перестань.
Глеб вернулся в квартиру Евы ближе к вечеру. Под глазами — тени, на лице — безмолвная усталость. Он застал Серафима и Кирилла, сидящих на кухне. Те переглянулись, как только он переступил порог, и хотели было начать очередную нотацию, но он поднял руку.
— Хватит. Всё. Я сделал, что хотел. Теперь мы возвращаемся.
— Глеб... — начал Кирилл.
— Нет, слушай меня. Я устал прятаться. Устал от себя. Надо возвращаться. Концерты, тексты. Изба в конце концов. Мы живы — значит, должны делать то, ради чего живём.
Они молчали несколько секунд. Первым усмехнулся Серафим, хлопнув Глеба по плечу:
— Ну, и в кой чёрт тебя носил? Поехали.
Москва встретила их сыростью и пыльными окнами машины такси. Глеб сидел с закрытыми глазами, пока знакомые улицы не начали по очереди прорастать сквозь стекло. Ему было больно — каждый поворот позвоночника отзывался глухим звоном в голове, но внутри вдруг появилось странное тепло. Как будто всё не зря.
Он вышел из машины прямо у подъезда. Не знал, зачем приехал именно сюда. Может, просто хотел... увидеть. Убедиться, что всё ещё может дышать.
Её дверь открыла Эвелин, изумлённая, но с мягкой улыбкой:
— Она на кухне. Я... не буду мешать.
Глеб вошёл в комнату. Диана сидела у окна с кружкой чая. Увидела его — и встала так резко, что чуть не уронила чашку.
Они смотрели друг на друга секунду, две. Потом — шаг. Один. Второй.
И они обнялись.
Это был не просто жест. Это была тишина, в которой два поломанных человека говорили всё, что не могли сказать словами. Он закрыл глаза, уткнувшись в её волосы, а она прижалась щекой к его груди. Вдох. Выдох. Сердце снова билось.
Диана сделала чай, поставила на стол плитку горького шоколада и укрылась пледом. Глеб не стал садиться напротив — просто молча опустился рядом, плечом к плечу. Некоторое время они оба молчали. За окном мела ранняя московская весна, холодная, настырная, будто не хотела отпускать зиму.
— Я скучала по тебе, — тихо сказала Диана, не глядя. — Хотя сама не понимаю, по какой именно твоей версии.
Глеб усмехнулся и склонил голову.
— Я даже не уверен, есть ли какая-то моя «версия», которая настоящая. Всё как будто по частям. Тут один, там другой.
— А здесь кто? — она повернулась к нему.
Он выдержал её взгляд.
— Тот, кто просто хочет, чтобы его не боялись. Даже если он сам себя боится.
Диана чуть сжала его пальцы. Они долго говорили — о будущем, о песнях, о гитаре в старом клубе, о том, как она заваривала ромашку для подруги. Он слушал, иногда кивал, иногда отпускал в сторону полушутки. Но внутри не отпускало чувство — будто он её обманывает. Не словами, а молчанием. Он не рассказывал про Сюзанну. Ни слова о Даше. Ни намёка на страх, сжимающий горло ночами.
Они легли в обнимку под тонким покрывалом. Глеб долго не мог уснуть, уткнувшись в её волосы, вдыхая её запах — как якорь в реальности. Наконец, усталость победила.
И тогда пришёл сон.
Он стоял в коридоре больницы. Пусто. Свет моргает. На полу — красные следы, будто кто-то тащил тело. Он идёт, медленно, будто через воду. Двери палаты открываются сами.
На белой кровати — Сюзанна. Бледная. Без движения. Только глаза раскрыты и смотрят прямо на него.
— Почему ты ушёл, Глеб? — говорит она, не шевеля губами.
Он не может двинуться. Руки к коленям прибиты. Он будто прирос к полу.
— Я не ушёл, — шепчет он. — Я просто...
Сюзанна встаёт. Прямо с каталки. Глаза налиты кровью, рот будто порван в улыбке.
— Ты всегда просто... всё разрушаешь.
Она идёт к нему. Медленно. И с каждым шагом — свет становится темнее. Пол коридора трескается. Стены плывут. Она подходит вплотную.
— Ты же говорил, что я важна. А теперь ты с ней, да?
Глеб пытается закричать, но не может. Воздух — как глина. И тогда она хватает его за шею.
Он просыпается в темноте, с резким вдохом. Грудь сдавлена. Диана рядом. Спит. Не чувствует, не слышит. Он медленно вылезает из-под одеяла, садится на край кровати. Лицо в холодном поту. Он берёт рубашку, накидывает, выходит на балкон и закуривает.
Ночь. Тихая. Только звуки Москвы и дрожащие пальцы.
Я всё ещё не справился…
Утро выдалось светлым.
Сквозь занавески пробивалось мягкое солнце, от которого Глеб зажмурился, потом долго лежал, не двигаясь. Он чувствовал тяжесть — в теле, в голове, в груди — но впервые за последнее время это не была боль. Скорее… ожидание. Как будто внутри него медленно копилось что-то важное. И он знал, что сегодня — день, когда он должен её увидеть.
Он встал, накинул худи, сварил кофе, машинально проверил список задач в телефоне. Одна. Только одна.
Клиника. Сюзанна.
Он даже побрился, впервые за неделю. Под глазами — фиолетовые круги, кожа бледная, но он не выглядел совсем разбитым. Он хотел быть человеком. Он хотел, чтобы, если вдруг она очнётся, она увидела не пустую оболочку, а того Глеба, которого она знала.
Такси везло его медленно.
Он нервничал. Сжимал руль кресла, потом доставал из кармана жвачку, потом курил у входа. Над входом в здание висела аккуратная табличка: Центр нейроинтенсивной терапии и восстановления. Всё казалось слишком чистым, правильным. Как будто смерть тут невозможна.
На ресепшене — женщина в белом. Улыбка. Потом — легкое смятение, затем деловое лицо:
— Как вы сказали, фамилия?
— Миллер. Сюзанна Миллер. Я её… Я просто…
— Подождите минутку.
Она вбивает что-то в компьютер. Глеб смотрит на её пальцы. Они слишком медленные. Ему уже не нравится это ощущение. Потом женщина замолкает. Убирает руки с клавиатуры.
— Простите. Вас должны были уведомить. Пациентка… Пациентка Миллер скончалась вчера ночью. Была техническая неисправность оборудования. Мы… очень сожалеем.
Мир внутри Глеба треснул.
— Простите… что?
— Она умерла. Сожалеем.
— Вы… нет. Вы не понимаете.
— Господин Викторов…
— Вы что, издеваетесь? Нет! Вы должны… Она… я только… я СЕГОДНЯ должен был к ней… СУКА!
Он отступает от стойки. Голова звенит. Сердце бьётся быстро, потом — глухо. Ноги словно проваливаются в пол. Глеб не помнит, как оказался на улице. Только слышит гудки машин, шум города и собственное дыхание, сбивчивое и злое.
Он идёт. Не зная куда.
Потом — бар.
Какой-то тёмный, полуподвальный. Глухая дверь, запах перегара и дыма. Он садится за стойку, ничего не говоря. Бармен молча подаёт. Первая рюмка. Вторая. Дальше — всё плывёт.
Он не чувствует лица. Только странное давление на груди, как будто кто-то сжал его сердце и не отпускает. Он вспоминает, как Сюзанна спала, свернувшись клубком. Как вдыхала его запах, когда прижималась ближе. Как смеялась, уронив мороженое. Всё это — кадры, которые режут внутри.
Он достаёт телефон, хочет кому-то написать. Кириллу? Еве? Диане?
Нет. Он кладёт телефон на стойку. Потом роняет его. Потом уходит в туалет, захлопнув за собой дверь. В зеркало он не смотрит. Просто… выходит из заведения через чёрный выход.
И исчезает.
Телефон остаётся на барной стойке. Зарядка — 4%. Кирилл названивает. В панике. Ева — пишет. Ноль реакции. Глеба нет. Он растворился в городе, как дым от сигареты, как тень от лампы на углу улицы.
Где он — никто не знает. Ни сегодня, ни завтра. Он просто ушёл. Слишком тяжело. Слишком больно.
А где-то, за сотни километров, в охраняемой комнате одной закрытой клиники, в полутьме, один аппарат показывает слабый ритм сердцебиения. Сюзанна жива. Но кто-то сделал всё, чтобы Глеб об этом не узнал. Пока.