Артур Великолепный

Себастьян вздрогнул от ледяной воды, плеснувшей в лицо. Он резко сел на жёсткой соломенной подстилке, хватая ртом воздух и отплёвываясь. Капли стекали по выбритой голове, по светлой щетине на щеках, за ворот грубой шерстяной туники.

- Подъём, - произнёс Мортэн, отступая на шаг и опуская пустое ведро.

Принц поднял на него глаза. Мортэн был низким, жирным, с уродливым багровым пятном у левой щеки. Он всегда старался сохранить невозмутимость, но Себастьян слишком хорошо изучил его лицо: в уголках губ пряталась довольная ухмылка. Каждое утро одно и то же - этот мерзкий человечишка наслаждался своей маленькой властью.

Себастьян запомнил его имя. Как запомнил и имя Ларга - кучерявого, большеносого, с кривыми зубами, который иногда сменял Мортэна в этом «благородном» деле. Они оба ненавидели принца, но старательно это скрывали.

Но был и третий.

- Завтрак ждать не будет, - раздался грубый голос. - Шевелись, ублюдок.

Рэм стоял в проходе, уперев руки в бока. Высокий, жилистый, с перебитым носом и холодными глазами. Он не прятал свою неприязнь. Ему это было не нужно - он был любимчиком сержанта и знал, что принцу некому жаловаться.

Себастьян медленно поднялся, стряхивая с туники солому. Он не удостоил Рэма даже взглядом.

- Садись рядом, ублюдок, - бросил Рэм, когда принц направился к дальнему концу стола.

Себастьян замер и медленно обернулся.

- Ты мне?

- А ты видишь тут других ублюдков? - Рэм осклабился. - Садись. Поговорим.

Мортэн и Ларг переглянулись. В их глазах читалось предвкушение. Себастьян опустился на лавку напротив Рэма. Тот пододвинул к нему миску с жидкой кашей.

- Ешь. А то ещё подохнешь раньше времени. - Рэм наклонился ближе и понизил голос. - Так когда ты собираешься расплачиваться? Мы устроили маскарад твоему брату-бастарду. Помнится, ты нам что-то обещал.

- Когда отец вернёт меня в столицу...

- И ты покинешь нас, и забудешь нас, - перебил Ларг, усаживаясь рядом.

- А нам нельзя забывать, - добавил он, заглядывая Себастьяну в лицо. - Правда, Себастьян?

- Он не Себастьян, а Себас, - поправил Мортэн, растягивая имя, как грязную тряпку. - Он не любит своё имя. Правда, Себас?

Себастьян медленно поднял ложку. Пальцы сжали деревянную рукоять с такой силой, что побелели костяшки. Лицо его оставалось бесстрастным, но внутри всё кипело. Было время, когда одним словом он мог приказать повесить этих ублюдков. Было время - прекрасное время, - когда он не знал их имён, не видел их лиц, не чувствовал запаха их немытых тел. Теперь же их имена звучали в его голове, как проклятие: Мортэн, Ларг, Рэм. Три имени. Три будущих трупа.

- Мы рисковали многим, чтобы напоить твоего брата, - произнёс Рэм. Его тяжёлая ладонь опустилась Себастьяну на голову и замерла там, как камень. - А ты взамен даришь нам молчание и обещание, что когда-то король тебя признает. Когда-то, Себас. Когда-то.

Принц не шелохнулся. Рука Рэма лежала на его выбритой голове, и он чувствовал каждый палец - грубый, мозолистый, унизительный. Это прикосновение было хуже удара. Удар можно отразить. Прикосновение - нет.

- Я помню, что обещал, - произнёс он наконец. Голос его звучал ровно, почти лениво. - А вы помните, что я - Прайр? Война длинная. И всё может измениться.

Рэм убрал руку. Что-то в голосе принца заставило его насторожиться - не угроза, не крик, а спокойная, почти скучающая уверенность.

- Ладно, - сказал он, поднимаясь. - Поговорим, когда ты вернёшь себе своё имя. А пока - ешь кашу, Себас.

Он вышел, и его шаги тяжело простучали по деревянному полу. Мортэн и Ларг переглянулись и, не сказав ни слова, последовали за ним. В казарме снова стало тихо.

Себастьян продолжал есть. Каша была безвкусной и холодной, но он не замечал этого. Его мысли были далеко - там, где в грязной яме лежал бастард, опозоренный и сломленный. Это была маленькая победа. Но недостаточная.

Он хотел большего. Он хотел увидеть страх в глазах Артура. Хотел услышать, как тот молит о пощаде. Хотел, чтобы отец наконец признал: да, Себастьян - его законный сын, его наследник, его гордость.

Себастьян доел кашу, поставил миску на стол и поднялся. Утренний холод ударил в лицо когда он оказался на улице, но после ледяной воды он почти не чувствовался. Лагерь уже проснулся: горели костры, ржали лошади, перекликались дозорные. Себастьян шагал через этот хаос, прямой, как клинок, и солдаты расступались перед ним - кто по привычке, кто с усмешкой, кто с откровенным презрением.

Он не смотрел на них. Он шёл к королевскому шатру.

Огромный белый шатёр возвышался в центре лагеря, окружённый двойным кольцом стражи. Себастьян остановился у входа. Стражник - молодой, с жидкими усиками - скользнул по нему равнодушным взглядом и исчез за пологом.

Ждать пришлось недолго. Полог отдёрнулся, и из шатра вышел не стражник, не Ульфрин, не король.

Вышел Джеймс.

Кронпринц был в простом стёганом кафтане, без доспехов, но с мечом на поясе. Чёрные волосы, доставшиеся от матери, были собраны в короткий хвост. Тяжёлый взгляд скользнул по лицу младшего брата - и остановился. В этом взгляде читалось узнавание, но не тепло. Скорее - холодная, оценивающая пауза.

Себастьян замер. Они не виделись с того самого дня, когда Джеймс прибыл в лагерь с вестью о мятеже. Тогда Себастьян не удосужился даже подойти к нему. Гордость не позволила. Или стыд.

- Себастьян, - произнёс Джеймс. Не «Себас». Не «брат». Просто имя, ровное, без эмоций.

Себастьян стоял, чувствуя, как утренний ветер холодит выбритую голову. Вокруг продолжалась лагерная жизнь. Солдаты, завидев наследника, вытягивались и кланялись.

- Я пришёл к Его Высочеству.

- Ему сейчас не до тебя. Он с генералом Силордом.

Зубы Себастьяна сжались. Он почувствовал, как желваки заходили на скулах, и заставил себя разжать челюсти.

- Долго они там?

- Долго.

- Но отец всё равно не хочет видеть меня.

- Я хочу....

- Больше нет никаких «я хочу», - перебил кронпринц. - Будет так, как решит король.

- Мы с тобой оба знаем, что мне здесь не место.

Джеймс посмотрел на него долгим взглядом.

- Тебе не место, - согласился он. - Но ты здесь. И это не я решил.

- Ты забываешь, что мы с тобой братья, Джеймс.

Джеймс ничего не ответил, просто уходил, прямой, и ни разу не обернулся. Солдаты расступались перед ним, кланялись, а Себастьян остался стоять у королевского шатра чувствуя, как ветер холодит выбритую голову, и смотрел вслед брату.

Он был зол. Не просто раздражён - взбешён до дрожи в пальцах. Но выплеснуть этот гнев было некуда. В лагере он потерял способ это делать.

Там, во дворце, всё было иначе. Когда злость становилась невыносимой, он знал, куда идти: в свои покои, где ждали кувшин вина и сговорчивые женщины. Они не задавали вопросов. Они не смотрели на него с презрением. Они делали то, что им говорили, и этого было достаточно, чтобы гнев утихал, сменяясь пьяной, ленивой дремотой.

Теперь у него не было ничего. Ни покоев, ни вина, ни женщин. Только грубая туника, холодная каша и три имени, которые он повторял, как молитву: Мортэн, Ларг, Рэм. Три будущих трупа.

И Артур.

Принц вспомнил бастарда, гниющего в яме, - никому не нужного, забытого даже теми, кто когда-то называл его другом. Наверное, бастард сейчас думает, что хуже уже быть не может. Себастьян покажет ему, что может. Он покажет ему, что дно - это не яма. Дно - это когда ты лежишь в собственных нечистотах, а сын короля стоит над тобой и смеётся.

Себастьян зашагал в сторону ям для наказаний. Он уже представлял себе эту встречу: как Артур поднимет голову, как в его глазах мелькнёт страх, как он попытается отползти к дальней стене, но там некуда будет отползать. Такие ощущения нравились Себастьяну - ощущение полной, безраздельной власти над тем, кто когда-то посмел поднять на него меч. Желание помочиться на ублюдка своего отца, на грех короля, на живое доказательство того, что Григори - не святой.

Он подошёл к яме.

Внутри было пусто.

Только грязная вода, подёрнутая тонкой коркой льда, да смятая солома, в которой ещё можно было угадать очертания человеческого тела. Никого. Бастард исчез - и никто не доложил ему.

Снова всё было против него.

***

Проснувшись, Артур сидел на краю широкой кровати, застеленной выцветшим, но всё ещё добротным покрывалом, и медленно жевал хлеб, который ему принесли вместе с кружкой воды. Покои, в которых его заперли, были не тюремной камерой, а комнатой, когда-то принадлежавшей кому-то из семьи Эквейсиров. На это указывали и книжная полка, забитая старыми свитками, и деревянный конь-качалка в углу, покрытый пылью.

За ним пришёл сам лорд Эквейсир и повёл его уже знакомым путём - через холодные коридоры, мимо чадящих факелов, туда, где вчера Артур уже стоял перед Джаредом.

Сегодня в зале было больше людей.

Джаред сидел за столом, расслабленно, положив руку на колени своей сестры. Джастин была всё так же молчалива, но теперь она не ушла - осталась, разглядывая Артура с тем же холодным, оценивающим любопытством.

- Артур, лорд Эквейсир, - произнёс Джаред, и его голос разнёсся под высокими сводами, - вы оба предстали перед нами, и именно от нас зависит ваша судьба.

- Я своё мнение уже сказал, - вымолвил мужчина с бледным, болезненным лицом, сидевший по левую руку от Джареда. Его левая щека то и дело дёргалась в нервном тике.

- Эдд, помолчи, братец, - с милой, почти ласковой улыбкой произнёс Джаред. Он повернулся к Артуру и указал на говорившего: - Кстати, Артур, это мой брат, Эдвард. Он также известен под прозвищем «Гнусный». Рядом - моя королева Джастин. А в том углу, с изуродованным лицом, - Борек «Язва».

Артур перевёл взгляд в угол зала. Там, на грубой деревянной скамье, сидел человек, от одного вида которого к горлу подступила тошнота. Огромная язва, багровая и влажная, расползалась по его щеке и уходила вниз, на шею, исчезая под воротом грязной туники. От него исходил сладковатый, гнилостный запах, который чувствовался даже на расстоянии. Борек «Язва» - теперь Артур понимал, откуда взялось это прозвище.

- А это молодая девица Эллара, дочь Борека, - продолжил Джаред.

Рядом с грузным, гниющим отцом стояла девушка. Она не была похожа на него ни единой чертой. У неё были большие глаза цвета осенней листвы - золотисто-карие, - и чёрные непослушные волосы, которые она заплела в неаккуратную косу, спускавшуюся на плечо. Она смотрела на Артура не с презрением, не с любопытством, а с каким-то странным, почти печальным вниманием, словно видела перед собой не пленника, а загадку, которую ей предстояло разгадать.

- Вот мы все и в сборе, - произнёс Джаред, откидываясь в кресле. - Тебе, Артур, оказана честь, какой не удостаивался ни один законный сын Григори. Мы будем решать твою судьбу. И судьбу твоего спутника, - он кивнул на Томаса.

- Я привёл вам лазутчика, - напомнил Томас. - Я мог бы уйти с ним. Мог бы выдать вас королю. Но я здесь. И моя семья до сих пор в ваших руках.

- Твоя семья, - сказал Эдвард, впервые за это время подняв глаза. - Ты будешь верен нам, пока мы держим их. Но что будет, когда они окажутся на свободе? Что помешает тебе ударить нам в спину?

- Моё слово, - ответил Томас.

- Слово предателя, - фыркнул Эдвард.

- Я не предатель, - Томас поднял на него глаза. - Я - отец. И я сделал то, что должен был сделать, чтобы спасти своих детей.

- Это очень мило с твоей стороны, - с улыбкой произнёс Джаред. - Но ты забываешь, Томас, что мы тоже дети своего отца. Мы тоже хотим справедливости. И мы тоже готовы на всё ради семьи.

Он повернулся к Артуру.

- Ты слышал, что сказал лорд Эквейсир? Он - отец. Он сделал то, что должен был сделать. А ты, Артур? Что ты должен сделать?

- Выжить, - ответил Артур.

- Выжить, - повторил Джаред, пробуя слово на вкус. - Это не цель. Это инстинкт. Крыса тоже хочет выжить. Но человек хочет большего. Чего хочешь ты?

- Ничего особенного, просто вернутся во дворец.

- Ты можешь получить имя, за верность истинному королю.

Он чувствовал на себе взгляды всех собравшихся: холодный Эдварда, гнилостный Борека, спокойный Джастин, печальный Эллары. Перед глазами стояло лицо Дайнэ, Томми, Палма. Даже Мэри он вспомнил. Согласиться с Джаредом - значит пойти против своего дома.

- Я предпочитаю остаться пленником, - сказал Артур. - Вряд ли мой король, которому я служу, хорошо оценит моё предательство.

- Твой король? - Эдвард подался вперёд, и его щека задёргалась сильнее. - Ты - бастард. Он тебя не признал. Он не дал тебе имени, не дал титула, не дал ничего. И ты всё ещё называешь его «мой король»?

- Называю, - ответил Артур. - Потому что он - король. А вы - мятежники. Разница проста.

- Разница в том, - проскрипел Борек из своего угла, - что твой король даже не знает, жив ты или мёртв. Ты здесь, а он там, за стенами, и ему плевать.

- Зато вам не плевать, - Артур повернулся к нему. - Вы собрали целый совет, чтобы решить судьбу одного бастарда.Польщён. Обычно мной интересуются только стражники, когда хотят наказать.

Эллара едва заметно улыбнулась - кажется, против воли. Джаред это заметил.

- Ты неплохо остришь для человека, который висит на волоске, - произнёс он.

- Это всё, что у меня есть, - ответил Артур. - Острый язык и упрямство. Меч отобрали, плащ промок, сапоги без шнурков. Приходится работать с тем, что осталось.

- Ты мог бы получить гораздо больше, - напомнил Джаред.

- Мог бы. Но я видел, что вы предлагаете. - Артур обвёл взглядом зал. - Эдвард Гнусный. Борек Язва. Простите, но ваши имена не вдохновляют. Когда человек называет себя «Гнусным», с ним как-то не хочется делить победу. А когда от союзника пахнет так, что кружка вина скисает за три шага, - он покосился на Борека, - это тоже не добавляет уверенности в завтрашнем дне.

Борек зарычал и приподнялся со скамьи. Язва на его шее натянулась, став багровой.

- Ты, щенок...

- Я не щенок, - перебил Артур. - Я бастард. Это разные вещи. Щенок вырастает и становится псом. А я вырасту и, возможно, стану проблемой. Для вас - проблемой. Для короля - проблемой. Для всех.

Джаред рассмеялся.

- Равные возможности, - повторил он, отсмеявшись. - Ты слышал, Эдд? Он не просто бастард Григори. Он - философ. Жаль, что твой отец этого не ценит.

- Мой отец много чего не ценит, - ответил Артур. - Но это не значит, что я готов променять его на первого встречного, который пообещает мне имя.

- Я не первый встречный, - произнёс Джаред. - Я - твой дядя. Твоя кровь. И я предлагаю тебе не просто имя. Я предлагаю тебе будущее.

- Будущее с вами? - Артур обвёл взглядом зал. - С Эдвардом, у которого лицо дёргается так, будто он спорит сам с собой и проигрывает? С Бореком, от которого за версту несёт мертвечиной? С Джастин, которая смотрит на меня так, словно я - пятно на её любимом платье? - Он повернулся к Элларе и на мгновение задержал взгляд. - С тобой, - сказал он тише, - я бы, возможно, и поговорил. Но ты - единственная, кто не пытается меня запугать или купить. А это значит, что ты здесь не решаешь ничего.

Эллара опустила глаза. Джаред перестал улыбаться.

- Ты заходишь слишком далеко, бастард, - произнёс он. - Я предлагал тебе дружбу. Не стоит превращать её во вражду.

- Я не превращаю, - ответил Артур. - Я просто не покупаюсь на обещания.

Джаред долго смотрел на него. Потом медленно кивнул - не столько Артуру, сколько собственным мыслям.

- Ты умён, - сказал он. - Умнее, чем я ожидал. И поэтому ты должен понимать: мы не можем просто так тебя отпустить.

- Я и не прошу отпустить, - ответил Артур. - Я прошу оставить меня в покое. Заприте в тех же покоях, где держали вчера. Там хотя бы камин есть.

Джаред переглянулся с Джастин. Та едва заметно кивнула.

- Хорошо, - произнёс он. - Ты останешься пленником. Но не думай, что это конец разговора. Я не отказываюсь от своих предложений так легко. - Он повернулся к Томасу. - И ты Томас, твоя семья является гарантом твоей преданности.

Стражники взяли Артура за плечо и повёл к выходу. У самых дверей Артур обернулся.

- Кстати, - сказал он, глядя на Борека, - если вы всё-таки решите меня казнить, не поручайте это ему. Умру не от меча, а от запаха. Это будет позор для обеих сторон.

Борек вскочил, но Джаред жестом остановил его.

- Уходи, бастард, - произнёс он. - Пока я не передумал.

Артур ушёл. За его спиной в зале повисла тишина - тяжёлая, густая, как воздух перед грозой.

В покоях Артур снова остался один. Он сидел на краю кровати, глядя в огонь, когда в дверь постучали - негромко, но настойчиво.

- Это я, - раздался голос Томаса. - Открой.

Артур подошёл к двери и толкнул её. Она не поддалась.

- Заперто, - сказал он.

- Знаю, - голос Томаса звучал глухо. - У меня отобрали ключи. Я не могу войти.

За дверью повисла пауза. Потом раздался глухой удар - Томас приложился кулаком к дереву.

- Это покои моего сына, - произнёс он. Голос его дрогнул. - В день, когда ему исполнилось девять, я хотел подарить их ему. Приказал слугам перенести сюда все его вещи. Игрушки. Книги. Вот этого коня. - Артур не видел его лица, но знал, что тот смотрит на дверь. - А в тот же день, в день праздника, они проникли в крепость. Захватили нас. Мою жену, моего сына, моих людей. Потом их войска вошли внутрь.

Снова тишина. Потрескивали дрова в камине.

- Я не могу зайти в комнату собственного сына, - сказал Томас. - В собственном доме.

Артур стоял по ту сторону двери, прижавшись лбом к холодному дереву.

- Девять лет, - произнёс Томас. - Я хотел подарить ему комнату. А подарил войну.

- Зачем ты делишься этим? - спросил Артур.

За дверью повисла пауза.

- Если когда-нибудь ты всё-таки предстанешь перед королём, - голос Томаса стал тише, но твёрже, - скажи ему, почему я предал его. Скажи, что я не предатель. Я - отец. И я сделал то, что должен был сделать. Пусть он решит, заслуживает ли это смерти.

Артур не ответил. За дверью послышались шаги - тяжёлые, медленные. Томас уходил. Потом шаги стихли, и в коридоре снова стало тихо.