тише.
Он очнулся под резкий запах антисептика и слабое гудение медицинского монитора. Глаза резало от яркого холодного света. Сначала Глеб не понял, где он — казалось, будто он находится в аквариуме, где воздух тяжелее воды. Дышать всё ещё было трудно, грудь болезненно сжималась, но в лёгкие наконец поступал кислород — тонкая трубка была закреплена у ноздрей. Он дёрнулся, хотел приподняться, но мышцы будто налились свинцом. Только глаза смогли дернуться вправо — на часах было без пяти семь.
И тут в коридоре раздались чёткие шаги. Дорогие туфли по линолеуму. Запах дорогого лосьона, нервный выдох.
В палату без стука вошёл главврач — мужчина лет пятидесяти, с суровым лбом, зализанными назад волосами и лицом, словно вырезанным из камня. Он был уже на ногах с самого утра — как всегда. И, как всегда, выглядел недовольным.
— Очнулись, Викторов, — холодно бросил он, вставая у изножья кровати. — Слава Богу, что не пришлось делать интубацию. Хотя по уровню вашей безответственности, следовало бы.
Глеб медленно повернул к нему голову, не отрываясь от кислородной трубки.
— Доброе утро, — хрипло выдавил он, еле-еле. — Вам бы кофе выпить сначала, перед тем как выть.
Главврач проигнорировал его сарказм и шагнул ближе, достал планшет и начал зачитывать:
— Тяжёлое химическое раздражение дыхательных путей. Угроза развития ХОБЛ. Хроническая гипоксия. После ночного приступа – риск отёка лёгких. И при всём этом — вы, Викторов, в два часа ночи пошли на балкон и закурили. В шесть утра медсестра нашла бычок под креслом. Вы в своём уме вообще?
Глеб чуть приподнял брови, тяжело сглотнул, но не извинился.
— Вы думаете, мне сейчас весело? Думаете, я себе тут шоу устроил?
— Нет, — перебил его врач. — Я думаю, что вы — идиот. И если ещё раз вас увидят с сигаретой, я лично выпишу вас под расписку. Хотите умереть — пожалуйста, но не в моём отделении.
Глеб повернул к нему голову медленно, очень медленно, с лицом, как у уставшего от всего человека. Ему и правда было плохо — каждый вдох будто стекло проходило по трахеям.
И всё же с ухмылкой, еле шевеля губами, выдавил:
— Вы... тут больше пиздите, чем лечите.
Главврач встал как вкопанный. Посмотрел на него с тем выражением, когда ты хочешь разорвать человека, но статус не позволяет. На вдохе сжал губы, на выдохе — опустил планшет.
— Отлично, — сквозь зубы сказал он. — Очень по-мужски. Тогда и лечитесь по-мужски. Без капризов. Без поблажек. И, может, не сдохнете до сорока.
Он развернулся и ушёл, хлопнув дверью.
Глеб закрыл глаза, откинулся на подушку и с хриплым смешком пробормотал:
— До сорока, говоришь… Мечты.
Дверь снова приоткрылась, но на этот раз тише. В проёме показался Кирилл. Чёрная футболка, джинсы, неизменная серьёзность во взгляде. Он медленно прошёл к Глебу, опустился на край кровати, молча осмотрел его с головы до ног.
— Ну ты, конечно, артист, — пробурчал он, скрестив руки. — Жив остался, и слава Богу. Но, если честно, в таком виде ты скоро сам себя похоронишь.
Глеб приоткрыл глаза, тяжело дыша.
— Доброе утро и тебе…
Кирилл, не улыбнувшись, продолжил:
— Если ты дальше будешь вести себя как хуй с горы — закуривать на балконе, сраться с врачами и плевать на всё — я тебя лично упакую в ребуху. Понял?
Глеб чуть приподнялся на подушке, не веря своим ушам:
— Чего? Куда?
— В ребуху, Глеб. Реабилитационный центр. Реабилитация, восстановление, закрытые палаты, строгий режим, никакой свободы, ни друзей, ни твоих этих… выкрутасов. Захочешь покурить — будешь нюхать воздух из окна. Захочешь поорать — запишут как вспышку. Там не лечат как тут. Там выживают.
Глеб хрипло засмеялся, прокашлялся, плюнул в салфетку и сказал:
— Ну и делать мне, блядь, больше нечего, как в дурку ложиться. Я тут чуть не сгорел, меня чуть не убили, а ты мне «ребуха, ребуха»…
Кирилл резко встал.
— Да потому что тебя либо закопают, либо ты себя сам угробишь. Посмотри на себя. Ты дышать не можешь, Глеб. У тебя лёгкие горят, ты кашляешь кровью! И ты всё равно прешься с сигаретой на балкон, как будто тебе двадцать и всё похуй.
Он перевёл дух, смотрел на Глеба снизу вверх, с жалостью и злостью одновременно.
— Сюзанна вон тоже вся переломанная, но держится. А ты? Ты если не встанешь и не начнёшь хоть что-то делать — хоть спортзал, хоть бег, хоть бросишь бухать и курить — мы тебя теряем. Понял?
Тишина.
Глеб отвернулся к окну. За стеклом тускло серел рассвет.
— Ну, — хрипло выдохнул он, — тогда, может, и правда… пиздец мне.
Кирилл молча постоял, потом мягче сказал:
— Нет, если захочешь жить — не пиздец. А если захочешь себя жалеть — да, тогда всё.
Он пошёл к двери, остановился на секунду.
— Подумай, Глеб. Пока ещё есть кому за тебя волноваться.
И ушёл.
Глеб остался один. Комната снова наполнилась тишиной. Только гудение монитора и собственное, тяжёлое, натужное дыхание.
Утро выдалось хмурым, как будто само небо следило за происходящим. Над городом тянулись серые облака, и моросящий дождь стекал по окнам старого подъезда. В квартиру Глеба входили люди в синих бахилах, резиновых перчатках, с камерами и черными чемоданами, как хирурги, готовые оперировать раны прошлого.
Следователь Харитонов — мужчина лет сорока с вечно недовольным лицом и сутулой спиной, первым перешагнул порог. За ним двинулись криминалисты, сканируя всё глазами: полки, столы, подоконники, шнуры, книги, ноутбук.
Кирилл стоял в дверях кухни, у стены, скрестив руки, и сжимал челюсти. Он молчал, как будто боялся, что любое слово окажется уликой. Рядом с ним Серёга — Слэм — наблюдал за каждым движением спецов, нервно щёлкая пальцами по поясу.
— Тут всё как будто застыло, — проговорил один из криминалистов, открывая ящик с бумагами. — Смотри, записи на китайском. Это он сам писал?
— Он... учился там, — коротко ответил Кирилл. — Раньше.
Они продолжали копаться. В ноутбуке нашли зашифрованную папку, в телефоне — странные голосовые, где Глеб говорил с кем-то, голос похож на Диану, но она как будто под другим именем. Флешка, найденная за батареей, оказалась заполнена видеозаписями с камер GoPro — в одной из них был пустой коридор и едва слышный женский смех на фоне.
Харитонов всё записывал. Молча. Без оценок.
— Теперь квартира Сюзанны, — сухо бросил он, — берём обе: и та, что была у неё до переезда, и ту, в которой она жила последние месяцы.
Дом Сюзанны был светлее. Чище. Как будто сама атмосфера была более аккуратной. Но когда начали открывать ящики, шкафы, коробки под кроватью — вылезло странное: газеты с заголовками о психиатрических клиниках, какие-то дневники с обрывками текста о «давлении» и «выходе», фотографии людей, которых никто не узнал.
— Это уже похоже на культ, — фыркнул один из оперативников. — Или очень больную голову.
Кирилл и Серёга переглянулись.
Когда следователь ушёл, Кирилл закурил прямо на балконе той квартиры и наконец заговорил:
— Слушай... — начал он, — ты же чувствуешь, что всё это не просто совпадения?
— Ага. Особенно флешка. Глеб никогда не ставил камеры. Он камеры терпеть не мог, — сказал Слэм и отвернулся к окну. — Но кто-то поставил.
— Думаешь, он что-то знал?
— Или боялся узнать. — Серёга посмотрел ему в глаза. — Мы не знаем, что он делал между турами. А знаешь, что ещё? В квартире не было ни одного письма от Дианы. Ни фотографии. Как будто он её вообще вычеркнул.
Кирилл загасил сигарету о подоконник.
— Он что-то скрывает. Я почти уверен. Но, чёрт, он не из тех, кто просто так паникует. Он копал вглубь.
— Слишком глубоко, — сказал Серёга.
Тишина нависла над ними, плотная, как дым. В этой тишине каждый из них начал чувствовать: правда гораздо мрачнее, чем они думали.