ноты безумия

Утро выдалось тягучим, будто время решило застрять в каком-то вязком пространстве. За окном лениво катились волны, солнце лишь едва касалось белёсых стен отеля, и всё вокруг дышало затишьем перед бурей. Глеб проснулся первым. Сон никак не хотел отпускать его, как будто сам организм отказывался просыпаться в этом странном городе, с этой странной женщиной. Он поморщился, выпрямился, прошёл в ванную, где всё выглядело так же, как вчера: стерильно, ровно, будто и не было вчерашней сумасшедшей ночи, телефонов, набережных и её бешеных вспышек. Он включил воду в раковине, взял гель, намазал щетину, и, наклонившись, начал бриться.
В этот момент что-то плотное и неожиданное сдавило ему горло. Он даже не сразу понял, что происходит — просто всё потемнело, и воздух начал ускользать. Галстук. Его собственный, тот, что лежал на чемодане с самого приезда. Руки рванулись к шее, он хотел закричать, но только захрипел. В зеркало перед ним отразилась Диана. Спокойная, холодная, с лицом, как будто она собирается не убить, а просто закончить уборку. В другой руке у неё была тряпка, пропитанная чем-то сладко-горьким. Она резко прижала её к его лицу, зажав нос и рот.
— Тише, милый, — прошептала она у самого уха. — Сейчас ты поспишь.
Глеб захрипел, его ноги стали ватными, руки ослабли, глаза закатились. Шум воды слился с диким гулом в голове, всё перед глазами поплыло и провалилось в вязкую, чернильную темноту. Его тело обмякло и рухнуло на кафель, как мешок с песком. Он уже ничего не слышал. Даже того, как Диана спокойно вытирает руки, выдыхает, берёт свой телефон и кому-то звонит.
Спустя несколько минут она уже тащила его через служебный коридор отеля. Глеб полусидел, полувисел у неё на плече, в спортивных штанах, слабо бормоча что-то невнятное. У чёрного внедорожника ждал мужчина в чёрной куртке — немногословный, с телосложением, как у вышибалы. Вместе они затолкали его на заднее сиденье, уложив горизонтально. Диана села рядом, вытерла лоб платком и снова набрала номер.
— Всё в порядке. Он у меня. Всё по плану.
Машина тронулась, выехала с заднего двора и покатила по трассе. Салон был пропитан лекарственным запахом, кондиционер работал на полную мощность, у Глеба дрожали руки. Он открывал глаза, но ничего не понимал. Всё было как в густом дыму. Он не осознавал, где он, кто рядом, куда его везут. В голове звенело, тело слушалось только наполовину.
Через несколько часов они уже въезжали в город, совсем не похожий на тот, где был курорт и пальмы. Здесь было пасмурно, асфальт мокрый, по обочинам стояли серые дома и редкие сосны. За высоким металлическим забором скрывалась клиника — современная, без вывески, с широкими стеклянными дверями и охраной на входе. Диана вышла первой, показала какой-то документ, ей кивнули. Мужчина с машины вытащил Глеба, тот попытался поднять голову, но снова завалился в бессознательное состояние.
Их встретили двое в белых халатах. Без вопросов, без удивления. Всё было заранее готово. Каталка, ремни, игла в вену. Глеба увезли по длинному белому коридору. Диана шла следом, не торопясь, как будто просто гуляла.
Глеб лежал в палате с белыми стенами и большим окном, за которым была только пустота и кроны деревьев. Медленно, почти незаметно, он начал приходить в себя. И хотя тело ещё не слушалось, а голова плыла, где-то внутри всё громче начинало звучать тревожное: что-то не так. Что-то очень не так.
И он ещё не знал, что этажом ниже, за дверью с кодовым замком, в соседней палате уже несколько дней лежит Сюзанна.

Глеб лежал на жёсткой койке, воздух в комнате был душным, пахло антисептиком и чем-то металлическим. Он только собирался открыть рот, чтобы позвать кого-нибудь, как в дверь бесшумно вошёл человек в белом халате. Его лицо казалось размытым, как будто покрытым пеленой. Он бормотал что-то на незнакомом языке — звуки тянулись, словно плелись в уши вязкими нитями.
— Что… — выдохнул Глеб, но прежде чем успел договорить, врач схватил его за руку и ловко воткнул шприц в вену. Всё поплыло.

Он пришёл в себя от лёгкого холода. Пол бетонный. Свет — один, дрожащий, тусклый, под потолком. Руки затекли — они были крепко связаны за спиной. Во рту — кляп. Рядом что-то зашевелилось. Он повернул голову — Сюзанна. Она тоже связана, лицо бледное, глаза закрыты.
Напротив, в кресле, развалившись, как актриса на съёмочной паузе, сидела Диана. Она не сразу заметила, что он пришёл в себя. Только когда Глеб замычал сквозь кляп, она подняла голову, затянулась сигаретой и ухмыльнулась:
— Ну наконец-то, солнышко. А то я уже подумала, не передозировала ли.
Она встала, потушила сигарету об край металлического стола и подошла ближе.
— Не дёргайся, Глеб. Сейчас расскажу тебе всё. Как ты стал нашей пешкой. Как ты сам шёл туда, куда мы тебя вели. Ты же всегда хотел быть в центре. Ну вот — в центре спектакля. Ты — главный герой. А мы — режиссёры. Всё началось гораздо раньше, чем ты думаешь…

Тусклый свет лампы под потолком лениво раскачивался, размывая очертания стен. Воздух в подвале был спертым, пах плесенью, сигаретным дымом и чем-то металлическим.
Сюзанна открыла глаза. Её лицо было бледным, губы пересохли. Попыталась пошевелиться — не вышло: руки связаны, во рту тугой кляп. Напротив, Глеб, бессильно склонив голову набок, едва дышал, но был жив. Через несколько секунд и он начал приходить в себя, поморщившись, как после глубокого сна, и попытался говорить, не разобрав, где находится.
— Ну, здравствуйте, — раздался женский голос, уставший и едкий, с сухим ехидством. — Как проснётесь, не забудьте поблагодарить нашего местного доктора-волшебника. Хотя, сомневаюсь, что вы что-то поняли из его болтовни на румынском.
Диана сидела в старом металлическом стуле, нога на ногу, в тени — только сигарета светилась в полутьме, оставляя тонкий след дыма. Она выглядела спокойно. Слишком спокойно.
— Сюзанна… Глеб. А ведь когда-то мы могли быть почти семьёй. Помнишь, Глеб, как ты говорил, что тебе нужен кто-то, кто будет тебя направлять? А потом появилась она, — взгляд скользнул по Сюзанне, — и всё покатилось под откос. Или, может, ты и не понял?
Она затянулась сигаретой, стряхнула пепел прямо на пол и продолжила, теперь медленно, почти интимным тоном:
— Знаешь, мне ведь потребовалось не один месяц, чтобы к тебе подобраться. Не поверишь, сколько пришлось притворяться. Да, телефон в той заброшке — мой. Я знала, что рано или поздно ты его найдёшь. Ты вечно лезешь туда, где тебе быть не положено.
— Я подбросила его специально. В нём как раз была та самая переписка. Рабочая. С наводками, с людьми, которые помогали мне. Я дала тебе удочку — и ты клюнул, как мальчишка.
Она встала и медленно подошла ближе. Сигарета дымилась между пальцами.
— А теперь давай откроем карты. Тебе, Глеб, никогда не стоило доверять Паше. Да-да, я знала, что он тебя прикрывает. Именно поэтому мне пришлось подстроить, будто его "забрали". Он, разумеется, никуда не делся. Просто… пришлось его напугать. Через его семью. В полиции у меня тоже есть свои уши, и ты зря надеялся, что тебя там кто-то прикроет. Не в этот раз.
Она прошлась мимо Сюзанны, остановилась у ржавого стеллажа, на котором валялись аптечные ампулы.
— И ты, Сюзанна… Ты ведь думала, что всё это — просто работа? Песня? Контракты? Ты даже не подозревала, в какую игру попала. А зря. Я наблюдала за тобой с первого дня. Твоя слабость, твоя наивность… всё это раздражало. Ты же не знала, зачем тебя поставили в эту группу, да?
Она усмехнулась и ткнула пеплом в пол, придавив его каблуком.
— Потому что ты была приманкой. Ты должна была вытеснить меня из его жизни. А он должен был начать тебя защищать. Заботиться. Привязываться. И вот вы здесь. Привязанные — буквально.
Она выдохнула. Лицо вдруг стало резким, почти злым.
— А теперь слушайте меня внимательно. Всё это — не просто месть. Это… порядок. Это возвращение власти. Ты, Глеб, слишком долго думал, что управляешь своей жизнью. Своими концертами, своим имиджем, своей "карьерой". Ты просто марионетка. И я, наконец, обрезаю тебе нити.
Она присела прямо перед ним, пристально вглядываясь в его глаза.
— Твоя ошибка была в том, что ты начал сомневаться. Что ты вообще заподозрил что-то. Ты должен был просто писать музыку. Просто подчиняться. А ты решил быть героем. А герои, как ты знаешь, умирают первыми.
Она встала, вытерла руки влажной салфеткой, как хирург после операции, и сказала, уходя:
— Отдохните пока. Потом мы начнём с вами работать. У нас впереди ещё много откровений. И, возможно… одна последняя песня.
Громко хлопнула тяжёлая дверь. Погас свет.