слабый человек.
Он не знал, где оказался.
Слишком тёмная комната. Пахло плесенью, кошачьей мочой, потом и дешёвым куревом. Пол — липкий. Кто-то кашлял за шторкой. Где-то тихо тикала настольная лампа без абажура. Свет резал глаза.
Глеб лежал, прислонившись к стене, держал пластиковый стакан с чем-то мутным. Он не спрашивал, что это. Рядом — блистер пустых таблеток. Его собственные, выписанные в клинике. Те самые антидепрессанты. И ещё что-то, оставленное кем-то в этой комнате.
Он мешал их с алкоголем и синтетикой, которую подсунул парень с сальными волосами и лицом, сожжённым кислотой.
— Сюда все приходят, когда хотят исчезнуть, — сказал кто-то.
— Я не хочу исчезать, — прохрипел Глеб.
— Тогда ты не туда пришёл, брат.
В углу сидел мужик. Он молча кололся прямо в пах — дрожащими руками, сжав зубы. Рядом — ржавая кружка, в ней шприцы. Он даже не посмотрел на Глеба. Уже был в другом мире.
Но хуже всего был мальчишка. На вид — четырнадцать, может пятнадцать. Он был худой, с острыми плечами, в тёмной толстовке. Сначала просто сидел, опершись лбом на колени. Потом начал трястись. Потом — захрипел. Никто не подошёл.
Глеб смотрел, как он тихо умирает. Глаза мальчика остались открытыми. Белёсые, стеклянные. Он не успел сказать ни слова. Только в конце что-то прошептал. Может, “мама”. А может, имя кого-то, кто однажды его бросил.
Глеб не выдержал.
Он выскочил наружу. Прямо босиком, в майке и чёрной куртке, пропитанной потом и табаком. Воздух хлестнул по лицу. Голова раскалывалась. Всё тело ломило. В ушах — звон. В сердце — паника. Он побежал. Не зная куда. Словно инстинкт выталкивал его из этого ада.
И только потом — когда он упал в каком-то тупике между домами, под мусорным контейнером, — он заплакал. Без звука. Только дыхание вырывалось рваным облаком, пока из глаз текли тёплые слёзы.
Он вспомнил Сюзанну. Её голос. Её запах. Её ладонь. Всё это теперь было мёртво. Он чувствовал себя как тот мальчик. Маленьким. Брошенным. Ненужным.
— Вставай, нарик, — хриплый голос пронзил бессознательное состояние.
Глеб открыл глаза. Над ним стоял полицейский в форме, с каплями дождя на кителе и фонариком в руке. Лицо суровое, но не без выражения усталой жалости.
— Что... — Глеб закашлялся, запах мусора резанул по горлу. — Где?..
— Ты где валяешься, слышь. Под помойкой. С тобой был труп ребёнка, у тебя — таблетки и ампулы в кармане. Хватит, поехали.
Он даже не сопротивлялся.
Автозак, жёсткий пластик сидений. Голова моталась в ритм московских ям. Его тошнило. Он держался за живот. Всё дрожало. Пальцы — как чужие.
В участке было тепло. Слишком.
Он сидел на скамейке, с растрёпанными волосами, синяками под глазами и надорванной майкой. На лбу — пластырь, когда-то упал. Рядом — хохочущий дежурный.
— И чё ты говоришь, как тебя звать?
— Глеб Викторов, — прохрипел он, — «Три дня дождя»… Я… я певец. Меня знает полстраны. Позвоните Кириллу… ну, Кирилл — продюсер. Или Серёге Слэму. Или...
— Братан, — перебил дежурный, сдерживая смех, — у нас тут каждый третий — или Иисус, или Элвис. Один говорит, что он вообще дух Кобейна.
— Я серьёзно, — Глеб стиснул зубы, — вы что, не узнаёте?
— Узнаю, узнаю, — кивнул дежурный, — я тоже продюсер. В свободное от смен время. Ладно, «звезда», сиди тут, сейчас тебе адвоката с Луны вызовем.
Глеб завыл. Настоящим звериным голосом. Не потому что обидно. А потому что стыдно. За то, как низко он упал. За то, что потерял всё. И даже теперь — не может ни остановиться, ни начать сначала.
— Мне к капитану Сытову, у меня повестка, пропуск оформлен, — раздражённо говорил высокий парень с чёрным рюкзаком за спиной. — Алло, вы глухие? Меня сюда вызвали!
— Сытов в отпуске, оставь бумажку и жди, — буркнул дежурный, не отрываясь от ТикТока.
— Да вы издеваетесь! Я ехал два часа сюда через весь город, а вы...
Голос парня прервался. Он вдруг посмотрел в сторону скамейки, в дальнем углу комнаты. Там, съёжившись, будто побитая собака, сидел Глеб. Неопрятный, с впалыми глазами, синими губами и взглядом, в котором не осталось ничего, кроме боли.
— Эм... — Паша моргнул. — Это… это что, Глеб Викторов?
Дежурный фыркнул.
— Ага, и я — Оксимирон. Только без рифмы.
Паша осторожно подошёл ближе.
— Глеб?.. Это… ты?
Глеб повернул голову слабо, будто бы из последних сил. Его губы едва шевельнулись.
— А ты кто?..
— Паша. Я… я на каждом концерте был. Даже с Питера в Сочи ездил, помнишь? Баннер на сцене был: «Сохрани себя». Это я. Ты тогда кивнул мне. Помнишь?
Глеб закрыл глаза. Он кивнул. Почти незаметно.
— Боже, — выдохнул Паша. — Ты… ты чего тут? Что случилось?
Глеб с трудом сжал кулаки.
— Я потерял телефон. Меня приняли за нарика… я… не могу, Паш. Просто не могу больше…
Паша быстро полез в карман, достал телефон, пролистал контакты.
— Ща, подожди, я знаю, кому звонить… Кирилл, да?
Он протянул телефон Глебу. Тот прижал его к уху с дрожащими пальцами.
— Алло? — сипло. — Кирилл… это я.
Пауза. Потом из динамика — крик.
— ГДЕ ТЫ, ЧЁРТ!? Я ВЕСЬ ГОРОД ОБЪЕХАЛ!
— Прости… прости, брат…
Глеб плакал. Прямо в трубку. Беззвучно, как будто из него выжали последние капли живого.
Через пять минут Паша что-то подписал у дежурного. Глеба отпустили «под расписку».
Они вышли на улицу. Было сыро, ветер гнал по асфальту мокрые листья. Паша накинул на Глеба свой худи.
— Пойдём, я знаю одно место. Там тепло, и чай наливают бесплатный. Расскажешь, что случилось, если захочешь. Или просто помолчим.
Глеб кивнул. Он не знал, кто такой Паша, откуда он, почему вообще пришёл в этот момент… Но впервые за долгое время ему стало немного не одиноко.
Они сидели в тёплой, полутёмной кафешке у станции метро. Вокруг пахло несвежим кофе, пиццей из микроволновки и чем-то приторно-сладким. За окном шумела весенняя Москва, но за этим столиком время будто остановилось.
Паша сделал два глотка чая, потом поставил кружку и посмотрел на Глеба.
— Хочешь рассказать?
— Нет, — выдохнул тот. — Но, наверное, должен.
Он молчал минуту, может, больше. Смотрел в стол, как будто пытался найти в трещинках на пластике ответ.
— Меня... сломали, Паш. Я не знаю, что делать. Я только хотел… просто писать музыку. Просто жить. Но всё ушло. Люди, которых я любил, исчезли. Кто-то умер. Кто-то... предал. Кто-то… просто не смог остаться рядом.
— Сюзанна? — осторожно спросил Паша.
Глеб кивнул.
— Я поехал к ней. Вроде бы даже почти с улыбкой. А там… сказали, что её больше нет. Я не знал, как дышать после этого. Как идти. Я просто сел в баре и начал мешать всё, что попадалось под руку. Хотел забыться. Хотел… раствориться. Очнуться в аду, чтобы понять, что всё это просто кошмар.
Паша тихо молчал. Его лицо стало серьёзным.
— Я не знаю, как помочь, но я рядом, понял?
— Зачем тебе это? — вдруг спросил Глеб. — Я никто. Осколок.
— Нет, — ответил Паша твёрдо. — Ты часть моей жизни. Твоими песнями я держался, когда у меня отец умер. Когда мать орала. Когда я хотел спрыгнуть с чердака. Ты вытащил меня. Пусть ты и не знал. Сейчас моя очередь.
Раздался звонок. Паша ответил и кивнул:
— Да, он со мной… Всё нормально. Адрес скинул.
Минут через десять в кафе влетел Кирилл — взлохмаченный, на эмоциях, с глазами, полными тревоги. Увидев Глеба, замер, потом быстро подошёл и молча сжал его в объятиях.
— Ты, сука, жив… — прошептал он. — Слава богу.
Кирилл достал из кармана пачку денег и сунул Паше.
— Спасибо, брат. Ты не представляешь…
— Мне не надо, — смутился Паша. — Я просто помог…
— Возьми, — перебил Глеб. — Но… можно, ты мне дашь свой номер?
Паша удивился, но достал ручку и салфетку, написал цифры.
— Конечно. Если что — звони. Хоть ночью.
Глеб сжал листок в кулаке, словно он был спасательным кругом.
— Спасибо, Паш.
И впервые за последние дни его голос не дрожал.