Артур Великолепный

Мэри проснулась рано, не в своих покоях, в чужой постели. Мужчина рядом с ней громко храпел, крепко спал. И в отличие от него, её рабочий день начинался очень рано.

Она села, стараясь не скрипнуть рассохшейся рамой кровати. В каморке было темно и душно, пахло кожей, мужским потом и чем-то кислым - то ли вином, то ли застарелой грязью. Мэри поморщилась, нащупала босыми ногами холодный пол и принялась торопливо натягивать платье. Пальцы не слушались, путались в завязках. Чулки - один здесь, другой под кроватью. Чепец сбился, пришлось перевязывать.

Мужчина всхрапнул особенно громко, перевернулся на другой бок и затих. Мэри замерла, задержав дыхание. Нет, не проснулся. Она выдохнула и, подхватив башмаки в руку, на цыпочках выскользнула за дверь.

В коридоре было холодно и пусто. Серый утренний свет едва пробивался сквозь узкие окна. Мэри прижалась к стене, переводя дух, и быстро зашагала прочь от крыла стражи - туда, где её уже ждали отчёты, кладовые и нерадивые служки, которых нужно было строить с самого утра, чтобы знали своё место.

На хозяйственном дворе уже кипела жизнь. Конюхи чистили лошадей, поварята таскали воду, девки-судомойки гремели вёдрами. Мэри прошла через двор, расправив плечи и придав лицу привычное строгое выражение. Никто не должен был заметить, что ключница сегодня не в духе. Никто не должен был догадаться, где и с кем она провела эту ночь.

- Шевелитесь, ленивые твари! - рявкнула она на двух служек, замешкавшихся у входа в кладовую. - У вас что, времени много? А ну, пошевеливайтесь!

Девки шарахнулись в стороны. Мэри проводила их взглядом и вошла в кладовую.

Здесь пахло сушёными травами, воском и старой мукой. Она пробежалась глазами по полкам, отметила, что мешков с зерном осталось меньше, чем должно было, и мысленно сделала заметку: проверить записи у пекаря. Потом прошла в соседнюю каморку, где хранились свечи и масло для ламп. Пересчитала. Всё сходилось.

Следующим был обход кухни. Там уже вовсю гремели котлами, и главный повар, толстый краснолицый мужчина, встретил её недовольным ворчанием:

- Опять проверка? У меня всё в порядке, госпожа Мэри, вы же знаете.

- Знаю, - отрезала она. - Потому и проверяю, что знаю.

Она обошла кухню, заглянула в котлы, понюхала приправы, проверила, чисто ли выскоблены столы. Бернар ходил за ней по пятам, бурча под нос, но Мэри не обращала внимания. Она искала, к чему бы придраться - не из злобы, а потому что так было надо. Порядок держится на страхе, а страх - на том, что ключница видит всё.

К полудню она уже успела: разобрать спор между прачками из-за украденного куска мыла, выдать новые полотенца для гостевых покоев, отчитать конюха за грязную попону и составить список того, что нужно закупить к следующей неделе. Голова гудела, в висках стучало - сказалась бессонная ночь и выпитая накануне кружка кислого вина.

Она присела на лавку в углу хозяйственного двора, позволив себе минутную передышку. Прикрыла глаза. И тут же перед ней всплыло лицо королевы - холодное, спокойное, с чёрными, ничего не выражающими глазами. Мэри вздрогнула и открыла глаза.

- Госпожа Мэри, - перед ней стояла запыхавшаяся служанка. - Вас требуют к Её Высочеству.

Сердце ключницы ухнуло вниз. Она поднялась, одёрнула платье и, стараясь не показывать страха, направилась к Белому дворцу.

Мэри шла через переходы Белого дворца быстрым, почти бесшумным шагом. В гладких белых плитах пола отражался серый утренний свет. Она поправила чепец, одёрнула платье, стараясь унять дрожь в пальцах. Стражники у дверей проводили её равнодушными взглядами и расступились.

В покоях королевы было тепло и тихо. Пахло воском и сухими травами. Элеонора сидела в высоком кресле у окна - прямая, в тёмно-синем платье, отделанном серебром. Чёрные глаза смотрели спокойно и холодно.

Мэри, не дойдя нескольких шагов, опустилась на колени. Голова сама склонилась к груди.

- Ваше Высочество, вы хотели меня видеть. Я принесла отчёт по состоянию дел хозяйственного двора.

Королева жестом указала на столик. Мэри положила бумаги и замерла, не смея поднять взгляд.

- Как ты можешь видеть, я долго молчала по поводу тебя, - произнесла Элеонора. Голос её был тих, но каждое слово падало, как капля ледяной воды. - Но моё молчание не значит, что я ничего не вижу.

Мэри похолодела. Она вжала голову в плечи и, собрав остатки самообладания, вымолвила:

- Я не понимаю, о чём вы, моя королева.

- Ты позволила бастарду сблизиться с королём.

Мэри открыла рот, но не смогла выдавить ни звука. Она ждала чего угодно - упрёков за ночные визиты в крыло стражи, за грязные сплетни, за нерадивость, - но не этого. Не Артура. Не сейчас.

- Ваше Высочество, я... - голос её сорвался. - Я не понимаю, о каком бастарде речь...

- Ты прекрасно понимаешь, - перебила Элеонора. - Артур. Бастард моего мужа. Ты должна была держать его в узде, на хозяйственном дворе, где ему и место. А вместо этого он сначала опозорил моего сына, а потом оказался в королевском совете.

Мэри судорожно сглотнула.

- Ваше Высочество, я не позволяла... я наказывала его, я...

- Ты позволила, - холодно повторила королева. - Ты отвечала за хозяйственный двор. Ты знала каждый шаг своих подопечных. Как вышло, что бастард оказался в тот день на площади? Почему он вообще был там, а не мыл полы в храме или не чистил котлы на кухне?

Мэри молчала. В горле пересохло.

- Ты не уследила. Ты позволила ему бродить где вздумается. И когда мой сын, принц Себастьян, проезжал через двор, бастард оказался у него на пути. Ты понимаешь, что произошло дальше?

- Я... я видела только конец, Ваше Высочество, - прошептала Мэри. - Когда уже...

- Ты видела, как бастард выхватил меч у законного принца. Как он ранил его в лицо. Как оставил шрам, который Себастьян будет носить до конца жизни. - Голос Элеоноры оставался ровным, но каждое слово падало, как удар хлыста. - И ты ничего не сделала, чтобы предотвратить это. Ты даже не доложила мне сразу. Я узнала обо всём от мужа, когда он уже вынес приговор.

- Ваше Высочество, я... я пыталась вмешаться, - Мэри вжала голову в плечи. - Я ударила бастарда, я хотела наказать его на месте, но король...

- Григори не заметил бы его, а ты так же продолжала бы делать вид, что бастарда не существует. - Элеонора чуть склонила голову к плечу. - Я обратилась к тебе не с приказом, как это положено делать королеве по отношению к своим слугам, а с просьбой. Видимо, я ошиблась насчёт тебя.

Мэри похолодела. Слова королевы ударили сильнее, чем любой окрик. Не приказ. Просьба. Она, ключница, которую сама Элеонора просила, - и она не оправдала доверия.

- Ты отстраняешься от должности.

Мэри рухнула на колени. Удар о пол гулко отдался в тишине покоев.

- Прошу, моя королева! - голос её сорвался, слёзы брызнули из глаз. - Я всю жизнь прожила во дворце, была верна вам! Я служила вам с первого дня, как вы вошли в эти стены! Не выгоняйте меня, умоляю!

Она прижалась лбом к ковру, плечи её тряслись. Вся её жизнь - ключи, кладовые, отчёты, право командовать и наказывать - всё это рушилось в одно мгновение.

- Я исправлюсь, Ваше Высочество! Я буду следить за каждым его шагом, я всё исправлю! Только не отнимайте у меня двор... Мне некуда идти...

- С меня хватит. Тебе будут выплачены средства, чтобы ты могла хоть как-то прожить за долгую службу. Но на этом всё. Стража!

Мэри не помнила, как её выводили. Чьи-то руки сомкнулись на предплечьях, потянули к двери - она не сопротивлялась. В груди разрасталась пустота, холодная и глухая, как заброшенный колодец. Её мир рухнул в одно мгновение, и теперь она стояла в коридоре, прижавшись спиной к холодной стене, не в силах сделать ни шагу.

Мимо проходили служки. Косились - кто с любопытством, кто с плохо скрытым злорадством. Ещё вчера они дрожали под её взглядом, а сегодня она была никем.

Она оттолкнулась от стены и пошла, сама не зная куда. Ноги несли её знакомыми переходами - прочь от хозяйственного двора, от королевских покоев, от всего, что ещё час назад составляло её жизнь. Она не выбирала дорогу; дорога выбрала её сама и привела в единственное место, где ей ещё давали покой, - в придворный храм.

Здесь было тихо и пусто. Серый свет сочился сквозь узкие окна под сводом, и в этом свете плясали пылинки. Пахло воском, старым деревом и ладаном - запах, который Мэри знала с детства и который всегда успокаивал её, как никакая молитва. Она опустилась на скамью у дальней стены и закрыла лицо руками.

- Госпожа Мэри?

Она вздрогнула и обернулась. Отец Пантиамон стоял у алтаря - сухой, прямой, почти невесомый в своих белых одеждах. Должно быть, он был здесь всё это время, скрытый полумраком.

- Ты не в себе, - произнёс он, подходя ближе и окидывая её цепким взглядом.

- Я прошу у вас помощи, - выдохнула она.

- Чем же я могу тебе помочь?

- Королева... - голос её сорвался. - Она отстранила меня. Из-за бастарда. Из-за этого проклятого ублюдка.

Пантиамон чуть склонил голову к плечу, и по его тонким губам скользнула слабая улыбка - не весёлая, не злая, скорее усталая, как у человека, который давно перестал удивляться чужим бедам.

- Чем же я могу помочь?

- Помогите мне вернуться, - прошептала Мэри.

Архиепископ помолчал, разглядывая её заплаканное лицо.

- Как? - спросил он наконец. - Пойти к Её Высочеству и замолвить слово за бывшую ключницу? Ты же знаешь, что королева не меняет своих решений.

Мэри молчала, кусая губы.

- По вашему повелению я оставила... - начала она, но осеклась.

Пантиамон выпрямился. Взгляд его стал острее.

- Что ты оставила? - переспросил он. - Говори.

- Я оставила мальчишку в покое, - выдохнула Мэри. - После того, как вы велели не трогать его. Я не била его, не гоняла, я делала всё, как вы сказали. А теперь... - она всхлипнула, - теперь королева говорит, что я недоглядела. Что я позволила ему подняться. А я ведь только исполняла вашу волю, ваше святейшество. Если бы не вы...

- Тише, - оборвал её Пантиамон. Голос его прозвучал резко, но в глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу.

Он бросил быстрый взгляд в глубину храма - пусто. Никого.

- Ты хочешь сказать, - медленно произнёс он, - что это я виноват в том, что бастард оказался в совете?

Мэри замерла. Она не думала об этом в таком ключе - она просто пыталась объяснить, оправдаться. Но сейчас, увидев, как изменилось лицо архиепископа, она поняла, что сказала лишнее.

- Нет... я не... я не это имела в виду...

- А что ты имела в виду? - Пантиамон шагнул ближе, и в его тихом голосе зазвенела сталь. - Ты пришла ко мне за помощью, а вместо этого обвиняешь меня?

- Я не обвиняю! - Мэри вскинула руки. - Я только хотела сказать, что была верна вам.

Пантиамон отступил на шаг. Лицо его разгладилось, приняв привычное выражение благочестивой отстранённости.

- И я это ценю, - произнёс он. - Когда там, за стенами дворца, тебе не будет хватать денег на пропитание, ты можешь посещать приюты нашей церкви.

Мэри смотрела на него, не веря своим ушам. Приюты. Он предлагал ей приюты.

- Это всё? - голос её прозвучал глухо.

- А что ты ожидала? - Пантиамон развёл руками, и в этом жесте сквозила почти искренняя усталость. - Ты просишь меня о невозможном.

- Я всегда поддерживала вас, - медленно, с трудом выговаривая слова, произнесла Мэри. - Всегда была верна вам и церкви.

- Сущий в трёх ликах своих это оценит. - Архиепископ уже повернулся к алтарю, давая понять, что разговор окончен. - Не сомневайся в милосердии Небесной Матери, в достатке от Отца и в справедливости от Незрячего.

- Мне нужна ваша помощь.

- Я не всесилен. Я не способен убедить Элеонору Высокую склониться к милосердию.

- Вам придётся, - со злобой, от которой у неё самой перехватило дыхание, произнесла Мэри. - Или все узнают. О том, как вы любите детей. Чересчур любите.

Пантиамон ничего не ответил. Он медленно обвёл взглядом пустой храм, задержался на тёмных углах, где мог бы прятаться случайный свидетель, и закрыл глаза - то ли молился, то ли считал про себя, чтобы не сорваться на крик.

- Ладно, - произнёс он наконец, и голос его прозвучал глухо, как будто из-под земли. - Иди за мной.

Он повернулся и зашагал к алтарю. Мэри думала, что он хочет помолиться напоследок, но архиепископ обошёл массивный каменный престол, наклонился и нажал на неприметный выступ в стене. Часть кладки с тихим скрежетом подалась внутрь, открывая узкий проход. Пантиамон взял со стены факел и, не оборачиваясь, шагнул в темноту.

Они начали спускаться по винтовой лестнице. Ступени были стёртыми и влажными, воздух - тяжёлым, пахнущим сырым камнем и плесенью.

- Это одно из моих рабочих помещений, - заговорил Пантиамон, и его голос заметался эхом между тесных стен. - Во времена Осмара Законодателя строительство главного собора и дворцового храма шло одновременно. Служители Церкви, люди предусмотрительные, решили соединить их подземным ходом. Чтобы можно было перемещаться, не привлекая внимания. Чтобы было где хранить то, что не предназначено для посторонних глаз.

Лестница закончилась. Они оказались в небольшой комнате без окон. Стены освещали два чадящих факела. Здесь стоял письменный стол, заваленный свитками, вдоль стен теснились книжные шкафы, а в дальнем конце помещения Мэри разглядела массивные ворота из потемневшего дуба, окованные железом.

- Это туннель, который ведёт в собор, - пояснил Пантиамон, заметив её взгляд. - Но сейчас не о нём речь. Подойди сюда.

Он взял факел и поднёс его к стене слева от входа. Пламя выхватило из темноты ряд образов, написанных на досках.

- Это мои иконы, - произнёс он, и в его голосе впервые за всё время прозвучало нечто похожее на гордость. - Лики святых, которые хранят эту землю.

Он повёл факелом слева направо, и каждая икона на мгновение оживала в колеблющемся свете.

- Аддам Странник. Тот, кто принёс веру Триединства на эти земли, когда здесь ещё поклонялись Одиннадцати богам. Говорят, он обошёл весь континент босым. - Пауза. - Таррен Святой. Строитель первых храмов. Один в королевстве Стаггов, другой - в сатойирских лесах, где его и убили язычники. - Осмар Законодатель. Король, сделавший нашу веру государственной. - Он перекрестился. - А это его брат, Родерик. Первый Верховный Отец. Тот, кто отказался от трона ради служения.

Пантиамон замолчал. Факел в его руке дрогнул.

В углу стояла ещё одна икона, скрытая под плотным покрывалом. Архиепископ протянул руку и осторожно, почти благоговейно, сдёрнул ткань.

- А это - святой король Фредерик, - произнёс он тихо.

Мэри невольно отшатнулась. С иконы на неё смотрело лицо Фредерика Жестокого - обрамлённое золотым нимбом, со сложенными в благословляющем жесте пальцами. Тот самый человек, который казнил собственных сыновей, создал инквизицию и залил страну кровью. Теперь он был изображён святым.

- Я писал её сам, - продолжал Пантиамон, не отрывая взгляда от иконы. - Хотел подарить королю. Но его убил родной сын. Как жестоко, не правда ли?

Он повернулся к Мэри, и в его глазах отразилось пламя факела.

- Зачем ты меня сюда привёл? - спросила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

- Бастард, как и ты, использует этот грязный шантаж. И ты, как и он, даже не представляешь, чего мне это стоило. Жертвы, которую я принёс ради веры. А вы, - он выплюнул это слово, - вы мараете моё служение своими грязными языками, называя растлителем. Ты глупая женщина, Мэри. Я грешен, да. И я каюсь. Но не в том, в чём вы все меня обвиняете. Те дети были порождением ведьмина лона. В них жила тёмная мерзость, суть которой я пытался постичь, исследуя их бренные оболочки. Неужели ты думаешь, что я стал бы приближаться к ним ради жалких плотских утех?

Мэри смотрела на него широко раскрытыми глазами. Страх ледяной рукой сжал сердце.

- Это всё равно преступление, - прошептала она.

- Да, - согласился Пантиамон. - Я каюсь. Но вопрос в другом: стоило ли тебе напоминать мне об этом? Стоило ли мне этим угрожать? Бастарда защищает отец. Но кто защищает тебя?

- Господь, - с надеждой, в которой уже не было уверенности, произнесла Мэри.

- Я - орудие Сущего в трёх ликах своих, - вымолвил Пантиамон. - Всё, что я делаю, жертвуя своей совестью, я делал ради Господа.

Он повернулся к иконам и подошёл к столу. Мэри почувствовала, как ей стало не по себе. Сердце билось всё сильнее, а взгляд невольно метнулся к выходу. Один рывок - и она покинет это место навсегда.

- Хорошо, - ответила она, медленно отступая к двери, а потом бросилась бежать.

Верёвка захлестнула её шею прежде, чем она успела сделать и трёх шагов. Грубая пенька впилась в горло, рывок опрокинул её назад. Мэри вцепилась пальцами в удавку, пытаясь ослабить хватку, но петля затягивалась всё туже.

- Прочти свою последнюю молитву, - прошептал Пантиамон ей на ухо. Голос его был спокоен и полон ледяного торжества.

Воздуха не хватало. Перед глазами поплыли тёмные круги. И вдруг, в самый последний миг, Мэри вспомнила Серую Сару - свою пожилую наставницу, учившую её когда-то уму-разуму. Вспомнила, как её бездыханное тело выносили из маленького домика и как с почестями хоронили старую служанку. Тогда Мэри завидовала - завидуют лишь тем, кого будут помнить. Про Мэри все забудут.

И Господь её забыл.

***

Гильрад и Торвальд стояли над ямой, вглядываясь в темноту. На лицах их читалось странное выражение - не то усмешка, не то угрюмое сочувствие. Артур лежал внизу, привалившись спиной к земляной стене, и смотрел на них снизу вверх.

- Артур, - заговорил Гильрад, и голос его звучал непривычно серьёзно, - меньше всего мне хочется привлекать внимание отца. Думаешь, я бы стал устраивать пьянку?

- Может, и стал бы, - огрызнулся Артур. - Я тебя плохо знаю.

Торвальд хохотнул.

- Да брось, бастард. Ты его, впрочем, уже неплохо знаешь. Он и вправду устроил бы пьянку.

Гильрад повернулся к рыжему и одарил его тяжёлым, многообещающим взглядом - таким, от которого новобранцы втягивали головы в плечи.

- На меня твои хмурые глазки не работают, - ничуть не смутившись, отозвался Торвальд и снова глянул в яму. - Артур, а тебе и не стоит так волноваться. Выберешься. Не в первый раз.

- И не в последний, - мрачно добавил Гильрад и, присев на корточки у края ямы, спросил уже тише: - Ты хоть помнишь, что было?

Артур прикрыл глаза. Перед ним всплыли маски, кислое вино и голубые глаза Себастьяна, полные холодного торжества.

- Помню, - ответил он. - Достаточно, чтобы больше никогда не верить в праздники.

- Ну, так или иначе, ты сам виноват, - констатировал Гильрад беззлобно, но твёрдо. - Нельзя пить с теми, кого не знаешь. Первое правило лагеря. Ты его нарушил - и вот результат.

- Справедливо. - Артур кивнул. - Значит, остаются только разговоры. Что ж, у меня отличная компания: двое солдат, один из которых - тайный аристократ, а второй - рыжий. Прямо начало дурной баллады.

- Эй! - возмутился Торвальд. - Что значит «рыжий»?

- Это значит, что у тебя борода горит, - отмахнулся Артур. - Не отвлекай меня от самобичевания. Я тут, вообще-то, пытаюсь осознать всю глубину моего падения.

- И как? - с интересом спросил Гильрад.

- Пока что я на второй ступени: «торг». Торгуюсь с самим собой, чтобы не провалиться в «отчаяние». Отчаяние - это когда я начну молиться. Ты ведь не хочешь увидеть, как я молюсь?

- Не хочу, - честно признался Гильрад. - Это будет страшнее, чем твоя яма.

- Вот именно. Поэтому я пока торгуюсь. Итак, что мы имеем: должность в совете потеряна. Король, который меня едва замечал, теперь точно забудет о моём существовании. Принц Себастьян, мой дражайший брат, наслаждается моим унижением. И единственные, кто пришёл меня навестить, - это вы двое. Вопрос: мне радоваться или вешаться?

- Радоваться, - хором ответили Гильрад и Торвальд.

- Убедили, - Артур театрально вздохнул и поднялся на ноги, набросив покрывало на плечи. - Тогда давайте радоваться. У меня есть покрывало, которое пахнет лошадью. У меня есть черви - молчаливые, но благодарные слушатели. И вы.

Гильрад покачал головой:

- Ты странный, бастард. Другие бы на твоём месте ныли. А ты строишь теории заговора и подкалываешь тех, кто пришёл тебя поддержать.

- Я не строю теории заговора, - возразил Артур. - Я просто не люблю, когда меня используют. А ещё я не люблю, когда меня жалеют. И уж точно не люблю, когда кто-то решает за меня, куда мне идти и что делать.

- Ты хоть иногда отдыхаешь от самого себя? - поинтересовался Торвальд.

- Никогда, - признался Артур. - Это мой главный недостаток.

- Мы с Гильрадом будем ставки делать на твою жизнь завтра. Давай, удачи.

Они ушли. Шаги стихли. Артур остался один, закутанный в шерстяное покрывало, пахнущее лошадьми и дымом. Он снова лёг на холодную землю, заложил руки за голову и уставился в ночное небо. Полная луна освещала лагерь, и где-то далеко, за частоколом, лаяли собаки.

Ночь была холодной и долгой. Смотря на небо, он заметил тень. Человек стоял на краю ямы и молча смотрел вниз.

- Давно не виделись, бастард.

Мелодичный, почти женский голос разнёсся над ямой, и Артур, узнав его, почувствовал одновременно облегчение и раздражение.

- Кальярт, - произнёс он, не пытаясь скрыть неприязни. - Не спится?

- Как и тебе, я полагаю. - Схол чуть склонил голову к плечу. - Впрочем, у тебя было время подумать. Надеюсь, ты провёл его с пользой.

Артур ничего не ответил. Кальярт, казалось, этого и не ждал.

- Уолтер Вейн, - произнёс он, растягивая слова, будто смакуя их. - Сын лорда Иридриана. Юноша немногим младше тебя. Он назначен слугой совета. Почётная должность, которую ты, к своему несчастью, утратил.

Артур стиснул зубы, но смолчал.

- Ты хоть осознал, что потерял? - продолжал Кальярт, и в его голосе послышалась странная, почти учительская интонация. - Ты был на той самой должности, которую юный Григори занимал во времена своего деда, Артура Второго, и в начале правления своего отца. Ты понимаешь, что это значит? Ты был допущен туда, куда допускают лишь тех, в ком видят будущее.

Артуру нечего было ответить. Каждое слово било точно в цель, и Кальярт это знал.

- Король повелел отправить тебя обратно в столицу, - схол выдержал паузу. - Впрочем, это к лучшему. Теперь ты предоставлен сам себе. А это значит, что мы с тобой можем использовать твоё положение во благо нашего государства.

В яму упала верёвка. Следом, глухо звякнув о землю, приземлился нож - тот самый, что выковал для Артура Палм из железного штыря.

- Мы покидаем лагерь, - произнёс Кальярт. - Сейчас.

Артур поднял нож и провёл пальцем по знакомой рукояти.

- Куда мы идём?

- В Крепость Гарцующих Коней, - ответил схол. - В цитадель дома Эквейсиров.