Трое

Мне каждый раз маячил где-то вдалеке образ твой,
Забив на все, сбивая ноги, слепо шел за тобой.
Я тупой, наверно, раз решил, что наша любовь
Дороже райских грез, но, видимо,
Она не стоит даже твоих слез!

Ravanna, Ai Mori, Кома©

Суд по бракоразводному процессу состоялся за закрытыми дверями через три недели, когда календарная весна почти заступила в свои права, растворяя остатки февраля в зеркалах луж, обещая новую светлую жизнь. Новая жизнь обещала быть, без одного смертельно необходимого элемента. Лучше бы почки вырезали.

Происходящее казалось сном. Оскар ощущал себя заложником жестокого сюрриалистического сна с того момента, как папа позвонил ему с сухим требовательным приглашением в гости, и до настоящей секунды. Следующая секунда пришла, ещё одна... Они складывались в серое полотно времени, текли водой стылой, на полтора градуса холоднее температуры тела, потому тело в ней растворялось и теряло свои границы в пространстве.

Всё неправда, не про них, не с ними. Осознав всё, Шулейман всё равно не мог поверить, не мог свыкнуться с мыслью, что это конец, такой вот безрадостный прозаичный конец. Но жестокий сон, от которого никак не проснуться, оказался реальностью. Реальностью, в которой его предали все, и он всех простил бы, если бы один единственный передумал. Но жизнь – не кино. В ней только ты сам можешь выбежать на лётное поле и кричать: «Не улетай, я люблю тебя!», от других не стоит ожидать подобных жестов. Только ты сам, а чужие головы и сердца потёмки, как бы хорошо ты ни знал человека. Оскар готов был всё забыть и принять обратно, если бы Том посмотрел на него и остановил этот кошмар, сказал: «Я ошибся, передумал, я не хочу уходить». Но Том молчал.

И всё равно простил бы и принял обратно. Да, за ничтожные четыре года Оскар превратился в то жалкое существо, что готово снести что угодно и на коленях ползти следом. Тошно от себя.

На протяжении заседания Джерри не смотрел на младшего Шулеймана, вообще ни на кого не смотрел, скорбно тупил взгляд, показывая, как ему тяжело и стыдно, но он намерен дойти до конца. Сейчас он не сломается, нет, не сломается, не рассыплется. Пальтиэль периодически бросал на него тревожные взгляды, проверяя, как он, держится ли. В другие моменты напряжённо смотрел на сына, ожидая, что он что-нибудь выкинет. Эдвина на заседание не пригласили, Пальтиэль предпочёл провести развод без лучшего друга, чтобы защитить Тома от неудобных болезненных вопросов, на которые друг горазд.

А Оскар смотрел на Тома. Смотрел, смотрел, смотрел. Фоном звучали слова судьи – крашеной брюнетки лет пятидесяти, что ненавидела домашнее насилие, и если бы ей сказали больше, чем «непримиримые разногласия между сторонами», прокляла бы младшего Шулеймана и отправила исправляться если не за решётку, то на принудительные грязные работы, невзирая на то, кто он и чем ей это может грозить. Пальтиэль бы её не остановил, но не захотел выносить сор из избы, потому наказание нерадивого сына ограничивалось грядущим одиночеством с клеймом перед узким кругом посвящённых людей: «Ты сам всё разрушил». Сам. Совершил низкое преступление против чести и человечности.

Возможно, он видит Тома в последний раз. В самый последний раз. По-хорошему – видел уже, потому что это не его Том, кто-то другой, оказавший чужим и таким же предателем, как его родная мама. Они ушли одинаково, ничего не сказав. И пусть Том ещё здесь, он уже далеко, по ту сторону верности и чувств, что важнее и больше всего в тебе, что лишь ты один хранил и лелеял в себе. Оскар беспрестанно стискивал челюсти, их свело, не расцепить зубы. Если бы ему сейчас дали слово, как ожесточённое животное лязгнул бы зубами.

Ненавижу тебя, ненавижу... Люблю тебя... Ненавижу... Всё прощу, только, сука, остановись. Ненавижу тебя, ненавижу. Люблю. Ненавижу. Убил бы. Люблю тебя. Ненавижу. Не могу без тебя, не хочу. Остановись. Люблю. Ненавижу...

Оскар не помнил, когда плакал в последний раз. Наверное, года в четыре. Ни на похоронах дедушки и бабушки, ни после вероломного ухода мамы, ни потом он ни разу не проливал слёзы и не давил их, не испытывал желания расплакаться. Но сейчас Оскар ощущал что-то непонятное, незнакомое, напоминающее давно забытый процесс очищения. Гул и пульсация в висках, нарастающее, давящее бурление в груди, спёртость дыхания и невозможность дышать так часто и глубоко, как требует организм, потому что горло сдавило невидимой рукой и что-то рвётся наружу.

Подали документы на подпись. Джерри подписал и, не поднимая головы, передал их. Шулейман смотрел на расписанные печатными буквами листы как в бездну, и бездна смотрела на него в ответ, затягивала в белёсое, безжизненное, холодное. Держащие ручку пальцы пытались онеметь, саботировать момент юридического прощания. Но смысл теперь устраивать спектакль и бороться, если не за что? У Тома были три недели и полтора часа в одном помещении, чтобы передумать, но он остался при своём выборе. Что ж, похоже, это конец. Конец истории долгой, слишком романтичной и удивительной, чтобы она имела право на долгую жизнь.

Прямая линия, где он должен поставить подпись – как последний Рубикон, за которым не повернуть назад, и острое лезвие гильотины, что отхватит ему голову. Оскар расписался и небрежно пихнул документ к краю стола, поднял глаза к судье.

- Всё? – поинтересовался, сохраняя внешнюю невозмутимость, а внутри сгнивал, разваливался, кусками отслаиваясь от костей.

Мир утонул в темноте. А солнце зачем-то светит. Зачем-то они приехали разводиться в Ниццу, как издёвка – в город, где были счастливы, где вилась их долгая, обманчиво счастливая история. Ложь. С этого дня Оскар возненавидел ложь. Разбитое, разваливающееся сердце отрастало заново, каменело, ожесточалось. На его месте росло дикое мясо*.

В коридоре под дверями зала, где прошло заседание, Шулейман подошёл к Тому и задал один вопрос:

- Почему ты не поговорил со мной?

Джерри повинно, скорбно склонил голову, глаза в пол.

- Прости, я не мог иначе...

Одна фраза, которая всё объяснит для Шулеймана и не подставит, если вдруг кто-то услышит. Позволить себе проколоться сейчас Джерри не мог. Оскар смерил его взглядом и ледяным тоном сказал:

- Если тебе снова понадобится помощь, а она тебе понадобится, не обращайся ко мне. Забудь меня.

Круто развернувшись, Шулейман быстрым шагом пошёл прочь, унося с собой дыру в груди, из которой на пол капала вязкая эфемерная кровь.

Ненавижу. Нужно было бросить трубку и оставить его умирать на морозе. Нужно было не забирать его с собой, пусть бы оказался на улице и пропал. Нужно было не отдавать сердце мелкой твари с лицом ангела, что вырвала его из груди и растоптала. Что угодно, только не любовь.

Пальтиэль подошёл к парню, едва сдерживающему слёзы, тронул за плечо.

- Том, что он тебе сказал?

- Ничего. Просто... - всхлипнув, помотал головой Джерри.

Шулейман-старший предложил ему поддерживающие объятия, и Джерри прижался к нему, уткнулся лицом в плечо и разрыдался.

- У тебя всё будет хорошо, - говорил мужчина.

Джерри невразумительно промычал в ответ, что означало «Угу». Оскар рванул дверь на себя так, что едва не вырвал массивную ручку, вырываясь на уличный воздух в новом статусе разведённого человека. Брошенного и преданного, ненавидящего слово на букву «л». Почти бегом вниз по ступеням широкого каменного крыльца, к спортивной машине цвета мокко, что выделяется на фоне чёрных папиных мерсов. Она здесь не к месту, как и он в собственной семье, которой у него больше нет.

- Пойдём, я тебя отвезу, - сказал Пальтиэль успокаивающемуся парню.

- Спасибо, - согласно и благодарно кивнул Джерри.

Они приехали к дому, в котором Шулейман-старший на временный не оговоренный срок снял для Тома квартиру и куда уже доставили немногочисленные вещи на первое время, скромный список которых Джерри озвучил одному из людей Пальтиэля. Пальтиэль поднялся вместе с парнем, прошёл в квартиру.

- Ты уедешь? – спросил мужчина.

- Да, - подтвердил Джерри. – Ницца была для меня домом только из-за Оскара, но сейчас я хочу уехать. Здесь слишком много воспоминаний, и если я уеду, Оскару будет немножко сложнее меня найти. Я не хочу, чтобы он искал меня. Оскар зол на меня, и я его понимаю, но теперь я боюсь его по-настоящему и боюсь, что вернусь.

- Я прослежу, чтобы Оскар не искал тебя, по крайней мере, по нашим каналам, а собственными усилиями он не сможет тебя разыскать.

- Спасибо, - прикрыв глаза, кивнул Джерри.

Пальтиэль помолчал и сказал:

- Позволь, я куплю тебе жильё в месте, которое ты выберешь.

Джерри покачал головой:

- Пальтиэль, это слишком, не нужно.

- Том, это меньшее, что я могу для тебя сделать. Я вправду хочу о тебе позаботиться, как-то помочь устроиться. От чистого сердца.

- Я очень ценю вашу заботу и желание помочь, но я не нуждаюсь в помощи, правда. У меня есть собственные деньги и есть дело, за которое хорошо платят, я в состоянии купить или снять себе жильё. Не беспокойтесь.

- Хорошо, - согласился Шулейман-старший. – Но если тебе что-то понадобится, звони, мой номер ты знаешь, буду рад помочь. И просто так звони, если захочешь. Хоть ты больше не член нашей семьи, я по-прежнему очень хорошо к тебе отношусь, Том.

Джерри выдвинул складную ручку, поставил чемодан на колёсики.

- Спасибо вам за всё, Пальтиэль, - сказал Джерри. – Никак я не смогу вам отплатить, но я вам бесконечно обязан.

- Ты уже помог мне, - в свою очередь произнёс мужчина. – И если бы Оскар не был Оскаром, помогал бы до конца моих дней.

Пальтиэль не провожал Тома, понимал, что парню хочется побыть в одиночестве, Джерри ненавязчиво дал понять, что дальше он один. Отдав чемодан водителю, чтобы положил в багажник, Джерри сел в такси и назвал адрес – соседний город, Канны. На всякий случай решил улетать не из Ниццы, чтобы Шулейман не перехватил его в аэропорту, если вдруг ему это вздумается.

Полчаса постояв перед расписанием вылетов, Джерри выбрал рейс и приобрёл билет на девятнадцать сорок. Прошёл все необходимые процедуры и, перекусив в кафе и купив бутылочку воды, сел в зале ожидания коротать время за чтением с телефона. Жаль, не прихватил какое-нибудь произведение из библиотеки старшего Шулеймана – старые издания шикарны! Но посчитал неуместным просить подарить ему книгу, да и не подумал о таком сувенире на память, голова была занята другими мыслями.

Часы напролёт Шулейман колесил по городу. На автопилоте. Без цели, без направления, не различая мелькания пейзажей за окном. Только в семь он подъехал к дому, поднялся в квартиру, выложил из кармана ключи. Его не было дома, когда посланный отцом человек собирал вещи Тома. С виду ничего не изменилось, предметы стояли на своих местах, но огромная квартира наполнилась пустотой и тишиной, что слабыми волнами били в лицо, с боков, в спину.

Оставив телевизор молчать, Оскар сел в гостиной. К нему прибежали собаки, истосковавшиеся по обоим хозяевам. Виляли хвостами, ждали внимания, смотрели преданно, с вопросами в глазах: «Где ты был?», «А где второй?». Шулейман потрепал Лиса по голове:

- Что мне теперь с тобой делать? Хоть бы собаку свою забрал. Иуда... - сколько боли и бессильной злости в последнем слове.

Словно поняв, что что-то не так, что беда пришла в их дом, Лис прижал висячие уши и положил морду Шулейману на колено. Проскулил тихонько, исподволь заглядывая в глаза печальным и надеющимся взглядом, прося сказать, где его обожаемый хозяин и вернуть его.

- Видимо, ты нужен ему так же, как и я, - произнёс Оскар. – Пока удобно.

Поджав губы в сухую линию, он отвернул голову в сторону и смотрел в дверной проём. Казалось, что Том вот-вот зайдёт сюда, что он есть где-то в квартире. Но чувство обманчиво. Фантомное присутствие – хуже фантомных болей. Ему лучше где-то там, на свободе. Пусть катится. Лучше бы они никогда не встречались. Кто-то говорит: лучше найти любовь и потерять, чем никогда её не встретить, но Оскар думал иначе. Он бы с радостью удалил их знакомство и всё, что было после, что вытрепало нервы, вытянуло жилы, переломало и в итоге вырвало сердце.

Вальсируя, друг друга сменяли злость и безнадёжная тоска, но оба чувства были согласны с тем, что лучше бы им не знакомиться. Оскар не мог быть благодарен за то, что было, он предпочёл бы, чтобы не было ничего. Чтобы сейчас и всю жизнь не думать, что оно всего лишь было. Оскар хорошо помнил, как это было у папы и до сих пор не прошло, но угодил в тот же капкан. Проще не чувствовать и не знать, что можешь так чувствовать, что можешь быть настолько счастливым с человеком и настолько несчастным без него.

Сука. Тварь. Лицо ангела, а душа... А нет там души.

Нет, всё куда прозаичнее. Том способен любить, каждый способен, но Оскар оказался недостоин его любви. Пусть найдёт лучше. Всего хорошего он Тому не желал.

- Добрый вечер, Оскар, - с искренней улыбкой поздоровалась Жазель.

Не удостоив её взглядом, не ответив на приветствие, Шулейман холодно сказал:

- Ты уволена.

Улыбка на лице домработницы растаяла, сменившись полной растерянностью, а круглые глаза округлились ещё больше.

- Простите? За что?

- За предательство и стукачество. Такие люди мне не нужны.

- Месье, прошу вас! – Жазель едва не упала на колени перед господином, у неё задрожал голос, затряслись руки. – Я не хотела ничего говорить, но у меня не было другого выбора!

- Избавь меня от своих жалких оправданий, - поморщившись, жестом остановил её Шулейман. – Они тебя не спасут.

- Но!..

Оскар не дал девушке сказать:

- Когда я брал тебя на работу, то озвучил два главных требования к прислуге: не мозолить мне глаза и не проявлять внимания к моей частной жизни, - сказал он и смерил взглядом несчастную девушку. - Но я не думал, что тебе надо было отдельно объяснить, что ты должна быть не только «слепой» и «глухой», как положено хорошей прислуге, но и никому не рассказывать о том, что происходит в моём доме. И тем более не нужно додумывать от себя.

- Оскар, прошу вас...

- Нет, - жёстко и бескомпромиссно отрезал Оскар. – Положи ключи и уходи. Деньги за отработанные дни я переведу завтра.

- Оскар...

- Тебе по-другому сказать? – выгнул бровь Шулейман. – Пошла вон.

Закусив губы, Жазель сходила за сумочкой, выложила ключи от квартиры и, опустив голову, глотая слёзы, покинула место, что на протяжении восьми лет было её спасением и гарантом того, что всё будет хорошо, по крайней мере в материальном плане. Шулейман никогда её не обижал: платил щедро, без привязки к зарплате давал деньги, когда она в них остро нуждалась, отпускал с работы пораньше и давал отгулы, когда просила с поводом. И зачем она говорила? Зачем сказала слово против того, кто всегда был к ней добр? Должна была молчать, хоть пытайте. Теперь же впереди неизвестность. Сбережения у неё имелись, чтобы не бояться за своё завтра, но эти деньги она откладывала на обучение сына...

Оскар зашёл в их спальню, что когда-то была его и снова стала ею, но на самом деле едва ли когда-нибудь станет. Сейчас это наполовину пустая комната, наполовину пустая кровать. Незаметно исчезла только некоторая одежда из шкафа, Томин ноутбук и камера. Переполненную накупленными Джерри драгоценностями шкатулку, как и свою личную корону Том не взял. Там же, в шкатулке, лежали его обручальное и помолвочное кольца. Ещё одна параллель – мама тоже не забрала свои обожаемые многочисленные бриллианты, только с тем уехала, что было на ней, сняв и оставив на тумбочке обручальное кольцо.

В ящике лежали давно забытые белые часы – его подарок Тому, который сделал ещё до свадьбы и предложения. Их тоже оставил. Оскар достал их, разглядывая, помимо воли вспоминая. Взвесив часы в руке, он пошёл на кухню и бросил аксессуар за пять с половиной миллионов в урну.

Потом позвонил и заказал на завтра новую кровать с вывозом и утилизацией старой. И вообще можно ремонт сделать, а то всё одинаково да одинаково, за четырнадцать лет ничего глобально не менялось в квартире. Он же может ремонт постоянно делать, а что-то завис на одной обстановке.

Самолёт приземлился, прошла регистрация по прилёту. Лондон встретил, естественно, дождём, но он не портил настроение. Изначально Джерри думал полететь в Испанию и там обосноваться, но отказался от этой идеи, поскольку там у Тома родители и прочая многочисленная родня, там благоприятный для него климат с обилием солнца, еда, вкусное сладкое вино и чувство родины. Там Тому было бы проще. Потому Джерри избрал пунктом назначения столицу Соединённого Королевства, с которой у них ничего не связано и где нет никаких близких.

Огни витрин и вывесок, свет которых преломлялся во влажном воздухе, расходился лучами. Джерри вертел головой, разглядывая новую красоту, вдыхая воздух свободы. В Лондоне и некоторых других английских городах ему доводилось бывать в бытность модели, но времени на знакомство с городом у него не было.

Такси. Шуршание шин по мокрому асфальту, гудки со всех сторон – добро пожаловать в один из самых крупным мегаполисов Европы. Вот и они, красавцы вишнёвые двухэтажные автобусы, о которых грезилось в раздумьях, где хотел бы жить. Джерри поднялся в арендованную квартиру – трёхкомнатную, на предпоследнем этаже, угловую, с видом на один из главных проспектов города. Помыл руки, переоделся, разложил вещи. Положил на стол в спальне выключенный ноутбук и рядом лист бумаги. Поставил сумку с камерой на стул.

Тихо. Только улица шумит, с ним говорит никогда не спящий город, приветствует, приглядывается, по-деловому щурясь и прикидывая, можно ли доверять чужаку. Накинув на плечи греющую пашмину, смакуя, Джерри выкурил две сигареты, взирая сверху на город с небольшого полукруглого открытого балкона – мыса над бурлящей артерией.

Задёргивая перед сном шторы, Джерри не сомневался, что новым утром проснётся Том. Проснётся и очень удивится.

Джерри провернул аферу не десятилетия, а века. Пусть материально получил не так много – всего-то шесть с половиной миллионов в золоте вместо двух миллиардов единовременной выплаты по обновлённому брачному контракту и последующих пожизненных выплат в куда более скромном, но достаточном размере. Но он и не гнался за наживой, отнюдь нет. Цель у него иная.

Жаль, что Пальтиэль позаботился об отсутствии и неведении журналистов. Это была бы сенсация: «Шок! Оскар Шулейман избивал и насиловал супруга и измучил его настолько, что несчастный парень сбежал, отказавшись от всех богатств, что ему полагались по брачному контракту! Младший Шулейман монстр с вспышками агрессии!». Но целью Джерри было не опорочить нелюбимого дока, а проучить другого.

Надев пижаму и купленную месяц назад синюю атласную маску для сна, Джерри устроился в мягкой постели и погасил прикроватную лампу.

* Дикое мясо – это очаговое разрастание соединительной ткани, которое содержит большое количество вновь образованных кровеносных сосудов. Образуется дикое мясо в ответ на воспаление.

Конец.

02.09.2021-10.01.2022 года.

Валя Шопорова©

Благодарю всех вас, мои обожаемые читатели, и каждого в отдельности, тебя, кто читает сейчас эти слова!

И выражаю особую благодарность Елене Т., Ольге, Галине М., Яне К., Ирине М. Среди самых-самых, тех, кому я благодарна, кто тоже приложил руку к созданию книги, потому что давали мне силы и возможность обсудить сюжет с вовлечёнными классными людьми, хочу отдельно выделить Лену С. – твоя активность это космос!