствовать себя неуютно, - поёжившись, говорил Джерри. – Вы выставляете меня виноватым в чём-то. Я сам испытываю вину за то, что не справился, и не хочу чувствовать себя хуже. И, простите, но я вас боюсь, - заявил, посмотрев в лицо собеседника, - откуда мне знать, что вы не достанете пистолет?

Эдвин встал и подошёл к Джерри ближе положенного, намеренно нарушая личные границы, что есть простейший, но действенный способ выведения из равновесия и психологического подавления человека. Плюс проверка – жертва физического насилия не потерпит посягательств на личное пространство иначе, чем любой другой человек. Понимая, что происходит (по крайней мере, очень хотел думать, что понимает противника верно), Джерри отступил, обнял себя за плечи, показывая, что ему неуютно и неприятно.

- Пистолет я не достану, - сказал Эдвин и продемонстрировал пустые ладони. – Я безоружен.

Джерри обвёл его хмурым взглядом, задержав взор на ремне, прикрытом полами расстегнутого пиджака, где обычно крепится кобура.

- Пожалуйста, уйдите, - повторил он.

Мужчина проигнорировал просьбу и вдруг спросил:

- Почему ты сменил цвет волос?

- Что, простите?

- Почему ты перекрасился в блондина? – повторил Эдвин, изучая парня внимательным взглядом. – Мне казалось, ты не из тех, кто увлекается подобным.

- Я несколько лет работал моделью, красил волосы и лицо, наращивал ресницы и носил женскую одежду, так что я как раз из тех.

- Насколько мне известно, моделью работал не ты.

А Эдвин хорош... Но и Джерри давно уже не мальчик.

- А, вы об этом... - произнёс Джерри, делая вид, что ему не очень приятно от того, что его ткнули носом в болезное прошлое, но он старается относиться к нему разумно. – Альтер-личность – это всегда часть основной личности, поэтому моделью был всё-таки я.

- Вернёшься в модный мир после развода?

- Только если в качестве фотографа.

В дверь постучали, и, получив разрешение войти, горничная сообщила, что обед подан.

- Габриэлла, скажите, чтобы накрыли на троих, - сказал служанке Эдвин. – Я буду обедать с Пальтиэлем и Томом.

«Хочешь, чтобы я подавился под твоим взглядом? – думал Джерри. – О нет, это слишком просто. Хочешь поставить меня в неудобное положение перед Пальтиэлем, чтобы он потерял мне веру».

Но Эдвин ничего подобного не замышлял. Понимал, что Пальтиэль не позволит ему «мучить парня». Ничего он не выяснил и по той причине, что мотива у Тома действительно не было, решил больше не пытать его, но наблюдать. И если заметит что-то подозрительное, тогда действовать.

Обед прошёл напряжённо и молчаливо. Джерри ждал подвоха от Эдвина. Пальтиэль тоже ждал от него подвоха и бросал на друга суровые проверочные взгляды. Отказавшись от десерта и чая, Джерри поблагодарил за обед и откланялся.

- Почему на Томе лица нет? – требовательно спросил Пальтиэль, когда они с другом остались одни. – Что ты ему наговорил?

- Пальтиэль, - вздохнул Эдвин, - я ничего ему не сделал, мы только поговорили.

- Я просил тебя не лезть к парню? Прошу ещё раз – не трогай его. Я не хочу, чтобы вдобавок к тому, что натворил Оскар, Том чувствовал себя некомфортно здесь и сбежал из страха перед твоими обвинениями.

- Я ни в чём не обвинял и не обвиняю Тома. Мы поговорили, и я не увидел никаких причин подозревать его в чём-то дурном, - озвучил Эдвин ложь во благо, чтобы друг не переживал, что ему категорически вредно, а он мог оставаться в доме и присматриваться к «бедной овечке». – Если для тебя это настолько важно, я больше не заговорю с Томом, буду ограничиваться фразами «привет» и «доброе утро».

- Для меня это важно, - кивнул Шулейман-старший. – Я желаю Тому добра и очень хочу, чтобы хотя бы о ком-то из нашей семьи у него осталось положительное впечатление.

Джерри подозревал, что так просто Эдвин с него не слезет, но он прекрасно умел себя контролировать и с этого утра на всякий случай даже в спальне не расслаблялся, кроме того, что курил, сократив количество сигарет до пяти и перенеся их на вечер после ужина. Тоже на всякий случай, чтобы кто-нибудь не заметил и не обмолвился потом Шулейману, который Оскар, что Том, оказывается, курит. Шансы подловить его стремились к нулю.

Том сказал, что встретится с Марселем и переночует у него, но Оскар удивился, когда утром Том не вернулся домой, и к обеду, и вечером. После восьми Шулейман начал переживать и хотел позвонить, но вспомнил, что не единожды Том задерживался, изначально собираясь вернуться быстро, а потом благополучно возвращался. Если бы произошло что-то страшное или просто плохое, его об этом уже уведомили бы или злоумышленники, или охрана. Рассудив, что не надо трепыхаться и донимать Тома вопросами «Где ты и когда вернёшься?», Оскар заблокировал экран и убрал телефон в карман.

Если Том не вернётся через три дня, тогда можно будет поволноваться и позвонить. А пока – отдыхай, вспоминай, как ты там раньше жил, когда Том уходил в неизвестном или известном направлении. Легко сказать, сложно сделать, но Оскар старался. На второй день ему удалось себя занять и не бросать взгляды на телефон. Но вечером дома так тихо, и никакой телевизор и прочие электронные развлечения не спасают. Только собаки составляли ему компанию, вернее – собака, Космос в последние две недели мало попадался ему на глаза.

А на третий день зазвонил телефон. Оскар схватил его, уверенный, что звонит Том, но на экране светился папин номер.

- Привет, папа.

- Здравствуй, Оскар. Приезжай, жду тебя в гости, - без предисловий сказал Пальтиэль.

- Позже, может, заедем, а сейчас я жду возвращения Тома, - в своём стиле легко ответил Оскар, не чувствуя ни подвоха, ни нависшей над ним беды.

- Том уже здесь.

- В смысле? – удивился и не понял Шулейман. - Что он там делает?

- Приезжай, - сухо повторил Пальтиэль и отключился.

В замешательстве Оскар посмотрел на экран, на котором снова горела заставка. У него возникло немало вопросов, но прозвучали заветные слова «Том там», и Шулейман набрал нового пилота, говоря, чтобы подготовили самолёт, и попутно собирая ключи и прочие необходимые мелочи. Через час двадцать он вылетел в Париж, а оттуда на машине поехал в Нёйи-сюр-Сен, окрылённый ожиданием встречи с любимым, необходимым человеком, по которому истосковался за три дня. Том... Очень хотелось к нему, увидеть, коснуться, обнять и не только.

Как же Тома занесло в его родительский дом, что в тысяче километров от Ниццы, думал Шулейман. Сюрприз какой-то готовит? Зная неуёмную, лишенную тормозов и границ приличий фантазию Тома, ожидать от него можно чего угодно. А может быть, Том ради разнообразия поехал туда? Оскар помнил слова Джерри, что в пику смущению и мыслям, что это не для него, Том испытывает особенное удовольствие, когда они занимаются сексом в домах родственников. Предвкушая и строя коварные планы, как будет пользоваться подарком, или же, как сам устроит пикантный подарок им обоим, если окажется, что Том не ради постельных утех уехал в гости, Шулейман улыбался лобовому стеклу и гнал красотку цвета мокко к цели.

Предварительно разогнав прислугу, Пальтиэль встретил сына и без приветствий влепил ему пощёчину:

- Как ты мог?

Изумлённо выгнув брови, Оскар приложил ладонь к побитой щеке, говоря:

- Вот это радушный приём. Папа, ты явно перепутал действия, принято пожимать руку, а не бить по лицу. Может, у тебя деменция начинается? Аппаратную диагностику я провести не могу, для неё требуется, соответственно, аппаратура, но могу протестировать тебя на предмет наличия болезни, ты только скажи.

Проигнорировав тираду сына, Пальтиэль повторил:

- Оскар, как ты мог?

- Можно больше конкретики? – вопросом ответил тот. – В чём я на этот раз провинился?

- А ты не понимаешь?

- Я бы не спрашивал, если бы понимал. Ай, ладно, - махнул рукой Оскар. – Потом поговорим, объяснишь мне всё. Где Том?

- Как раз о Томе я и говорю.

- Я тебя понимаю всё меньше. Что ты о Томе говоришь?

Пальтиэль смерил сына взглядом и произнёс:

- Неужели ты вправду не понимаешь? Хорошо, я скажу – Том рассказал, как ты с ним обращался, и попросил помощи с разводом. Я ему помогу.

Оскар несколько раз моргнул, перестав ощущать реальность реальной, она уподобилась сну, посреди которого стоит столбом и не понимает, что происходит.

- Какой развод? – спросил он в искреннем недоумении. – О чём ты?

- О том, что ты поступал отвратительно с тем, кого должен был беречь. Оскар, ты никогда не был подарком, но своими поступками в отношении Тома ты разочаровал меня до глубины души. Я не думал, что ты можешь пасть настолько низко. Как ты мог избивать его и применять к нему другое насилие?

- Что?! – воскликнул Шулейман-младший, всё больше чувствуя себя случайным героем спектакля, в котором сценарий есть у всех, кроме него. – Я никогда его не бил! Что за вздор?!

В глубоком разочаровании Пальтиэль покачал головой:

- Ты даже не можешь признаться. Но Том мне всё рассказал, не пытайся сделать вид, что не виноват.

- Да что Том рассказал?! – почти закричал Оскар, всплёскивая руками. – Ты меня слышишь?!

- Слышу, - спокойно, холодно ответил отец. – И делаю выводы. Мне стыдно за тебя.

- Тебе всю жизнь за меня стыдно, - хмыкнул Оскар, - это не значит, что я бью Тома.

- Оскар, прекрати цирк, - осадил его Пальтиэль. – Я всё знаю. Три дня назад Том приехал ко мне и в слезах рассказал, что ты его избиваешь.

- Это неправда. Бред какой-то.

- Я бы хотел, чтобы это было неправдой. Но я видел синяки от того, что ты избил Тома ремнём...

Лицо Оскара вытянулось, потому что – да, было. Не Тома он бил, но сам факт. Откуда папе про это знать?

- Том рассказал мне всё, - продолжал Шулейман-старший. – Про избиения, про изнасилование, про то, что он просил у тебя развода, а ты отказал...

Да, просил, ещё в августе...

- Я не понимаю... - проговорил Оскар.

Не понимал, каким образом то, что происходило между ним и Томом, то, что он делал с Джерри, кроме отказа в разводе, дошло до папы. Том ведь потом сам отказался от идеи развода, говорил: «Я не хочу уходить». Что же происходит, что за несмешной розыгрыш? Оскар привык находиться по ту сторону приколов, там, где учиняют их и смеются. На своём месте смешно ему не было совсем, только голова кругом и отказывается разуметь, что к чему.

- Я опросил охрану и твою домработницу, они подтвердили каждое Томино слово, они видели синяки, в том числе на шее, что попросту выше моего понимания, и Жазель слишком много слышала.

- Охрана, Жазель? Том тебе рассказал? – растерянным тугодумом проговорил Оскар, не в силах осознать катастрофу, которой обернулось для него светлое стремление к самому нужному человеку.

- Да. Так стыдно за тебя мне ещё не было никогда, - сказал Пальтиэль без капли жалости к оступившемуся сыну.

- Я не верю, что Том приехал к тебе со всем этим. Всё было совсем не так, как ты говоришь.

- Оскар, прекрати. Не желаю слушать твою ложь. Твоим поступкам нет оправдания. Даже если бы он делал что-то плохое, это не дало бы тебя право избивать его и насиловать.

- Да не было этого! – вновь повысил голос Оскар. – Всё не так! Где Том? – спросил он. – Мы поговорим и всё выясним.

- Том наверху.

Оскар устремился к лестнице, но отец преградил ему путь:

- Ты к нему не пойдёшь.

- Именно это я собираюсь сделать, - отвечал Шулейман-младший.

- Нет.

- Что нет? – нахмурил брови Оскар, уперев руки в бока. – Он мой супруг, и я нихрена не понимаю, что происходит.

- Тебе к нему нельзя. Не думай, что я позволю тебе снова причинить Тому вред и заставить вернуться. Вы разводитесь.

- Как бы ни так. Том?! Том! – громогласно позвал Оскар.

Том выйдет, спустится к нему, Оскар не сомневался. Голос его эхом разлетелся по огромному холлу и дальше, врезался в закрытые толстые деревянные двери. Джерри слышал, но, конечно, не собирался спускаться. Познай боль, Шулейман, побудь в шкуре того, кого обстоятельства переезжают поездом.

- Том не выйдет, - вонзил Оскару нож в сердце отец, - и я его понимаю и поддерживаю. Ты увидишь его только на суде.

Оскар снова захлопал глазами, а между бровей залегла складка.

- Это ошибка, - сказал он, искренне веря, что так и есть.

- Да, ошибка. Твоё поведение – ошибка, - ткнул ему отец, - ваша свадьба – ошибка. Я должен был быть жестким ещё четыре года назад и не отпускать тебя после того, как ты отправил Тома в больницу. В этом моя ошибка, а расплачиваться за неё, увы, пришлось Тому.

- Четыре года назад я отправил в больницу не Тома, а его альтер.

- Не заговаривай мне зубы. Ты виноват, признай это и хотя бы сейчас поступи достойно.

- Я не могу признать неправду, - сказал Оскар, едва не скрежеща зубами, глядя на отца как на врага. – Том не мог обратиться к тебе за помощью, потому что он сам говорил, что не хочет расходиться.

- Когда он это говорил? После того, как ты ему отказал; после того, как ты измывался над ним? – смотря в глаза, метко поинтересовался Пальтиэль.

- Я не...

Договорить не получалось, потому что начал складываться пазл. Взгляд в растерянности метался. Неужели?.. Нет, не может быть! Оскар не хотел, не мог поверить, что, получив категорический отказ, Том не передумал, а затаился и лгал, ожидая момента, когда сможет вырваться из уз брака. Не мог поверить, что Том присвоил себе всё то, что происходило с Джерри, чтобы получить покровительство его, Оскара, папы и добиться развода.

- Я хочу поговорить с Томом, - твёрдо сказал Оскар и, обойдя отца, направился к лестнице.

Одного незаметного жеста охране хватило, чтобы появиться из тени и преградить путь.

- С дороги, - приказал Оскар трём охранникам, закрывшим собой путь наверх.

Но мужчины не сдвинулись с места. Все люди, что работали на Шулейманов, слушалась Оскара с самого детства, так распоряжался его отец. Но пока Шулейман-старший жив, его слово всегда будет иметь больший вес, особенно в стенах этого дома, в котором Оскар всегда будет вторым, всего лишь сыном хозяина. Охрану Пальтиэль заранее предупредил быть готовыми выйти и не пропускать Оскара наверх, и они, скрепя сердце, встали против младшего Шулеймана. Приказы не обсуждаются.

- Вы слышите плохо? – Оскар по очереди буравил мужчин взглядом. – Разойдитесь.

К нему подошёл отец:

- Оскар, всё кончено, прими это и отпусти Тома.

- Никуда я его не отпущу, - бросил Оскар. – Вы все тут разыгрываете меня? Что происходит? – он обернулся к папе и обратно к охранникам. – Пропустите.

Оскар толкнул одного охранника, но стена их трёх не двинулась.

- Не советую драться с охраной, - произнёс Пальтиэль. – Бить тебя, конечно, не будут, но скрутить могут. Я разрешил.

- Так значит – отзови приказ, - Оскар развернулся к отцу. – Мне нужно поговорить с Томом. Я не уйду, пока не увижу его, и ничто меня не остановит. Ты меня знаешь.

- Том не хочет тебя видеть, - только и сказал Шулейман-старший, одной короткой фразой сделав сыну невероятно больно, проложив трещину на его розовых очках, через которые всё в порядке и будет так.

Но Оскар боролся против правды, которую битыми стёклами вгоняли ему в тело.

- Не может быть, - сказал он.

- Может. Том боится тебя и себя тоже боится, что даст слабину. Я его полностью поддерживаю. Вам не нужно видеться и разговаривать вам не о чем.

- Это не тебе решать.

- Мне, Оскар. Если бы вы могли договориться, если бы ты пошёл не переговоры, а не говорил категорическое «нет», я бы не вмешивался. Я бы и не узнал о том, что между вами происходит. Но ты довёл Тома до полного отчаяния, и он обратился ко мне.

- Том не мог так поступить, - произнёс Оскар с виду уверенно, но в мечущихся глазах плыла растерянность, а тело обступало понимание, искало пути проникновения. – Он не мог врать мне, что всё хорошо, и за моей спиной просить у тебя помощи по разводу.

- Оскар, что ты пытаешься мне доказать? – в ответ сурово спросил Пальтиэль. – Что Том тебя оговорил? Не получится.

- Но я вправду не... - Оскар запнулся на полуслове, потёр ладонью лицо и посмотрел на отца. – Ладно, да, я бил Тома, в том числе ремнём. Но всё совсем не так, как выглядит со стороны, ты не знаешь, за что я его бил.

- У тебя хватает совести говорить, что Том сам виноват? Есть только одно обстоятельство, которое оправдало бы избиение – если бы Том на тебя напал, и ты защищался, но оно оправдывает лишь один эпизод насилия. Их было куда больше.

- Почему ты мне не веришь?

- Потому что у меня нет причин тебе верить. У Тома есть подтверждения его слов, есть свидетели, которых не он предложил, а что у тебя? Если тебе есть, что сказать, скажи.

- Я уже сказал. У меня были причины.

- Какие? – Пальтиэль пристально смотрел в глаза сына.

Оскар хмуро, подавленно молчал. Не хотел объяснять про Джерри, да и есть ли смысл объяснять? Он запутался настолько, что не мог всё это вывезти сходу. Правда очевидна – её озвучили ему, но она пыльным мешком ударила по голове и поведённая голова отчаянно, суматошно хваталась за другие варианты, в которых Том не предатель, в котором есть объяснение его поступку и есть счастливое общее будущее. Через паузу Шулейман-старший сказал:

- Что и следовало доказать.

- Дай мне поговорить с Томом, - потребовал Оскар. – Ты не можешь решать за нас.

- Я решаю только за тебя, - хладнокровно ответил ему отец.

На свидетелей их разговора уже никто не обращал внимания, и охранники старались никак не напоминать о себе.

- Развода не будет, - отрезал Оскар. – Не знаю, что ты там себе надумал, но Том сам через день передумает, и потом будет стыдиться попадаться тебе на глаза из-за своих слов. Я его знаю.

- Если Том передумает, я не буду разводить вас силой, но не думаю, что это случится. Он доведён до отчаяния и настроен серьёзно.

Слова отца воспринимались инородными. Доведён до отчаяния, настроен серьёзно, сбежал, солгав, и попросил помощи с разводом у его отца... Это всё не Том, не его Том! И всё это вообще не правда, не может быть ею, ошибка какая-то. И Оскар находил эту ошибку – Тому снова что-то стукнуло в голову, было уже ведь, а папа со свойственной ему паранойей раздул его слова. Только эта версия не объясняла того, что Том пересказал всё, что Оскар делал с Джерри, ещё и приукрасил, видимо, поскольку все столкновения с Джерри не тянули на регулярные избиения.

- Даже если зайдёт так далеко, я не дам Тому развода, - сложив руки на груди, без капли сомнений покачал головой Оскар. – Никакой суд не разведёт нас против моей воли. Ты же не можешь вечно укрывать Тома здесь, а если и будешь, это и мой дом тоже. Я останусь погостить, рано или поздно мы поговорим и всё уладим.

- Поэтому Том и обратился ко мне, что понимает, что своими силами суд ему не выиграть, а по доброй воле ты его не отпустишь. Оскар, у тебя есть два варианта: или ты без боя даёшь Тому развод, или с боем проигрываешь.

- Проигрываешь? Ты думаешь, что я могу проиграть? – произнёс Оскар с вызовом.

- Я не думаю, а знаю. Оскар, ты – всего лишь мой сын, всё, что у тебя есть, в том числе связи, достались тебе от меня, не забывай об этом. Никто не поддержит тебя против меня, поскольку своей личной мощью ты не обзавёлся, не дорос ещё.

Слова отца ощущались пощёчиной и были унизительнее её. И у Оскара зародились неприятные, тоже оглушающие сомнения. Сомнения в том, что сумеет остановить на всех порах несущуюся махину поезда, который, возможно, не хочет тормозить.

- Тебе выбирать, по какой дороге идти, но конец у них будет одинаковый, - снова заговорил Пальтиэль. – Лучше тебе уехать. Тебе сообщат, когда и куда явиться для оформления развода.

- Ты не можешь развести меня с Томом против моей воли.

- Мне и не придётся. Ты дашь ему развод, - спокойно и уверенно сказал Шулейман-старший. - Оскар, я многое тебе позволял, слишком многое, даже позволил тебе рискнуть всем, что у нас есть, но я не позволю тебе не быть человеком.

В замешательстве хмуря брови, Оскар смотрел на отца. Это какой-то розыгрыш... Розыгрыш, розыгрыш, розыгрыш.

- Ты потерял лучшее, что было в твоей жизни. Мне тебя жаль, - сказав это, Пальтиэль развернулся и пошёл прочь.

Опустив руки, Оскар смотрел вслед отцу. Ему оставалось только кричать имя Тома, звать в надежде и истовой вере, что он спустится и всё в самом деле окажется недоразумением. Не настолько отчаялся, чтобы пытаться прорваться через охрану, не понимая, что, хоть он и сильный очень, но троё обученных опытных мужчин не причинят ему вреда, но скрутят на раз. Ненавидеть охрану за то, что те стоят на его пути, Оскар не мог. Знал, что они всего лишь солдатики на доске, которыми управляет глас сверху.

Когда Шулейман-старший зашёл к нему, Джерри показательно сидел в отвернутом к окну кресле, сгорбившись, зажимая уши ладонями, чтобы не слышать голос любимого, жестоко предавшего его преданность человека. Чтобы не дрогнуть и не пойти к нему, обратно в трясину. Выстоять против собственного сердца, что готово на убой, но мозг в отчаянии ещё что-то соображает. Подойдя к несчастному парню, в желании поддержать Пальтиэль положил ладони ему на плечи, сжал чуть и увидел на его щеках дорожки немых слёз.

- Я ужасный человек, - подняв голову, всхлипнув, задушенно произнёс Джерри. – Я должен был поговорить с Оскаром, а не решать вопрос за его спиной.

- Том, ты не виноват, - сказал в ответ Пальтиэль. – Ты пытался поговорить с Оскаром, но он не шёл на диалог. У тебя не было другого выбора.

- Всё равно, - вновь всхлипнул Джерри, страдая правдоподобно на тысячу процентов. – Оскару плохо...

- Том, - Пальтиэль обошёл его и серьёзно заглянул в лицо. – Ты не уверен в своём выборе?

- Уверен, - беззвучно вздохнув, негромко ответил Джерри и снова понурил голову, заламывая пальцы. – Но я не хочу, чтобы Оскар страдал.

- Ты хороший парень, у тебя доброе сердце. Но Оскар тебя не пожалел, и ты должен оставаться твёрдым. Не истязай себя, Оскар переживёт это.

Джерри поднял мокрые блестящие глаза, посмотрел на мужчину исподлобья, с идеально разыгранным недоумением, что Пальтиэль на его стороне, страхом, что тот его оттолкнет и затаённой мольбой этого не делать.

- Ты хочешь поговорить с Оскаром? – на всякий случай уточнил Шулейман-старший.

Джерри помотал головой и затем с прерывистым выдохом закрыл ладонями лицо:

- Мне стыдно, что я так поступаю, но я боюсь, что не смогу уйти. Мои чувства ещё не прошли, и я... - окончание высказывания потонуло в боли и внутренних муках.

- Я тебя понимаю.

За полчаса криков никто не отозвался. Оскар понял, что и не отзовётся. Круто развернувшись, он покинул отцовский дом и уехал, но не далеко. Снял особняк по соседству, который уже три года не могли продать и риэлтор начинал верить, что дом проклят. На следующий день он приехал к отцовскому дому, что стоит в отдалении от прочих, но ему – не открыли. Главный из дежурящей наружной охраны ответил ему и скорбно сообщил, что впустить его они не могут, таков приказ. В растерянности Шулейман остался стоять у ворот, единственной двери, которую ему не открыли, двери в собственный дом.

Каждое утро и вечер Оскар приезжал, получал один и тот же ответ и подолгу стоял у ворот, хоть под ясным солнцем, хоть под проливным дождём, не прячась под зонтом. Отходил от забора и издали заглядывал в видимые окна второго и третьего этажа, за одним из которых скрывался Том, как принцесса в башне в чёртовой сказке. Тут и дракон имеется, много драконов, что охраняют замок и покой. Только в сказках принцесс насильно заточают, а его «принцесса» прячется добровольно. Оскар в бессилии сжимал кулаки до хруста. Пробовал бросать чем-то в окна, но не попал. Наружная охрана опускала глаза к земле, когда младший Шулейман бесился под забором. Им было неприятно видеть суровое противостояние отца и сына, которым они преданы, но встать на сторону последнего не могли. Пока Пальтиэль жив, он всегда будет главным Шулейманом, создателем империи, неважно, кто официально у власти, и никто не решится не подчиниться.

В ненастный вечер Оскар снял куртку, бросил в освещённый салон машины и сел на голую землю, прислонившись спиной к забору. Закурил, в руке укрывая сигарету от холодного ливня.

- Оскар, вы простудитесь, - через забор обратился к нему один из охранников.

- Я в курсе, - отозвался Оскар.

- Возвращайтесь в машину.

- Нет.

- Прошу вас, вы можете серьёзно заболеть.

- А мне похуй. Это будет на вашей совести.

Охрана тихо переговорила между собой, и один сходил за хозяином дома. Под зонтом, который над ним держал охранник, Пальтиэль прошествовал к забору. Перед ним открыли незаметную дверь в заборе, и мужчина обратился к сыну:

- Оскар, сколько тебе лет?

- Достаточно, чтобы не подчиняться беспрекословно родительскому слову, - не взглянув на него, ответил Оскар.

- Долго планируешь тут сидеть?

- До утра, если понадобится. Кстати, ты в курсе, что смертность при пневмонии составляет двадцать пять процентов? – Оскар повернул голову к родителю, смерил взглядом. - А если её не лечить, то вероятность летального исхода возрастает до девяноста процентов.

- Угрожаешь? – спокойно поинтересовался Пальтиэль.

- Информирую. Ты же у нас человек далёкий от медицины, вдруг не знаешь. Но ты можешь отозвать приказ не пускать меня на территорию, дать поговорить с Томом и избавить себя от угрызений совести за мою печальную участь.

Шулейман-старший помолчал несколько секунд, подумал и сказал:

- Ты прав – ты взрослый человек и сам вправе решать, как тебе поступать. Хочешь сидеть под дождём – сиди, я не буду тебя останавливать и спасать. Закрывайте дверь, - велел он охране и вновь скрылся за высоченным забором.

Сердце было не на месте из-за того, что его ребёнок, пусть уже и давно взрослый, мокнет под холодным дождём и может серьёзно заболеть. Но Пальтиэль понимал, что это гнилая манипуляция, и если он на неё поддастся, то впредь уже не сможет сохранить твёрдость и непоколебимость. Сохранять их необходимо сейчас. А Оскар слишком любит себя, чтобы оставаться ночевать на улице, рискуя не выкарабкаться из болезни или вовсе не проснуться. Он уйдёт, согреется и непременно будет лечиться, если потребуется. Нужно только подождать. Пальтиэль не обернулся, холодностью поражая охрану, которая не посмела учить его, как вести себя с сыном.

Оскар слышал удаляющиеся шаги отца, тонущие в шуме дождя. Поняв, что его гнилая манипуляция не сработала, он крепко выругался, бросил окурок в грязь и поднялся на ноги. Плюхнулся грязными джинсами на кожаное сиденье, громко хлопнув дверцей, и поехал к временному дому. В огромном элитном особняке Шулейман в одиночестве ходил как приведение. Никакую прислугу он не нанимал, превращал дом в помойку, а сам уподоблялся её обитателю, забывая бриться.

Джерри тоже жил как приведение, выходил из комнаты только в обеденный зал и обратно, телевизор ему не был нужен, как и компьютер и прочие развлечения, только книги он брал в богатой библиотеке или просил прислугу принести ему определённую литературу. Все книги в этом доме восхитительно пахли – старые издания в твёрдом переплёте с классически оформленными обложками без современной дешёвой яркости «зацепить глаз». Джерри получал эстетическое удовольствие, держа в руках этим многими нынче незаслуженно забытые произведения искусства. К нему регулярно заходил Пальтиэль, разговаривал с парнем, поддерживал, чтобы совсем не замкнулся в себе и не угодил в чёрные объятия депрессии, от которой до беды полшага. От чистого сердца был рядом. С печальной сдержанной благодарностью Джерри принимал его присутствие и участие. Джерри боялся, что Том проснётся, и постоянно прислушивался к себе. Сейчас, именно сейчас он сможет остановить запущенный механизм.

Каждый день. Оскар не запоминал, что ел на завтрак или ужин, просто закидывал в себя заказанную из ресторана еду и бросал очередную упаковку на кухне. Остановившись в ста метрах от забора, Шулейман включил дальний свет, удобнее взял руль и вдавил педаль газа, устремляя все лошадиные силы суперкара прямиком в закрытые ворота. В последний момент он затормозил, заставив охрану облиться тремя холодными потами от мысли, что младший Шулейман на полном ходу врежется в ворота. Но Оскар понимал, что преграду ему не пробить, не на обычной машине, и хотел только припугнуть и показать свои серьёзные намерения.

- В следующий раз я не остановлюсь, - открыв окно, громко сообщил Оскар.

Блеф, чистой воды блеф, поскольку не имеет смысла калечиться, а никакого другого исхода он при лобовом столкновении не добьётся. Да, может быть, папа наконец-то отступит, если он окажется в больнице, но Оскар всё равно не хотел прибегать к самовредительству, тем более что невозможно наверняка посчитать, какой урон он получит вследствие аварии. Глупо это – делать что-то с собой, чтобы тебя услышали. Его и так услышат. Обязательно.

Обязательно...

Застёгивая ремешок часов на запястье, Шулейман остановился посреди комнаты и задумался. Вдруг понял, что все его усилия не только напрасны, но и бессмысленны. Однажды он видел Тома в окне, Том мог выйти к нему поговорить хотя бы через забор или в присутствии охраны, но не вышел. Похоже, свой телефон Том выбросил, когда бежал, но он знает номер наизусть и мог позвонить, но не позвонил. Это не папа держит Тома в заложниках – Том сам не хочет его видеть, и в этом вся соль. Придётся это признать. Пора.

Ради чего он борется? Ради чего из кожи вон лезет и рвёт жилы? Ради чего не помнит, какое сегодня число? Ради того, кто обманул и не нашёл в себе смелость поговорить, сказать правду в глаза, а не подло бежать и за спиной просить помощи? Чем Оскар заслужил такой поступок? Что заставило Тома так себя повести? Всё правда: Оскар не единожды применял к Джерри насилие, Том хотел развода, и, если верить Джерри, именно Оскар, их брак, стал причиной нового раскола. Вот и простой мотив – желание быть здоровым. И пусть всё вышесказанное в глазах Оскара не оправдывало Томиной подлости, картина в его голове наконец-то прояснилась. Том хочет здоровья и свободы, для него же они так важны. Том хотел развода и прекращения всяких отношений и, похоже, не передумал, а только замолчал об этом и лгал, понимая, что развода не получит. И он нашёл способ. Вот почему в последние одиннадцать дней Том был такой живой, начал наращивать активность – знал уже, что уйдёт.

«Том может быть очень подлым», - вспомнились однажды сказанные Джерри слова, которым тогда не поверил, но сейчас увидел их смысл в новом свете.

Так ради кого он бросается на стены и смыслом жизни видит добиться разговора, после которого всё станет по-прежнему? Ради того, кто вонзил в него одновременно два ножа: в спину и в сердце. Ради того, кто без единого усилия переломал ему хребет и внешний костяк, оставив мягким и безоружным, остро нуждающимся в том, по ком бьётся вывернутое наружу сердце. Быть может, Том и не любил его никогда, просто ему было удобно. Это очень похоже на правду, если вспомнить их жизнь в качестве пары. Если не подводит память, Том сам говорил об удобстве и совершенно точно сомневался в своих чувствах. Оскару было не принципиально, чтобы Том его любил, ему хватало собственных чувств и Тома рядом, но одной его любви оказалось безнадёжно мало для счастья на десятки лет. Внезапно любовь оказалась столь важной.

Оскар выложил из кармана ключи и вернулся на второй этаж, передумав ехать на осаду крепости отцовского дома. В светлой спальне упал спиной на помятое постельное бельё.