ноты безумия

Бледный свет от мониторов, тишина, нарушаемая только писком аппаратуры. Глеб, лежа на высокой реанимационной кровати, с трубкой кислорода у носа и капельницей в руке, упрямо тыкал по экрану телефона.
— Ну давай, ну давай, ну выйди ты уже, — пробормотал он, вжимая палец в экран. — Танкист 1994, сука, я тебя на шестерых вытяну.
Он хрипло засмеялся, закашлялся, сплюнул в салфетку.
В этот момент экран замигал.
Входящий звонок
+44... Великобритания
Глеб прищурился.
— Чё за хуйня... Слишком рано для налоговой, — хрипло усмехнулся он. — Ну давай, позырим.
Он поднёс телефон к уху и включил громкую связь.
— Алло! Кто там, мать вашу? — резко бросил он. — Вы с какого кладбища звонили, а? Я занят, у меня танки, между прочим, тут умирают!
— ...Приятно знать, что ты всё такой же. — Тихий, женский голос. Спокойный, с едва уловимым британским акцентом.
Глеб замер.
Молча.
— Узнал? — голос дрогнул. — Я видела новости. Глеб, что ты с собой сделал?
— ...Даша? — выдохнул он наконец, сев чуть ровнее. Капельница болезненно потянула кожу.
— Я в Лондоне, — спокойно сказала она. — Скоро приеду в Россию. И... просто хотела тебя услышать. Хотела понять, действительно ли ты стал таким, каким тебя описывают.
Ты больше не похож на себя. Ни снаружи, ни внутри.
Глеб посмотрел в потолок. Долго молчал. Внутри что-то давило, пульсировало. Всё, что было — кровь, огонь, Сюзанна, крик Дианы, боль, пластик кислородной маски, хрип.
— Ты в натуре читаешь жёлтую прессу из Лондона? — наконец выдавил он, но голос предательски сорвался. — Я думал, ты с концами...
— Я тоже. Но, похоже, мы оба не очень умеем исчезать, — тихо ответила она. — Я не прошу ничего. Просто... хотела предупредить, что скоро вернусь.
Может быть, ты будешь не против... поговорить. Без скандалов.
— Не знаю, — хрипло сказал он. — Я теперь вроде как преступник. А ещё я дышу дымом, ем капельницу и матом разговариваю со следаками. Ты уверена, что это тот человек, которого ты когда-то любила?
— Нет, — честно сказала она. — Но мне всё ещё интересно, что с ним стало.
Тишина.
— До встречи, Глеб.
Гудки.
Он долго сидел с телефоном в руке. Потом захрипел, откинулся назад и прошептал:
— Вот это я, блядь, доигрался...

В коридоре отделения было тихо, как на кладбище ночью. Лампы мерцали. Санитар, молодой парень с наушником в одном ухе, как раз отлучился за кофе.
Сюзанна, одетая в тонкий серый халат, со свежим пластырем на позвоночнике, вытянулась на больничной каталке, будто от скуки выехала покататься. Но руки дрожали от напряжения — каждый толчок от стены был рассчитан точно: от окна до косяка, от косяка до следующей двери.
— Прям как на сцене, только без оваций, — пробормотала она себе под нос.
Дверь в ВИП-палату была приоткрыта. Она ещё раз оттолкнулась — и с трудом вкаталась внутрь. Тормоз. Глеб сидел в кровати, с кислородной трубкой в носу, опираясь на подушки, глаза были закрыты.
Он приоткрыл один, почувствовав движение.
— Ну ты, блядь, Джеймс Бонд в юбке, — прохрипел он и кашлянул. — Тебя ж искать будут.
— Пусть ищут, — усмехнулась Сюзанна и приподнялась чуть, опираясь на поручень. — У тебя тут роман с танками или с бывшими?
Глеб отложил телефон. В его лице что-то дрогнуло.
— Мне Даша звонила, — тихо сказал он.
— …Та самая?
Он кивнул. Говорил медленно, сипло, будто с каждого слова сдирали кожу.
— Она была для меня всем. Мы познакомились ещё до того, как я начал писать серьёзную музыку. Я тогда вообще был говном — но она… держала меня на плаву.
Когда я поехал в Китай учиться, она не ушла. Ждала. Писала письма. Записывала мне голосовухи, которые я слушал в три ночи, когда не понимал нихуя вокруг.
Сюзанна молчала. Он не смотрел на неё, смотрел куда-то в пустоту.
— Потом я вернулся. Мы начали готовиться к свадьбе. Всё было… красиво. Нервы, семья, кольца. А потом...
За день до свадьбы я поехал в клуб — отвлечься.
И там была она. Анжела. Её лучшая подруга.
— Глеб... — прошептала Сюзанна.
— Я был в говнище. Мне тогда казалось, что я влюблён. В её голос, в то, как она смотрела, как понимала мои тексты. Мы... — он сжал кулак. — Я изменил Даше прямо в ночь перед свадьбой. А на утро... она узнала. Не от меня. От Анжелы. Та специально рассказала.
— И Даша не ушла сразу. Она ещё держалась. Молчала. Потом вычеркнула меня. Полностью.
Сюзанна сидела молча. Лицо стало немного бледнее, взгляд стеклянным.
— Я потом все свои альбомы посвятил Анжеле. Делал вид, что она была музой. А на самом деле... она просто была моей слабостью. Даша была домом, а я… я хотел пожар.
— Ты... когда-нибудь сожалел?
Он посмотрел на неё. Впервые за долгое время — по-настоящему искренне.
— Я жалею об этом каждую грёбаную ночь, Сюз. Каждый раз, когда я слышу её имя. Каждый раз, когда смотрю на себя и понимаю, что я всё разрушил. Не потому что она ушла. А потому что я ей не дал остаться.
Они оба молчали. Внутри разрывалось всё: вены, память, сожаление. Лишь писк монитора рядом напоминал, что жизнь всё ещё продолжается.
Сюзанна отвела взгляд.
— И теперь она хочет тебя увидеть?
— Да.
— И ты хочешь её увидеть?
Он не ответил. Лишь посмотрел на неё долго-долго.
Она кивнула.
— Тогда мне нужно идти.
— Нет, — сказал он вдруг.
— Что?
— Подожди немного.
Он протянул руку, взял её ладонь.
— Это ты сейчас.
Это ты со мной. Не она.
Сюзанна не вырвалась. Просто осталась. Хоть и не знала, надолго ли.

День был томный и липкий. За окном шёл дождь, больничное окно дрожало от ветра, а в палате царила почти уютная тишина — насколько уютной может быть атмосфера среди медицинского оборудования, капельниц и бледных стен.
Сюзанна сидела у окна, завернувшись в плед. У неё была кружка с компотом, который она не пила. Просто держала, чтобы согреваться. Глеб спал — измождённый, хрипящий во сне.
Когда дверь скрипнула, Сюзанна не сразу обернулась. Посчитала, что это снова Серафим или Кирилл. Но звук каблуков — уверенных, металлически звенящих по линолеуму — был чужим.
— Не спит? — раздался холодный, низкий женский голос с лёгкой ухмылкой.
Сюзанна повернулась.
У двери стояла она.
Даша.
Та самая.
Худощавая, в длинном чёрном пальто, с волосами, аккуратно уложенными в высокую причёску, с безупречно накрашенными губами и презрительным взглядом. В руках букет белых лилий. На лице — ни грамма удивления.
— Ты кто? — спросила Сюзанна резко, даже не встав с места.
— О, прости. Я думала, тут медсёстры или хотя бы охрана спросят, кто имеет право быть рядом с пациентом. — Она подошла ближе, поставила букет на тумбочку. — Я Даша. Та, кого он променял. Ну, ты, должно быть, новая муза. Или просто кто-то, кто под рукой оказался.
Сюзанна встала. Медленно, осторожно — из-за травмы позвоночника. Но стояла уверенно.
— Ага. А ты, значит, та, кого он предал?
Даша усмехнулась.
— Интересный выбор слов. Не думаю, что тебе есть дело до подробностей, но, между прочим, даже Анжела была красивее. У тебя, честно говоря, внешность как у разбитой школьницы.
Вкус у Глеба, видимо, после больницы совсем сдох.
Сюзанна подошла ближе, глаза блестели от ярости.
— Ты пришла в больницу, к человеку, которого когда-то любила, чтобы… судить меня по внешности? И назвать его выбор “ошибкой”? Ты серьёзно?
— Я пришла посмотреть, насколько он сломался, — хладнокровно ответила Даша. — И, похоже, сломался полностью.
— Да пошла ты, — процедила Сюзанна, прищурив глаза. — Мне плевать, сколько раз ты появлялась в его жизни, он не твой. И твои дешёвые попытки показать себя выше — это даже не обидно, это жалко.
Он сам сказал: ты была домом, а он захотел — пожар. Ну вот теперь у него пожар. Я — этот пожар. И если тебе от этого больно — значит, не отпустила.
Между ними повисла гробовая тишина. Лишь прибор рядом с кроватью Глеба пиликал, показывая ритм его дыхания.
Даша чуть наклонилась, посмотрела на спящего Глеба.
— Всё равно он никогда не перестанет помнить. Что я была настоящей.
— А я — реальная, — бросила Сюзанна. — Он дышит мной сейчас. Не тобой.
Даша ухмыльнулась, разворачиваясь на каблуках.
— Удачи вам. Вы, похоже, её очень скоро сильно захотите.
Дверь захлопнулась.
Сюзанна села обратно, медленно выдохнув.
Глеб не проснулся. Но с его губ слетело еле слышное:
— …Сюзанн…