ноты безумия

Коридор больницы. Глубокая ночь.
Медсёстры тихо перешёптываются у поста. Лампы в коридоре тускло мигают. Сюзанна выходит из палаты, аккуратно притворяя за собой дверь. У неё всё ещё дрожат руки, и глаза горят от подступивших слёз. Дышать тяжело — не физически, а душой.
Она достаёт телефон, несколько секунд тупо смотрит на экран, на имя в списке вызовов:
Кирилл Лирик.
Пальцы сжимаются. Она колеблется. Но потом всё же нажимает "Позвонить".
Гудки.
Один.
Второй.
На третьем — отвечает.
— Ало... Сюзанна... Ты... Это ты, да? — голос пьяный, как будто он валяется где-то на полу, — Ты... Ты прочитала? Я не думал... Ну, точнее, я думал, но не так...
— Кирилл, ты где?.. Ты в порядке?
— Я в баре. У нас тут вечер поэзии, и я прочитал всем своё признание. Твоё. Ну, не твоё, блядь. Моё тебе. Поняла? Сюзанна... Я серьёзно. Я тебя люблю. Я тебя очень, сука, люблю. Я даже... Я даже принёс цветы в палату... Но тебя там не было. Ты... у Глеба, да? Ты у него?
Сюзанна тяжело выдыхает:
— Глеб заставил меня показать ему твое сообщение. Он всё знает. Прочитал.
— Что?! — голос Кирилла сразу хрипнеет. — Ты... ты ему показала?!
— Он требовал. Я не могла... Он видел, как я растерялась. Уронила кружку...
— Блядь... — резко и зло. Несколько секунд тишины, только гул бара в его трубке. Потом он вдруг почти шёпотом: — Пиздец. Всё испортил...
— Кирилл...
— Нет. Всё. Я... — и резко сбрасывает вызов.
Сюзанна стоит, уставившись в чёрный экран. Слёзы катятся по щекам — уже беззвучно. Она просто не знает, кого жальче: Глеба, Кирилла... или себя.

Сюзанна вытирает лицо рукавом тонкой больничной кофты, втягивает нос и направляется к посту медсестры. Свет там ярче, глаза щурятся. Медсестра среднего возраста с короткой стрижкой и очками на кончике носа листает журнал. Услышав хромающие шаги, она поднимает глаза:
— Вам вообще-то уже спать пора, девочка.
— Простите, — шепчет Сюзанна, едва дыша. — А... тут... говорили, какие-то цветы передавали, не знаете, где они?
— Цветы? А, те, что белые, с красной лентой? Стоят в холле, у стойки охраны. Там ещё парень пьяный приходил, что-то невнятное бормотал. Я уж подумала, фанат какой... Хотела в палату, да не пустили. У вас, видимо, такие поклонники, что даже в реанимацию лезут, несмотря на то, что у вас парень уже есть.
Сюзанна мгновенно напрягается. Грудь сжимается — то ли от боли, то ли от стыда. Она тихо, но чётко:
— Пожалуйста, не комментируйте мою личную жизнь.
— Да-да... — фыркнула та, снова уткнувшись в журнал. — Цветы забирайте и бегом в палату. Хотя, какая уж там «бегом»...
Сюзанна уходит, слегка пошатываясь, сжав зубы от боли — позвоночник напоминает о себе на каждом шагу. Дойдя до холла, она замирает. Там, на столике, действительно стоит букет — огромный, неуклюжий, слишком пышный. Белые лилии. Лента с надписью, выведенной от руки: «Для тебя. Без адреса. Но ты поймёшь».
Сюзанна бережно берёт букет. Руки дрожат, как и сердце.
Она медленно возвращается. В палате темно. Только лампа у кровати Глеба светится в полнакала. Он, похоже, спит, или делает вид.
Она ставит букет в графин с водой — из-под капельницы. Другого нет. Садится на койку. Смотрит на спину Глеба. Хочет сказать, что всё сложно. Что она не виновата. Что не выбирала.
Но молчит. Просто ложится. Спиной к нему. И надеется — вдруг завтра всё станет чуть легче.

Солнце только начало пробиваться сквозь жалюзи. Было около шести утра. Глеб проснулся первым — из-за кашля, как обычно. Горло жгло, грудь будто в тисках, каждое дыхание отдавалось тупой болью. Он сел, сплюнул в салфетку и потянулся за водой — но взгляд резко упал на букет, стоящий на тумбочке возле Сюзанны.
Белый. С лилиями. Пышный. Показной.
Он долго смотрел. Лицо не дрогнуло, но глаза наливались холодной яростью. Он знал. Он чувствовал, от кого это. И догадки вчерашней ночи оформились в полную, чёткую картину.
Он тихо поднялся. Подошёл к графину с цветами. Его пальцы дрожали. Он схватил стеклянный сосуд и со всей дури швырнул его в пол.
Графин разлетелся. Вода растеклась по белому кафелю, обломки стекла брызнули в разные стороны. Цветы упали, раскинув лепестки, будто порванные письма. Глеб с ненавистью наступил на стебли, поднял букет, порвал его на части — руками, ногтями, зубами, если б пришлось.
Он распахнул окно, глотая пыльное утреннее московское небо, и, хрипло, но с яростью прорычал в утреннюю пустоту:
— Ну и зови его тогда! Пошёл ты нахуй вообще!
Он выкинул остатки букета в окно. Смотрел, как они падают, теряя лепестки. В груди щемило от боли, не только физической — какая-то часть его внутри надрывалась и крошилась, как те стеклянные осколки на полу.
Позади послышалось шевеление. Сюзанна приподнялась на локтях. У неё дрожали губы, но она ничего не сказала.
И Глеб... Глеб не обернулся. Просто снова сел на кровать, схватился за грудь и начал задыхаться от кашля.

Сюзанна медленно подошла к Глебу, держась рукой за стену. Каждый шаг отдавался тупой болью в спине, но она не остановилась. Внутри всё сжималось — от стыда, от чувства вины, от страха потерять его. Белый халат больничной ночи слегка свисал с плеч, и босые ноги скользили по холодному линолеуму.
Глеб сидел на кровати, отвернувшись к окну. Его плечи тяжело поднимались и опускались от кашля. Он не смотрел на неё. Не двигался. Только дышал — больно, хрипло, с надрывом.
Она подошла ближе. Очень тихо.
— Глеб… — прошептала она. — Я… Я не знаю, как это произошло. Я просто увидела это сообщение. Я растерялась. Я испугалась…
Он не ответил. Лишь чуть сильнее сжал руки в кулаки.
Сюзанна встала перед ним. Глянула ему в лицо. Он был бледен. Под глазами — фиолетовые круги, губы пересохшие. В глазах — стекло и боль.
Она дрожала.
И вдруг, не выдержав, несмотря на протест тела, рухнула перед ним на колени. Просто упала, резко, всхлипнув от боли, будто позвоночник отозвался вспышкой адской боли. Но ей было всё равно. Абсолютно.
— Я не люблю Кирилла! — выкрикнула она, глядя снизу вверх. — Не люблю!
— Я вообще не думала о нём. Я испугалась. Я просто… я только тебя люблю, понимаешь?! Только тебя. Ты для меня всё. Несмотря ни на что, несмотря на всё, что было. Я — твоя.
Глеб повернулся. Его лицо было будто выжжено яростью и измождением. Несколько секунд он молча смотрел на неё. А потом…
— Пошла ты нахуй.
Глухо. Тяжело. Словно молотом по груди.
Сюзанна зажмурилась, будто удар пришёлся по лицу. Но не пошевелилась. Он встал, с трудом, задохнувшись на первом же шаге — но не остановился.
Он вышел из палаты, в пижаме и босиком, спотыкаясь, хватаясь за стены, кашляя так, что в ушах стоял звон. Санитар заорал:
— Куда вы, блин?! Вернитесь немедленно!
— Пошёл ты нахуй! — срывающимся голосом закричал Глеб. — Дайте мне воздух, суки! Дайте дышать!
Он почти рухнул в коридоре, но к нему подбежал главврач, с холодным лицом и командным голосом.
— Успокоить! В палату его! Срочно!
Два санитара подхватили Глеба под руки, а тот, брыкаясь и дерясь, орал:
— Не трогайте меня! Пидорасы! Сдохните все! Блядь, я не могу дышать, слышите?! Ублюдки! Убейте лучше!
— Вколоть 5 миллиграмм диазепама, — резко бросил врач. — Он на грани приступа.
Шприц вошёл в руку. Через несколько мгновений тело Глеба затихло. Он ещё пытался хрипеть, пытался плеваться, матерился шёпотом, но уже не мог сопротивляться. Его аккуратно вернули в постель.
Главврач повернулся к Сюзанне. Она сидела на полу, дрожащая, с глазами, полными слёз и страха.
— Что это было? — холодно спросил врач. — Почему пациент в таком состоянии?
— Он… Он просто… ревнует, — прошептала Сюзанна. — К своему лучшему другу.
Главврач нахмурился.
— За двадцать лет моей практики я впервые вижу такое. Это… это выходит за рамки.
— Если он продолжит так, я буду вынужден перевести его в общепсихиатрическое отделение. Это уже не просто эмоции. Это — срыв.
Он развернулся и вышел.
Сюзанна осталась сидеть. Одна.
А на кровати рядом, бессильно сжав кулаки, под действием успокоительного, лежал Глеб. Он дышал уже тише. Но всё ещё — больно.