ноты безумия

Прошло уже две недели с тех пор, как Глеб оказался в реанимации. Его лицо больше не мелькало в сторис, микрофон в студии пылился, а на джазовом ковре в углу висела куртка, в которой он обычно приходил на сессии. Никто не решался её трогать.
Кирилл сидел в полутёмной студии, на экране перед ним была открыта сессия Logic Pro — пустая, как будто стерильная. Он пробовал нажимать клавиши MIDI-контроллера, набивал партию барабанов, пытался что-то выжать — но всё звучало фальшиво. Не по нотам — по настроению. Мёртво.
Он стукнул по столу кулаком.
— Да сколько можно, блядь...
Дверь открылась — зашёл Серёга Слэм. В руках — пакет с шавермой и кофе.
— Я тебе принёс. Хотя ты опять, по ходу, не ел.
Кирилл махнул рукой.
— Потом. Не до этого.
— Ты и вчера говорил "потом". Кирилл, ну кмон...
Кирилл резко повернулся.
— А ты хочешь, чтоб я сейчас альбом сделал, а? Глеб в реанимации, с ожогами и обострённой какой-то хернёй с лёгкими, Сюзанна с травмой позвоночника, всё — нахуй— горит, а мы тут сидим, будто ничего не случилось?!
Слэм вздохнул и присел на подоконник.
— Так... Ты думаешь, мне легче? Думаешь, я не думаю про них круглосуточно? Мы не можем всё остановить. Если мы заглохнем, то всё, пиши пропало. Нам нужен хоть какой-то материал, чтобы потом было куда возвращаться.
— Возвращаться? Возвращаться к чему? Глеб был ядром. Всё держалось на нём, даже если он сам этого не понимал. Песни были о нём, атмосфера — от него, даже тишина в студии пахла его нервами. А сейчас — пустота.
Серёга замолчал, но в глазах начало закипать. Он резко встал.
— Знаешь что? Если ты собираешься сдаться, то так и скажи. Но не вали всё на Глеба. Ты тоже тут не первый день, Кирилл. Да, тяжело. Но мы либо продолжаем, либо вырубаем всё к хуям. Не делай из себя мученика.
— А ты не делай вид, будто ты железный, — выплюнул Кирилл. — Тебя тоже ебет эта история с Сюзанной. С тех пор как она появилась, ты вообще не тот.
Слэм сжал кулаки. Атмосфера в студии натянулась, как струна, готовая лопнуть.
— Я тебя уважаю, но ещё одно слово — и ты сам в реанимации окажешься.
Он развернулся и вышел, захлопнув дверь так, что задребезжали мониторы.
Кирилл остался один. Он смотрел на пустой трек, на мерцающий курсор. Потом резко закрыл проект, выключил компьютер и лёг прямо на диван в углу. Никаких слов, никаких песен. Только тишина, и в ней — тревожное эхо упущенных нот.

Ночь окутала город как будто специально — туманная, влажная, с редкими машинами и редкими мыслями. Кирилл вышел из такси, шатаясь. В одной руке у него был небрежно сжатый букет белых лилий, во второй — бутылка воды, которую он так и не открыл.
Он постоял несколько секунд перед входом в больницу, поправляя воротник куртки и пытаясь совладать с дыханием. В груди всё горело не от алкоголя — от того, что он наконец решился. Или просто сорвался.
На посту в приёмном покое сидела медсестра.
— К кому? — спросила она строго, окидывая его взглядом.
— Сюзанна... Миллер... — пробормотал он. — Мне нужно... ну, на пару минут... Цветы...
Он неловко протянул букет, как будто это был пропуск.
— Пациентка уже не в палате.
Кирилл нахмурился:
— Как это?
— Перевелась... Ну, точнее, сама перекатилась. В реанимацию. К Глебу.
Сердце в груди ударило как-то обидно. Конечно. Конечно, именно туда. Именно к нему. И он даже не удивился.
— Я должен туда пройти. Срочно.
— Вы не в том состоянии, молодой человек, — отрезала медсестра. — У вас перегар на всю стойку. И вообще — реанимация — это не проходной двор. Возвращайтесь утром. Лучше — с пропуском и трезвый.
Он стоял, тяжело дыша. В какой-то момент захотелось бросить этот чёртов букет прямо под ноги и уйти. Но он не стал.
Кирилл вытащил телефон, сел на скамейку у входа и, покачиваясь, начал печатать:

Сюзанна, привет.
Я не знаю, с чего начать. Наверное, с того, что я должен был сказать тебе это ещё давно — ещё до всей этой жести, до подвала, до пожара, до больниц и ожогов. До Глеба.
Но я молчал. Потому что не знал, имею ли право.
Ты изменила всё, что я знал про людей. Сначала я думал, ты просто красивая девчонка с сильным характером, которая свалилась к нам как комета. А потом... Потом я начал замечать, как ты смотришь, как молчишь, как держишь за руку того, кто разваливается на части, и сама держишься, будто тебя это не сжигает изнутри. А я видел, что сжигает.
Мне было так хуево осознавать, что ты рядом с ним. Не потому что он плохой. А потому что он не замечает, как ты сама тонешь.
Сюзанна, я влюбился. Не в образ, не в идею. В тебя. Настоящую. Со всеми твоими страхами, со всеми твоими ночными истериками, с болью в спине, с синяками под глазами и даже с твоим острым языком. Я влюбился, и каждый раз, когда вижу, как ты смотришь на Глеба, мне хочется выть.
Я не прошу ничего. Не жду, что ты выберешь меня. Просто... мне нужно было сказать. Хоть раз. Чтобы ты знала.
Я сейчас сижу под вашей палатой, держу в руках цветы, как идиот. Хотел зайти. Но меня не пустили. И, может, это и к лучшему. Потому что я бы растерялся, начал нести чушь и просто бы смотрел на тебя, молча.
Так вот я пишу. Чтобы ты хотя бы прочитала. Может, завтра, может, через месяц.
Не говори Глебу. Он мой друг. И я его уважаю.
Но я тебя люблю.
И просто... будь счастлива. Пусть хоть с ним, если тебе с ним легче дышать.
Он перечитал сообщение, долго смотрел на экран. Потом нажал "отправить".
А потом встал, положил лилии на подоконник у окна в холле и медленно ушёл в ночь, в которой всё было не к месту. Особенно он.

Лунный свет пробивается сквозь щели жалюзи и рисует на потолке полосы. В палате тихо. Слышно только дыхание Глеба, хриплое, с едва уловимым посвистом, и лёгкое шуршание простыней, когда Сюзанна медленно садится на кровати.
Её мучает жажда — пересохшее горло щекочет, будто наждаком провели. Она тихо встаёт, немного пошатываясь от боли в спине, и берёт с прикроватной тумбочки пластиковую кружку.
Подходит к кулеру, наливает воды. Пока пьёт, машинально берёт телефон. Просто полистать. Немного расслабить мозг. Привычное движение — открыть Instagram, полистать Reels.
Уведомление.
"Кирилл Лирик: 01:43 — 1 новое сообщение"
Сначала не придаёт значения. Но палец сам нажимает.
И как только начинает читать — всё внутри обрывается.
Её лицо замирает, дыхание сбивается. Кружка с водой выскальзывает из пальцев и глухо ударяется об пол, расплескавшись на белый кафель.
— Чё за хуйня?.. — хрипло, сквозь полусон, подаёт голос Глеб. Он медленно поворачивается на бок. — Ты чё, Сюз?.. Всё норм?
Сюзанна стоит посреди палаты, как громом поражённая, со взглядом, прикованным к экрану.
— Да... да ничего... Просто уронила кружку, — пытается она отмахнуться, но голос срывается.
Глеб медленно приподнимается на локтях, хмурится.
— Не ври. У тебя лицо, будто ты призрака увидела.
Телефон покажи.
— Глеб...
— Телефон, Сюзанна. — уже с нажимом. Он поднимается, даже несмотря на кашель. — Ты же знаешь, я не люблю, когда от меня что-то прячут.
Она пятится на шаг, прижимая телефон к груди.
— Там ничего важного. Просто... глупости.
Он резко протягивает руку:
— Сюзанна. Телефон. Сейчас же.
Она сжимает его до боли. Губы дрожат. И в какой-то момент — ломается. Смотрит в его глаза. И понимает, что не может врать ему прямо в лицо. Не после всего, что было.
— Это Кирилл, — выдыхает она. — Он... Он написал мне сообщение. Большое. Очень личное.
Глеб молчит. Он будто застыл.
— Он признался. Сказал, что любит. Что был рядом. Что всё это время молчал.
— А ты? — хрипло.
— Я... Я не знаю. Я сама в шоке. Только что узнала.
— Дай прочитать.
— Глеб, — она делает шаг назад. — Я... не хочу, чтобы ты читал это сейчас. Ты только начал приходить в себя. Это может...
— Дай. Прочитать.
Она колеблется. А потом, тяжело выдохнув, передаёт ему телефон.
Глеб берёт его, откидывается на подушку и, скользя глазами по экрану, начинает читать. Лицо его не выражает ничего — ни злости, ни боли, ни удивления. Только усталость. Глубокая, прожжённая, как его лёгкие.
Когда он заканчивает, он просто протягивает ей обратно:
— Вот, значит, как.
И отворачивается к стене.
— Глеб...
— Поговорим утром, — тихо.
— Глеб, пожалуйста...
— Я устал.
И больше ни слова. Только сдавленное дыхание и предательски дрожащие плечи под больничным одеялом.