прошлое.
После разговора с Дианой Глеб долго сидел на скамейке напротив клиники, сжимая в кармане бумажный рецепт и пластиковую карту с адресом ближайшей аптеки. Он не хотел идти. Не хотел ничего делать. Хотел исчезнуть.
И в этот момент в голове всплыло: Даша в Питере.
Он вспомнил, как Кирилл между делом пробросил это месяц назад, когда обсуждали гастроли. Тогда Глеб только отмахнулся. Сейчас — это зацепилось в сознании, как крючок.
Они с Дашей развелись не из-за измены. А из-за любви — болезненной, внезапной, нелепой. На собственной свадьбе, между тостами и фотосессиями, он впервые по-настоящему влюбился в Анжелу, подругу Даши. Всё сгорело быстро и ярко: страсть, скандал, отъезд Анжелы. Потом были попытки вернуть Дашу. Потом снова Анжела. Потом снова Даша. Цикличность, от которой тошнит.
Он позвонил.
— Алло?
— Глеб?
— Я в Питере.
— …
— Можешь встретиться?
Ответа не последовало. Только глухой выдох. Потом — короткое:
— Приезжай.
Её квартира была всё такой же. Тёплой. Чистой. Пахнущей какао и лавандой.
Она открыла в халате. Волосы растрёпаны. Лицо спокойное.
— Ты всё ещё пьёшь с сахаром? — спросила она на кухне, ставя чайник.
— Нет, бросил.
— Я — нет.
Они говорили долго. Он рассказывал про Сюзанну, про таблетки, про Диану, про всё. А она просто сидела напротив, слушала и молчала. В какой-то момент он замолчал и уткнулся лбом в её ладони.
— Мне кажется, я схожу с ума, — прошептал он.
— Ты просто устал. — Её голос был почти нежным.
Он поднял глаза. Их взгляды встретились. И в этом взгляде не было ни прощения, ни злости — только усталость, привязанность, одиночество. Что-то древнее, что-то такое, что знало его насквозь.
Он не сопротивлялся, когда она медленно потянулась вперёд.
Она молча подошла, взяла его за руку и медленно повела за собой.
Он знал эту дорогу наизусть — каждую трещину на паркете, каждую затяжку на шторах в её спальне.
Только теперь всё казалось другим. Глуше. Глубже. Без слов.
Он коснулся её плеч, и она вздрогнула.
— Уверена? — прошептал он, зная, что это и глупо, и поздно.
Она не ответила. Только потянулась к нему, сама, будто спасалась.
Поцелуи были не страстью — отчаянием.
Одежда падала на пол так, будто они оба хотели скинуть с себя всё: прошлое, вину, боль.
Он трогал её, как в последний раз.
Она царапала ему спину, как будто боялась, что он исчезнет.
В их движениях не было торопливости. Но и нежности тоже.
Была тяжесть — накопившаяся за годы. Привычка, злость, привязанность.
И в какой-то момент он не выдержал — прижался лбом к её плечу и, не сдержавшись, всхлипнул.
Она ничего не сказала. Только обняла крепче.
И в этом объятии он почувствовал — не прощение, не любовь.
Пустоту.
Утро накрыло комнату блеклым светом. Никакой романтики — только серое небо за окном и тишина, от которой звенело в ушах. Даша спала на спине, одна рука свисала с кровати. Её волосы спутались, а макияж давно остался на подушке.
Глеб открыл глаза и долго лежал, уставившись в потолок. Он чувствовал, как ноет спина — не от боли, а от напряжения, которое скапливалось в теле уже месяцами. Его грудь сдавливало что-то чужое и холодное.
Он сел на край кровати. Посмотрел на неё. Хотел что-то сказать. Хоть что-то. Но слова застряли в горле.
Он оделся молча. Медленно, как будто каждое движение нужно было согласовывать с совестью. Куртка, ботинки, рюкзак через плечо. Всё — как будто он просто пришёл переночевать. Как гость. Как беглец.
Даша не проснулась. Или сделала вид. Он смотрел на неё ещё пару секунд, потом повернулся и вышел. Дверь за его спиной щёлкнула почти беззвучно.
На лестнице пахло сыростью. За окном моросил дождь. Глеб натянул капюшон, засунул руки в карманы и пошёл — без маршрута, без цели. Только бы идти. Только бы не обернуться.
Утро в Петербурге выдалось сырым, как и всё, что касалось Глеба в последние недели. Он брёл по Литейному, сгорбившись под тяжестью чёрного пальто, и не чувствовал ничего, кроме ноющей боли в спине и тумана в голове. Город казался глухим, и только ветер теребил волосы, напоминая, что он всё ещё жив.
Он свернул в маленькую кофейню у перекрёстка — хотел просто согреться, дотянуть до следующей сигареты. Внутри пахло жжёными зёрнами и чем-то сладким. Он встал в очередь, сунул руки в карманы, и взгляд его случайно зацепился за фигуру у окна.
Сначала он не поверил. Потом — понял.
Анжела.
Та самая. Та, с которой всё началось и ничего не закончилось. Та, из-за которой рухнула его первая настоящая любовь, та, после которой он стал... ну, собой сегодняшним. Она сидела с чашкой в руках, в бежевом пальто, с собранными волосами, но её глаза — те самые — узнали его мгновенно.
Она поднялась медленно, будто знала, что он подойдёт.
— Не ожидала, что ты всё ещё жив, — сказала она вместо приветствия. Голос был хриплым, грубым. — Или хотя бы прилично выглядишь. Хотя, чёрт, даже этого не дождалась.
Глеб остановился в двух шагах. Он не был готов. Он вообще ни к чему не был готов с тех пор, как Сюзанна оказалась между жизнью и смертью.
— Я не знал, что ты здесь, — выдохнул он.
— А ты вообще когда-нибудь что-то знал? На своей же свадьбе — влюбиться в меня. Классика. А теперь — возвращаешься к Даше, потому что она единственная, кто не пнул тебя в лицо?
Он сжал челюсть, пытаясь держаться.
— Я не за этим пришёл.
— Да ты вообще никуда не приходишь по делу. Всегда бежишь. От себя, от последствий, от женщин, которые тебя любят.
Он хотел что-то сказать — оправдаться, может быть, или просто уйти. Но она уже стояла рядом.
— Ты никогда никого не любил, Глеб. Ни меня. Ни Дашу. Ни даже себя. С тобой невозможно быть — потому что ты всё разрушаешь. Каждую. Чёртову. Душу.
Он молчал.
— Знаешь, что самое поганое? — продолжала она уже тише. — Я тебя по-настоящему любила.
Он поднял глаза, встретился с ней взглядом. И сказал почти беззвучно:
— А я тебя — нет.
Анжела побледнела, но не отвела взгляда. Подошла почти вплотную.
— Если ты снова приблизишься к ней... хоть на шаг. Я не прощу. Потому что в этот раз ты её добьёшь. Она и так на грани. А ты — вирус.
И всё. Она развернулась, оставив запах духов и тяжёлый осадок. Глеб остался стоять среди кофейни, будто вырезанный из мрамора. Только пальцы дрожали.
Он достал сигарету. Не закурил. Просто сжал в кулаке и выдохнул, словно впервые за долгое время:
— Я знаю.